Предел Чандрасекара.

Оплати по счетам, — дальше дело за

автостопом.

Твои планы на жизнь, твоя вера в людей —

зеро.

Купив фен у барыги, скорее к вокзалу топай,

И херачь из горла разведённый спиртягой

ром.

Этот мир заебал, даже марки его не красят—

Твой состав сходит с рельс, над бухим

машинистом — нимб.

И, чтоб к раю добраться — задорнее

улыбайся,

Когда ангел в погонах попросит пройти за

ним.

Его квартира не разрушена. Она просто... Оставлена. Так, словно он бросил все и в срочном порядке уехал куда-то далеко и надолго. Толстый слой пыли на поверхности сгущал и без того вязкий воздух, некоторые вещи испортились, словно поняли, что ими уже не воспользуются. Не в ближайшее время. Здесь не было все... Слишком плохо. В эпизоды острой депрессии Дазай обладал поразительным навыком – даже от еды он отказывался, и потому упаковок от доставки или грязной посуды в раковине было не так много. Осаму глубоко вздохнул, стоя посреди комнаты и рассматривая быдлам, который неутешительным грузом предстал перед глазами, напоминая о его недавнем “воскрешении”. Он знатно перерыл завалы этой квартиры, чтобы предстать перед Мори и, в первую очередь, перед университетом, в надлежащем виде. Нужно было создать на себя нужное впечатление, и Дазаю пришлось отодрать себя от кровати без остатка, обмякнуть в руках этой реальности и поддаться ей, не зная, что она с ним сотворит. Шкаф был вывернут, одежда примерно одних и тех же оттенков неутешительным комком на полу, у изножья кровати, на стуле – все это напоминало цветные перепутанные кишки. Он горько скривился от такой ассоциации и закрыл глаза, надавливая пальцами на веки, чтобы сконцентрироваться на немного других вещах. Мысленно поделив комнату на сектора, пришлось взяться за работу. Мысль не “надо убрать”. Скорее, “слишком много”. Дазай задыхался в этом сборище вещей, которые вылезали перед замыленным взглядом, куда бы ты ни повернул головы. Это раздражало, неплохо выбивало из колеи, словно все думы Осаму были на самом деле осязаемы, и он искал местечко, куда может водрузить их неутешительный груз. А вся дрянь, вроде грязных футболок или прочего мусора, занимала собой горизонтальные поверхности и мешала. Ужасно давило на мозги. Осаму нахмурился и, первым делом, сделал самое простое. Он отдернул тяжелые плотные шторы, и тут же отвернулся, зажмурившись так, что на слегка горбатом носу собрались складки. Холодное солнце ужасно резало глаза, обдавало лицо мнимым теплом и освещало танцующую в воздухе комнаты пыль, заползая в самые тайные уголки этого лежбища тоски и пристанища человеческой боли. Обратно штор не закрывает, как бы ни хотелось. Он выбирает одну точку. Для начала. Выбор пал на письменный стол – почти самое ходовое и нужное сейчас, раз он собрался по-настоящему вернуться к учебе в университете, а не просто делать вид, что он все еще существует в списках студентов. Так, для галочки. Дазай практически сметает все вещи со стола без разбора, прямо на пол, и находит под рукой ведерко с водой, средством, и плавающей там тряпкой из микрофибры. Выжимает ее одной рукой от излишней влаги и проводит по столешнице. Темный дуб становится светлее. Пыль ударила в нос своим застарелым запахом. Дазай снова поморщился, но зафиксировал и продолжил. Каждое его действие родит небольшой кусочек чистоты. Это немного ослабляет резинку, которая сдавливала его мозг в кашу все последнее время. Из всех скинутых вещей на стол возвращается только такой же пыльный, полупустой ежедневник, пара ручек (то, что они все еще пишут, он проверил прямо на своей коже), учебник по квантовой физике с закладкой и болванчик в виде собаки, которая остервенело качала головой на каждое движение извне. Последнее было подарком Чуи Накахары. Кажется... На Рождество? Возможно. Обескровленные губы тронула ласковая улыбка. Осаму хмыкнул и на этот раз его руки опустились, прежде чем он присел на край продавленного матраца. Он не заставлял себя делать сразу все. И не ругал, даже, если силы резко кончались от одного бессмысленного жеста или движения. Это сложно. По-настоящему трудно уговорить себя, а потом встать и быть уверенным, что твои ноги не подогнуться так предательски, не выдержав вес собственного тела. Ни в чем он не уверен и ни во что давно не верит. И это что-то съедает его изнутри, и он не хочет давать ему имен. Просто смиряется. Сидит на полу в горе мусора, переводит дыхание, смотрит на серовато-синее небо за окном и встает рывком, сразу же ища опоры в кровати или стуле. Когда он изначально закончил со своей спальней (по крайней мере, теперь она выглядела, как обычная жилая комната), потом стало проще. Особенно надолго он застыл на кухне. Пребывая в позе цапли, уперев стопу в колено другой ноги, он особенно тщательно намывал старую посуду. В голове безостановочно играла музыка Nautilus Pompilius, хотя он уверен, что никаких песен в последнее время не слушал. По крайней мере, целенаправленно. Меланхоличный мотив въедался в корку сознания и заставлял произносить отдельные слова вслух каждый раз, когда чистая и мокрая тарелка водружалась в сушилку, чтобы стекла вода. Потом он натирал их до скрипа, чтобы после спрятать в навесной шкаф. Руки слегка огрубели – он не додумался воспользоваться специальными перчатками, чтобы моющее средство и прочая химия для уборки никак не повредила его кожу. Осаму как раз сдирал пальцами раздражающую толстую мозоль на ладони (дурная привычка), когда снова предстал перед постелью в своей комнате. Хотелось свалиться в нее лицом, но, вместо этого, он одним движением сдернул постельное белье и скомкал его, намериваясь сменить. Это было последним штрихом. Расстелить новое покрывало и сменить наволочку на подушке, прежде чем распахнуть окно и впустить в квартиру свежий воздух. Дазай вдохнул спертый, пряный от гниющей листвы воздух так глубоко, что почти подавился. И правда. Это был финиш, конец, пусть никакого триумфа и ярых фанфар он не чувствовал и не видел. Рука сама тянется за телефоном, который он совсем не заряжал последние два дня.

“ Я убрался в квартире. Полностью.”

Ему было будто бы жизненно необходимо сообщить о своем достижении хотя бы Мори. Словно это придало бы веса этому событию, заставило бы в себя поверить. Осаму скривился от своей детской наивности: вот, ему снова пять, и он вынужден каждый раз оборачиваться на взрослых, чтобы убедиться в реальности происходящего. Отвратительное сравнение. Он опускается на чистую кровать и зарывается пальцами в спутанные волосы, прикрывая глаза. Массирует прохладными подушечками пальцев кожу головы, и это иррационально стимулирует поток умных мыслей к воспроизведению в его черепной коробке. Что-то умное все еще там живо, и за этот шанс бьется, захлебываясь в гнили и выныривая на поверхность, пытаясь не потонуть снова. Нужно будет вытащить Тачихару Мичизу на прогулку, заодно немного изменить свой гардероб – рыжий друг уже обмолвился о том, что Осаму словно вылез с прошлого века. Или, по крайней мере, с того года, когда были популярны DVD-диски и блоги на reddit. Преподаватели говорили, что Дазай обязан сдать те часы, что он пропустил, так самовольно исчезнув. И... Он глубоко вздохнул, надавливая подушечками ладоней на глаза и снова рывком поднялся, так, что от резкой смены координат ему стало тошно. Пришлось срочно осознавать свое положение в этой плоскости, прежде чем его цепкие пальцы схватили блокнот на краю стола. Ежедневник. Ему нужно все это записать, иначе его голова взорвется. Полцарства, за твою улыбку! Всё сердце, за твою ладонь! О, протяни и сердце тронь.. Скажи, похоже чуть, на рыбку? — На золотую и немую? Молчишь ты милый, как.. бамбук. Стихи растут, в саду разлук.. Тебя я.. к смерти, чуть ревную. Он начинает делить день. Не жестко, просто проявляет инициативу, оставляет за собой якоря структуры, которая дает мнимую опору, которой даже можно пользоваться. Утро: вода, лицо, открыть шторы. День: сделать хотя бы что-то, не обязательно важное для общества. Вечер: не сидеть в темноте. Алгоритм, поделенный на три основных части и редко имеющий небольшие объясняющие подпункты, направления, которые пугали, но помогали не сидеть на месте и не гипнотизировать одну точку пространства часами. У него не всегда получается сделать даже тот скудный минимум, о котором он пишет. Но хотя бы попытка что-то изменить – уже результат его бесчисленной, глубокой работы над собой. Мори говорит, что он молодец. Значит, это и правда так. Дазай часто думает об этом, когда ходит. Просто... Ходит. По городу. По выученным маршрутам и резко сворачивая, находя для себя новые дороги. Презирая любой общественный и не только транспорт, Осаму предпочитает вертеть Землю собственными ногами, находя и в этом выгоду для себя. Он читает вывески и, с недавних пор, мысленно дает им оценку. Оценивает по нескольким критериям: цветам, яркости, читабельности текста, по желанию войти внутрь помещения и по тому, понятно ли вообще, что пытается эта вывеска собой представить. Дазай считает проезжающие мимо машины, разделяя их по маркам модели и по цветам. Узнает, какие фонари на улице зажигаются первыми, а какие немного запоздало поспевают за своими приятелями. Это заземляет. Дает ритм. Пытается убедить, что еще чем-то Осаму владеет. И это, что тоже является безусловным плюсом, занимает его голову для мыслей. После прогулки он пытается записывать все свои наблюдения, вытесняя негатив насильно, чтобы в нем не погрязнуть. Осаму Дазай заставляет себя вклиниться в трещины этого мира, чтобы хотя бы частично вернуться в ритм жизни, который должен быть ему привычен. Огай снова упрекает его за тонкие запястья (как у девушки!), за то, что Осаму забывает приводить свои волосы в порядок и за то, что он все еще слишком редко отвечает ему на сообщения. Мори не слишком навязчив. И огромные исповеди он тоже не пишет – просто выражает свое честное, родительское и искренне беспокойство в строчке коротких слов. Иногда Дазай смотрит на всплывающее уведомление и даже не гасит экран мобильного телефона, а просто кладет его перед собой, гипнотизируя, пока в черноте спящего режима не сможет рассмотреть свое лицо. Ему стыдно. Но ничего поделать он с собой не может. Он пытается читать кусками. Старые книги, сюжет которых “до” какого-то переломного момента, он уже не помнит. Просто знает, что однажды начинал это читать и что, кажется, нужно довести дело до конца. Осаму перевернулся на бок, и в нос ударил запах стирального порошка от простыни. Где-то здесь, на кровати, валялся его почти умерший без подзарядки телефон. Ему нужно написать Тачихаре. Вряд ли он, Дазай, найдет в себе силы для того, чтобы лично заговорить с ним в университете. Это было не слишком заметно, но сейчас, в основном, он старался молчать и только ловко заполнял собой те немногие трещины, что оставлял Мичизу за своей болтовней. Он не был тупым мальцом, даже, если казался олицетворением поговорки “сила есть, ума не надо”. Тачихара слишком хорошо знал, как пахнет на самом дне социальной и жизненной ямы, и как трудно из нее выбраться самостоятельно. Он знал эту расстрепанность изрядно отросших волос и знал, что лучше не вмешиваться и делать вид, что он слеп и глух, раз Осаму ... Кажется, начинает справляться. По крайней мере, он отчаянно пытается. Падают звёзды, падает снег, Падают письма на почту. Падает пьяный чудак-человек, Падает с ножки, чулочек. Падает сердце в постельной тоске, с роз, лепесточек.. Пистолет, словно тает в руке, Выстрел так нежен, в височек. Падает тихо душа в небеса, Падает век, или больше... – Так... Ты правда посещаешь лекции? – Да. Дазай помешивает одну ложечку сахара в своей кружке с какао, сгорбившись над ней и водрузив подбородок на острую коленку. Мори внимательно на него смотрит, искоса, не пытаясь скрыться, но не заявляя о своем интересе слишком открыто. Будто он все еще мнимо боится спугнуть своего сына, хотя он уже давно не маленький мальчик, который и правда боялся каждого резкого, “не к месту” движения в свою сторону, ожидая удара или чего-то похуже. Огай поставил свою кружку с безвкусным кофе на край стола и присел рядом, а не напротив, замечая, как Дазай не шелохнулся от этого движения. Не сдвинулся ни на миллиметр. – И как тебе? – Осаму бесцветно хмыкнул на этот вопрос и припал сухими губами к кружке с заметно остывающим напитком. Как ему? Как ему... Что? На лекциях Дазай рисовал незамысловатые карикатуры и узоры на полях тетради, если вообще брал ее с собой, спал, смотрел в окно и, изредка, находил себе развлечение в виде Федора Достоевского. Так звали студента, который посмел указать на его ошибку в решении и, более того, смог привести достаточно весомые аргументы, чтобы Осаму согласился со своей небрежной оплошностью. Мори вздохнул. – И как только Накахара-кун тебя не убил, – Огай совсем по-родительски качает головой, почти побуждая Дазая протянуть жалобное “ну пап” в его адрес. Но шатен только жмурится, весь подбирается, почти взъерошивается, как воробей, и обиженно утыкается острым подбородком в угловатые колени. Мори не может сдержать улыбки. Эта привычка была с Осаму с самого детства, с тех двенадцати лет, с которых они познакомились ближе. Дазай всегда пытался занять собой как можно меньше места, пролезал в самые узкие пространства, сжимался так, будто желал исчезнуть. Сначала Огай беспокоился, что это побочное действие вечного мороза, что ребенку холодно и потому он так складывается комком, даже в разгар лета. Тогда Мори начал заходить в его спальню без стука – только ночью и только для того, чтобы поправить одеяло или плед, которые Дазай всегда спихивал ногами в самый край постели. – Он просто подавился ревностью, – Осаму хочет казаться обиженным, но его пакость так и рвется наружу. Он давит лыбу. Сукин сын, в самом деле. И эта улыбка не предвещает ничего хорошего, и Мори подпирает щеку ладонью, готовясь внимательно слушать. У Огая седые пряди и паутинка морщинок у уставших глаз. Острые черты лица, выпирающие костяшки на пальцах из-за долгой работы, требующей мелкую моторику рук. Он стареет, между ними двадцать лет разницы ровно, но Осаму не чувствует этой пропасти. Только ощущает, как ему безоговорочно и ужасно страшно-тепло видеть все эти изменения в человеке, который когда-то давно еще мог укачивать его на руках, пряча от всех кошмаров и невзгод. – Федор Достоевский. Из России. На третьем месте по успеваемости, после меня и Рампо. По старым спискам, конечно, но сам факт!.. Нет, ты только представь, он ведь и рот мне затыкать порывается! – Дазай не может строить из себя недотрогу долго. Не с этим человеком. Он всплескивает руками, и на его лице, измученном болезнью, отражается весь спектр негодования и восхищения одновременно. Осаму едва не задевает чашку ладонью, пока Мори заботливо, абсолютно молча, не отодвигает ее в сторону. – И это все? – Огай интересуется спокойно, но его голос и правда сквозит искренностью. Это подбивает выкинуть больше карт, чем Дазай планировал изначально: была у него дурная привычка не договаривать что-либо, если не задать наводящие вопросы в лоб. – Ну, нет. Он ниже меня, явно чем-то болен. По медицинской карте у него стоит железодефицитная анемия, хроническая усталость и пара незначительных неврологических. Он не единственный ребенок в семье, средний, семья у него верующая, сам с собой и с парочкой людей с курса из параллельных групп он говорит на русском. Кажется, с Колей Гоголем, моей дорогой Агатой и с Сигмой. Вот. И еще он пишет каждую лекцию, его любит преподаватель по небесной механике, и он никогда не приходит на пары заранее, – Осаму загибал пальцы без системы, даже не пытаясь уследить за счетом. Конечно, он уже успел навести справки. Отыскать личное дело, документы, пустые или закрытые для посторонних страницы в социальных сетях. Что-то было ясно на лицо, что-то оказалось удивлением. Например то, что у Федора явно есть какое-то домашнее животное, или он просто не брезгует контактом с братьями меньшими – иногда на его одежде видна белая короткая шерсть. Дазай, конечно, гений получше колобков, но пока что не сильно углублялся в тему различия шерстинок животных, найденных на чужой кофте... – Сигма... Это тот юноша из Польши, который у вас “по блату”? – Мори показал кавычки одной рукой, вторю положив на чашку с своим отвратительным кофе. Осаму сначала кивнул. Потом осекся. – Ну, по блату, у него там семейное что-то... Короче! Они определенно связаны. Если мне будет нечем заняться, можно хотя бы с этим поспорить, – Осаму пожал плечами и заставил Мори ласково улыбнуться своей беспечностью. Они оба знали, что во всем этом – спокойном семейном чаепитии с душевными разговорами, есть огромная доля лжи. И она заключалась даже не в том, что Дазай все еще оставлял пару джокеров в рукаве, касательно своего обучения и новых знакомых. Они оба знали, что вся эта радость ненадолго. Что скоро Осаму сбежит, ссылаясь на завтрашний семинар и свое присутствие на нем “ради приличия” и, что, вернувшись домой, он просто упадет лицом в постель, не имея сил подняться. Это не простая усталость. Он отравлен, зол и, ему кажется, немного ненавидит этот мир. Особенно, когда тот требует от него так много.

***

– Для этой задачи вам придется вспомнить собственное движение звезды Барнарда, – тихий скрипучий голос смазывает ржавые шестеренки затихшей аудитории. Восьмой час утра, пронизывающий холод от исторических стен, холодные стулья и парты, на которые не хочется класть локти. Большинство студентов досыпает свой законный хронический недостаток, другая половина злостно клюет в стаканчик с остывшим кофе. Он давно не помогал, и кто-то заливал свою растворимую бадью энергетическими напитками, написав на крышечке стаканчика номер скорой помощи. Осаму фактически лежал на парте, расплывчатым взглядом наблюдая за Тачихарой в другом конце аудитории. Точнее, за тем, как он хорошо устроился в своем сне, пока Джуничиро под боком навалился на него, зевал каждые полторы минуты, и еще пытался что-то писать ослабленными пальцами. Дазай не поднимал от них взгляда. – Это... Десять, вроде как. Если Вам нужна точность, то десять целых и триста пятьдесят восемь тысячных, – он бубнил себе под нос, но в гуще спящих студентов этот хрип слабых связок был слышен. Преподаватель продолжил говорить про тангенциальную скорость и Парсерки. Осаму прикрыл глаза. Сегодня молчал даже Достоевский. Его идеальная осанка немного испортилась, и он низко свесил голову на первых рядах – за копной немного спутанных, отросших черных волос, как за завесой, не было видно его лица. Наверное, он тоже подремывал, не слишком выделяясь из общей массы и напоминая всем вокруг, что иногда он тоже имеет благодать приравнять себя к простым смертным. Ведь Дазай не помнит его раньше. А значит, Федор абсолютно точно и бесповоротно полностью перевелся только в этом году обучения. И за такой короткий срок он уже выбрался в топ-3 по всему потоку, где бродят сотни одаренных студентов. Сам факт того, что они могут обучаться здесь, на этой специальности, и как-то дожили до высоты своих курсов – только лишь это делает их гениями. То, что Достоевский взобрался на Эверест – это уже не просто подвиг. Это немыслимо. И это не может быть просто так. Удачным стечением обстоятельств, просто удачей умного мальчишки из какого-то там города России. Санкт-Петербург, вроде? Дазай смаковал это новое имя Ленинграда и невольно кривился: даже в своей спутанной, дурной голове, он картавил, не силясь выговорить букву “р” нормально. И пусть он давным-давно бросил свои порывы в изучении русского языка, что-то он помнит и это позволяло хотя бы немного, но понимать суть. Осаму сошелся на мысли, что русские люди интересные, но до того бесконечно тоскливые и потерянные, что их становится жаль. Большинство словно живет в муравейнике, из которого нет выхода. И тебе остается только идти за потоком общей массы, потому что отбиться от этой стаи ты не можешь уже на физическом уровне. Как один большой симбиоз грустной империи трех революций... Дазай вздохнул слишком громко и выпрямился. Преподаватель проскользил по нему взглядом, но ничего не сказал. Он молчал даже тогда, когда Осаму принялся разминать затекшие кости, и те громко щелкали, стреляя ему вспышками боли в потревоженные суставы. Дазай корчился и в следующую секунду его лицо уже ничего не выражало – не хотелось даже напрягать мысли лица, чтобы свести брови к переносице. Не сказать, что в другую погоду и время года было бы проще, нет. Но, возможно, он был бы не против, если бы на улице было хотя бы тепло. На деле же природа заставляла сильнее зябнуть и зарываться лицом в высокий ворот пальто. Дазай сжимал и разжимал затекшие пальцы – ладони сильно мерзли и из-за этого теряли свою функциональность. Одну он держал между бедер или на горячей шее, а другой сжимал ручку до боли суставов, бессмысленно вырисовывая каракули на краю тетрадного листа. Дверь с грохотом отворилась и ударилась о стену. Преподаватель учтиво замолчал, даже не дернувшись, только заинтересованно и осуждающе посмотрел на вошедшего из-под своих косматых бровей и поверх квадратных очков. Чуя Накахара опоздал, мальчик-пунктуальность ошибся будильником и днем недели, и не смог примчаться из своего общежития вовремя. Разъяренный, как имперское пламя, он выплюнул извинения и был вынужден остыть. Учитель не отчитывал. Не просил его покинуть аудиторию. Просто смерил до того уставшим и разочарованным взглядом, что стало совестно. Вздох оборвал напряженную тишину. Чуе разрешили пройти. Поднимаясь по ступеням выше, он не вскидывал головы, даже когда его рука зарылась в волосы спящего Тачихары. Мичизу медленно разлепил глаза, поднялся, оглянулся, и не найдя в проходе уже прошедшего мимо Накахару, снова со стуком ударился лбом об парту, совершенно не слыша заглушенного ладонью смешка сидящего рядом Джуничиро. Тачихара мялся, утопал в явно не своем свитере, и Танидзаки медленно притянул его на себя, поправляя перекрутившиеся военные жетоны, цепочкой висящие на его шее и сильно нагревшиеся от контакта с кожей. – Как прекрасен момент смерти, – Дазай театрально вздыхает, и теперь смотреть на полюбившихся и до ужаса нежных рыжих пакостников не получится. Чуя не велик ростом, но он широкоплеч и очень, о, очень силен. Слишком сильный перевес его возможностей, если сравнивать с Осаму, который в близком бою... Мягко говоря, немощь. Накахара шумно дышал, и практически свалился на место рядом, первое время просто смотря вперед и игнорируя окружающее. Растрепанные рыжие пряди прилипли к его лицу. Дазай не рискнул их поправить, как сделал бы с Мичизу или Агатой. – А теперь... Ты объяснишь мне... Где ты, сука тараканья, был, – Чуя говорил медленно, тихо, с расстановкой. Он сдерживал злость и свой внезапный приступ астмы, пытался не закричать, хотя так хотелось. Осаму растянулся в кривой, неловкой от надвигающейся угрозы, улыбке. Потом выдохнул, откинулся на спинку стула и медленно качнулся, носком ботинка упираясь в край парты.       – Я шел к терапевту, но мне до депрессии ближе было... Поясница все еще побаливает, – он хмурится и, в доказательство своих неизмеримых нечеловеческих страданий, потирает ту через свои ткани.       Чуя готов сломать ему руку.       Он сделает это.              – И что это значит? – Накахара придвинулся слишком близко. Сжал своими мозолистыми от турников и гантель пальцами край парты, склонился, пытаясь заглянуть в лицо Дазая. Увидеть хотя бы толику раскаяния на его непроницаемом, по-приятному неловком лице. Осаму был смазливым, как фарфоровым – только тронь, и он сломается. Он был гладким, на нем не задерживались пальцы и взгляд. И его лица было невозможно вспомнить, воссоздать точные черты, если вдруг отвернуться. В общих чертах, может быть, еще удавалось разглядеть в нем что-то обыденное, привычное. Но если углубляться в детали, то он терялся в многочисленной толпе и больше не давал себя найти. У Дазая до того легко получалось оставаться незаметным, при этом постоянно бывая на виду у всех, кого едва касается его имя. Осаму пропадал, когда ему вздумается, и имел такой необъяснимый талант к сокрытию без попытки и стараний, что становилось дурно. Соверши он убийство, его точно не смогли бы опознать, как подозреваемого.              – То и значит... Что у меня, кажется, за время моей увлекательной прокрастинации, сгнили вещи в стиральной машине, – он досадливо цокнул языком. На самом деле, те просто покрылись плесенью, потому что после прошедшего эпизода резкого прилива сил, он забыл вытащить их и развесить для сушки. Потом, честно, Осаму даже пытался носить эти вещи по дому, но, как оказалось, плесень не отстирывается и ткань оказалась испорчена. Дазай даже почти не жалел об этом, досада была только вопросом формальности. Он прикрыл глаза и, когда его подбородок упал к груди, практически услышал, как с треском проваливается и сходит на “нет” весь Накахаров пыл.              – Все настолько плохо? Ты ходил к... Не знаю, к мозгоправу, – Чуя неопределенно провел рукой в воздухе, видимо, пытаясь схватить за хвост саму мысль о названии врачей, но не смог. Дазай не двигался. Он думал, выдать ему правду на раскрытых картах за “просто так”, или, все-таки, не говорить лишнего, на сколько это возможно в такой ситуации.              – Ходил. Как видишь, мне лучше. Я снова мозолю собой чужие взгляды, – Осаму лукаво приоткрыл один глаз и тогда Накахара отстранился. Почти резко, нервно открывая тетрадь и пытаясь хотя бы мысленно нагнать тот вариант начала лекции, который он пропустил. Конечно, это будет невозможным, и потом обязательно придется просить часть конспекта у Джуничиро, который превозмогая усталость пытался записывать все, что считает достаточно важным, или что поручает им преподаватель, аргументируя тем, что в конце семестра обязательно проверит наличие именно этих записей. Танидзаки был хорошим, миролюбивым парнем – немного неловкий, он редко, где светился, особо не возникал возмущениями и часто ходил с Тачихарой под руку, или со своей младшей сестрой, если у них совпадали графики проведения пар. И пусть он ужасно ревностно относился к своим близким людям, Джуничиро был отличным другом и всегда старался помочь, если это было в пределах его возможностей.       Осаму подавил зевок и вытянул руки поперек парты. Впереди кто-то зашевелился – это Достоевский покрутил головой, положив руку на затылок, видимо, пытаясь хрустнуть затекшие шейные позвонки. Его действия были плавными, немного заторможенными. Может, он и не спал, но точно не относился к лекции так серьезно, как стоило бы. Дазай не шевельнулся, когда звонок в коридоре оповестил о конце пары, а преподаватель завис перед изрисованной доской, сверяясь, сколько неважного материала он успел вложить в эту лекцию – то, что было по-настоящему ценно, он оставлял на другое время, чтобы не морочить студентов ранним утром или поздним вечером. Все равно никто ничего не запомнит, так что...              В аудиторию вбежала Агата Кристи. В туфельках на толстом каблуке и ярусной юбке. Рюши ее рубахи извивались волнами от каждого движения ее изящного тела, она так ужасно напоминала собой сиамскую кошку – тонкую, гармоничную, без редких углов. Кудри ее светлых волос забавно пружинили от быстро шага, когда она остановилась напротив парты Достоевского и мягко, тепло ему улыбнулась. Агата училась на кафедре космологии, но это не мешало ей без спросу являться к астрофизикам с заметной частотой, так и радуя глаза одним своим обликом. Кристи была красавицей, пусть пугала многих юношей своим стальным характером. Девушка-боец, в самом деле... Она что-то тихо говорила одними только красными от помады губами, и Федор ей даже отвечал, параллельно складывая вещи. Он предложил ей локоть, как настоящий джентльмен, и тогда Осаму смог увидеть профиль его лица – острый, с игривой, мягкой улыбкой на бледных губах. Захотелось цокнуть языком, потакая ровному методичному стуку каблуков Агаты.              – Ты идешь? – Чуя стоял над душой, уже отдышавшись и выглядел немного лучше, чем пару минут назад, когда он ворвался в аудиторию. На его лице было написано недоумение, и Дазай знал, что у Накахары очень много вопросов по поводу его состояния и не только. Наверняка он даже ходил к Мори, просто Огай решил не тревожить сына этими новостями. Он был учтивым врачом и сохранял конфиденциальность, а еще был очень теплого расположения к Чуе и, вместе с тем, ужасно дорожил доверием своего сына. Без чьей-либо вины, Мори оказался меж двух огней. Плохая ситуация. Осаму поджал губы из-за этой мысли, стыдясь самого себя, прежде чем подхватить легкую сумку за лямку и забросить себе на плечо.              – Да, конечно... Красивые девушки на космологии, скажи? – его настроение менялось так же резко, как выпадала пороша в середине апреля. Чуя весь вспыхнул, и попытался отвесить ему подзатыльник, но не смог. Высокий Дазай ловко увернулся и, с хохотом, покатился быстрым шагом с лестницы, чтобы поскорее вылететь из аудитории и не попасть под праведный гнев Накахары.