Цена девяти хвостов

      Прошло больше двух месяцев, но с тех пор, как они покинули заснеженную северную крепость, больше не было слышно ни о странных самоубийствах, ни о случайно найденных шкатулках из белого нефрита. Тишина, повисшая в воздухе, казалась обманчивой, словно затишье перед бурей, которая вот-вот должна была сокрушить покой империи.       Выследить демона так и не удалось. Для Ли Вэньханя это стало досадной профессиональной ошибкой. Он часто размышлял об этом, перебирая в уме детали следствия, и ловил себя на крамольной мысли: ведь по факту от смерти госпожи Вэй и изменника Цзяньцзюня Лао общество только выиграло. Порочный круг предательств был разорван, пусть и ценой чьей-то незаконной воли.       А вот Ван Ибо эта незавершенность терзала, словно незаживающая рана. Для него, старшего эмиссара, чье имя всегда ассоциировалось с безупречным исполнением долга, не поймать и не обезвредить демона было чем-то ужасным и постыдным. Впервые в жизни он не довел дело до конца. В каждом шепоте в коридорах Призрачного надзора, в каждом случайном взгляде коллег ему мерещилось пренебрежение. Казалось, что все смотрят на него свысока, а Верховный эмиссар Ху Гэ и подавно разочарован в своем лучшем подчиненном.       Но острее всего Ибо ранило то, что свидетелем их поражения стал Императорский сюньши Сяо Чжань. Это имя всплывало в памяти против воли, принося с собой фантомный аромат. Ибо никогда не отличался сентиментальностью, за ним сроду не водилось привычки грезить о людях, едва встретив их. Но образ умопомрачительного молодого мужчины в горностаевой мантии стал для него почти наваждением.       Может, так сказывалось одиночество? Большинство эмиссаров, чья жизнь принадлежала закону и Императору, не имели семей. Они искали временного забвения в «домах цветов», среди шелка и приторных благовоний. Чего греха таить, Ибо тоже бывал там, когда тоска становилась невыносимой. Но дальше вежливого прослушивания стихов, игры на цине и созерцания танцев изящных дев дело никогда не заходило. Он уходил оттуда с еще большей пустотой внутри, не понимая, чего на самом деле просит его сердце.              Его душа была твердой, словно камень, закаленный годами лишений. Возможно, она стала такой еще в те времена, когда маленький, голодный Ибо был всего лишь беспризорником на пыльных дорогах, не знающим, доживет ли он до рассвета. Лед в его груди лишь немного смягчился, когда Ван Ян забрал его к себе, подарив кров и цель в жизни. Но теперь, спустя два месяца после знакомства с сюньши, этот лед начал трескаться, и причиной тому был не огонь, а певучий голос и загадочная улыбка человека, которого он, возможно, никогда больше не должен был встретить.       Ван Ян никогда не стремился к семейному уюту; его жизнь была подчинена службе и строгому распорядку, пока в ней не появился маленький, испуганный мальчишка с пыльных дорог. Он не просто взял ребенка на воспитание — он нашел в Ибо смысл, который заполнял пустоту одиноких вечеров. Ибо нуждался в защите и отцовском плече, а Ван Ян — в ком-то, ради кого стоило возвращаться домой после опасных заданий.       Вспоминая наставника, Ибо невольно улыбался. Эта улыбка, редкая и теплая, предназначалась только одному человеку в мире. Если бы не та случайная встреча, Ван Ян так и доживал бы свой век в тишине пустого дома, считая, что его всё устраивает.              Но когда Ибо уже сам примерил форму эмиссара, судьба нанесла наставнику неожиданный удар — удар прямо в сердце. Ван Яну было за пятьдесят, возраст, когда страсти обычно угасают, уступая место спокойной мудрости. Но любовь не спросила разрешения. Это была вспышка, озарившая закат его жизни невероятным, ослепляющим светом.       Ли Цинь. Ибо видел её лишь однажды, но этот образ выжегся в его памяти навечно. Она была красивейшей из женщин — из тех, чьи лица заслуживали быть запечатленными на тончайшем шелке лучшими мастерами империи, о ком слагали баллады, сводящие с ума поэтов. Неудивительно, что закаленный в боях Ван Ян потерял голову так быстро и безвозвратно.       Таким счастливым, почти светящимся изнутри, Ибо не видел отца никогда. И он искренне радовался за него, не подозревая, что эта радость обернется горем.       Ли Цинь стала первой и последней любовью наставника. Его единственным настоящим счастьем и его самой страшной погибелью. Даже спустя годы, в тишине бессонных ночей, Ван Ибо продолжал задаваться одним и тем же мучительным вопросом: любила ли она его отца хоть на долю так же сильно, как тот её? Была ли в её глазах хоть капля искренности, когда она смотрела на него, или же всё это, от первого случайного взгляда до последнего вздоха, было лишь искусно расставленной, смертельной ловушкой?              Тот холодный осенний вечер навсегда запечатлелся в памяти Ибо, выжженный на сетчатке алым и белым. Кленовые листья, вызывающе красные, плавно ложились на деревянную террасу, словно капли густой крови, стекающей с неба. В сгущающихся сумерках все еще был виден обманчивый румянец на мертвенно-бледной коже Ли Цинь. Ван Ян, его несокрушимый наставник, прижимал её к себе и горько, надрывно плакал. Ибо, вернувшийся домой, не веря своим глазам, упал на колени рядом, отчаянно пытаясь узнать, что случилось, как помочь, как вернуть мир в привычное русло.       Но Ван Ян был в таком глубоком шоке, что не мог вымолвить ни слова. Ибо бросился в павильон за чашей воды, надеясь привести отца в чувство. Но когда он спустя мгновение вбежал обратно, мир вокруг преобразился, приняв облик погребального савана.       С неба внезапно повалил густой белый снег. Он ложился поверх красных листьев, холодным слоем скрывая «кровь» осени. Ван Ян больше не баюкал свою возлюбленную; она безжизненно лежала у его ног, а в его руке тускло поблескивал ритуальный кинжал. Свежая кровь на лезвии и зияющая рана на груди женщины не оставляли места для сомнений — это было орудие убийства.              Ибо застыл, боясь пошевелиться, пока тишину не разрезал надтреснутый голос наставника:       — Это я её убил, Ибо.       — Что?.. — голос парня сорвался на шепот.       — Да, Ибо, это я её убил! — уже громче, с пугающей отчетливостью повторил Ван Ян. — Убил, несмотря на то, что люблю.       — Отец! — Ибо рванул вперед, но Ван Ян резким жестом выставил руку, останавливая его, и приставил кинжал к собственной шее.       Ибо содрогнулся, чувствуя, как внутри всё обрывается.       — Не подходи! — выкрикнул Ван Ян, и в его глазах блеснуло безумие пополам с горькой решимостью. — Я эмиссар Призрачного надзора. Я поклялся защищать людей от демонов и порождений тьмы.       Ибо не сводил глаз с напряженной ладони на рукояти, готовый к прыжку, но следующие слова наставника ударили сильнее любого клинка.       — Ли Цинь... Она оказалась семихвостой лисой.       Сердце Ибо налилось свинцом. Семихвостый демон — высшее существо, способное годами скрывать свою природу даже от лучших ищеек.       — Я не заметил, Ибо. Любила ли она меня прежде, чем я её убил? Она ведь Хули-цзин... Надеюсь, что любила. По крайней мере, я хочу в это верить.       — Отец, пожалуйста... — голос Ибо дрожал от невыносимой боли. — Отдай мне кинжал.       — Ибо, я её любил. И не смогу уже без неё. Не после того, как познал, что такое любовь.              Резким, слишком быстрым движением — так, как он сам учил Ибо наносить решающие удары — Ван Ян перерезал себе горло. Как бы Ибо ни старался, как бы ни сокращал расстояние в один отчаянный прыжок, он не смог спасти своего отца. Снег продолжал падать, заметая тела Ли Цинь и Ван Яна, и оставляя молодого эмиссара наедине с тишиной, которая с тех пор так и не покинула его сердце.       Позже, когда к уединенному жилищу пришли люди из Призрачного надзора, чтобы помочь Ван Ибо с погребением, он обнаружил, что тело мертвой Ли Цинь бесследно пропало. Она, словно жуткое наваждение, внезапно появилась в жизни его отца, заставила потерять рассудок, довела до неминуемой гибели — и так же легко исчезла, не оставив после себя ни единого следа. Лишь незаживающую душевную рану в груди его сына. Именно тогда, стоя перед памятной табличкой отца, Ван Ибо поклялся на своем клинке убивать демонов и возненавидел этих проклятых Хули-цзин всем своим сердцем и душой. Для него они стали синонимом предательства, лжи и смерти.        ************              Ли Цинь любили многие за её безграничную доброту и искренность. Когда она получила свой седьмой хвост, в клане Лунных лис устроили великий праздник. Долгими ночами перед этим событием она стояла под серебряным лунным светом, впитывая чистую энергию Инь и вознося молитвы богине Нюйва (1).        В их клане каждый новый хвост служил символом мудрости и власти над природными стихиями. В отличие от иных порождений тьмы, Лунные лисы стремились стать частью мироздания, а не его разрушителями. Их путь был труден и занимал сотни лет, ведь они поглощали лишь энергию лунного света, тумана и горного воздуха, чтобы их руки оставались чистыми.       Глава клана, Лю Цзялин — девятихвостая «небесная лиса» Тянь Ху (2), достигшая уровня общения с небесами, — строго придерживалась пути светлого совершенствования. Она учила, что энергию можно обрести и через искреннюю благодарность людей. Исцеляя больных и тайно помогая всем нуждающимся, лисы по крупицам собирали чистую созидательную Ци. Такая энергия была самой устойчивой: она позволяла сохранять рассудок и человеческий облик без малейших усилий.       Клан обитал в месте, которое казалось людям лишь призрачной легендой.       Вершина Инъюэ-шань была видна за много ли (3). Ее острая вершина, лишенная всякой зелени, вонзалась в небо подобно обломку кости. Это было царство голых скал и вечного холода, где даже облака казались застывшими льдинками. Именно здесь, на зеркально гладких утесах, Лунные лисы предавались медитациям, подставляя мех под ледяные лучи полнолуния, впитывая чистую эссенцию ночного светила. Для чужака этот пик казался мертвым и враждебным, но для лис он был алтарем их силы.       Однако стоило спуститься чуть ниже, как Инъюэ-шань раскрывала свое истинное лицо, скрытое от мира густыми поясами тумана. Тот был настолько плотный, словно разумное существо, путал тропы незваных гостей и уводил их прочь в непроходимые чащи.       В воздухе здесь всегда пахло хвоей и влажной землей, а тишину нарушал лишь звон горных ручьев, чья вода считалась целебной.       Обитель Лунных лис была истинным чудом, скрытым от глаз простых смертных. Чего только там не было: водопады кристально чистой воды срывались с утесов, наполняя воздух звоном и свежестью, а горячие источники, бьющие прямо из скал, становились спасением, в которых лисы грелись холодными ночами. Склоны горы пестрели сотнями целебных трав и дивных цветов, что никогда не росли в человеческом мире. Там цвел ночной жасмин, дикие пионы и редкая «лунная трава», распускающаяся только в сумерках. Для лис это место было колыбелью безопасности.              На вершине Иньюэ-шань Лунных лис ждало «небесное наказание» — удар молнии или испытание сердца. Те, чьи души были полны злобы, сгорали в этом огне, но такие чистые помыслы, как у Ли Цинь, приносили новый хвост в дар от самого Неба. Именно Ли Цинь когда-то спасла маленького черного лисенка Сяоина, загнанного гончими, и привела его в скрытый мир на горе.       Ли Цинь с первого взгляда разглядела в крошечном, дрожащем зверьке искру великой магии. Сам лисенок тогда еще ничего не понимал: загнанный и до смерти напуганный миром, он лишь теснее прижимался к теплым ладоням старшей Хули-цзин, ища в них единственную защиту. Прошло немало лун, прежде чем Ли Цинь удалось уговорить его сделать первый шаг к трансформации.       — Раз теперь ты мой младший брат, значит, пришло время принять человеческую форму, — мягко, но настойчиво повторяла она, поглаживая его по острой мордочке. — Для нашего рода это не просто маска, Сяоин. Это следующая ступень развития.       Лисенок внимательно слушал, забавно склонив голову набок.       — В облике зверя ты — раб своих инстинктов, и твоя энергия утекает сквозь когти, как вода. Но став человеком, ты научишься накапливать её внутри. Человеческое тело — это идеальный сосуд, удерживающий магию. Только так ты сможешь постичь каллиграфию, музыку или глубину медитации. Это то, что возвышает наш дух над диким лесом.       Сяоин послушно кивал, изо всех сил напрягая свою неокрепшую волю, но раз за разом силенок не хватало, и он лишь виновато прижимал уши.       — Подумай сам: лапами невозможно коснуться струн гуциня, не порвав их, невозможно держать кисть, чтобы оставить след на бумаге... И ты никогда не сможешь носить одежды из лунного шелка, — Ли Цинь лукаво улыбалась, демонстрируя сияние своих рукавов.              Первое обращение стало для него настоящим испытанием. Кости ломило так, словно их перемалывали в муку, мышцы ныли от непривычного натяжения, но когда туман преображения рассеялся, глаза маленького Сяоина светились небывалым восторгом.       — Цзе-цзе... у меня... получилось! — голос был ужасным, хриплым и надтреснутым, но это были его первые слова.       С каждым разом он чувствовал себя всё увереннее, пока человеческий облик не стал для него таким же естественным, как дыхание. Единственное, что Хули-цзин никогда не стремились спрятать полностью — это их хвосты. Они были их истинной гордостью, мерилом чести и могущества. Иногда, забавляясь, они скрывали их от глаз смертных, но при встрече с другими кланами хвосты распускались за спинами подобно веерам, безмолвно заявляя о статусе и силе владельца.       Прожив в клане Лунных лис достаточно долго, Сяоин уже редко оборачивался лисом. Для него, как и для большинства обитателей Инъюэ-шань, звериная шкура была лишь доспехом для боя или плащом для долгого бега. Быть человеком означало владеть собой, своими чувствами и той тонкой силой, что струилась в жилах. Обернуться зверем без нужды считалось у них слабостью — признаком того, что зверь внутри побеждает разум. Только в минуты смертельной опасности или когда ярость выжигала всё человеческое, они позволяли когтям прорвать шелк, возвращаясь к своей первобытной, беспощадной сути. От сестры он взял фамилию и теперь с честью носил ее.       Ли Сяоин, имевший в силу возраста лишь один хвост, с восторгом и преданностью всегда наблюдал за своей цзе-цзе и мечтал как когда-то у него тоже появится новый хвост.              Однажды он, бродивший в самой густой тени вековых деревьев, нашел нечто невероятное. Он тут же огородил находку мерцающим магическим куполом, дабы никто случайно не наступил и не сорвал сокровище, и со всех ног побежал звать свою цзе-цзе.       — Что это за цветок? Не помню я такого в наших книгах! — запыхавшись, воскликнул он.       Ли Цинь долго всматривалась в форму лепестков, почти прозрачные они казались сотканными из самого лунного света. Девушка вдыхала незнакомый, абсолютно новый аромат.       — Я тоже вижу впервые, — задумчиво произнесла она. — Но, судя по листьям, это обычный папоротник.       — Но ведь они не цветут — это знают все! — Ли Сяоин восторженно округлил глаза.       — Значит это необычный папоротник и ты первый, кто обнаружил его цветущим! На Инъюэ-шань все возможно! — Ли Цинь нежно обняла младшего брата. — Нужно всем сообщить. Мы назовем его в твою честь. Раз ты его нашел, пусть он зовется Сяоин-хуа — «Цветок тени, подобный свету».              Весь день, а потом и всю ночь Сяоин проторчал над растением, стараясь с предельной точностью передать каждую линию на свитке. Он настолько вымотался, что в конце концов заснул прямо там, на влажной почве, под защитой своего магического купола.       На следующий день, когда он вернулся к сородичам, лисы весело подшучивали над ним:       — Ты так бережешь свой цветок, что сам стал им пахнуть! — смеялись они, не подозревая, что этот уникальный аромат в будущем станет единственной нитью, связывающей его с прошлым.       Этот запах — свежий, загадочный и невозможный для людей — пропитал саму его суть.       — Сяоин, а кому ты подаришь свой цветок? — весело подшучивали над юношей остальные лисы, когда он проходил мимо них, окутанный тем самым дивным ароматом.              — Цзе-цзе, они вечно надо мной смеются, — канючил Сяоин, прячась за широким рукавом сестры.       Ли Цинь только загадочно улыбалась, поправляя выбившуюся прядь его волос. Она знала, что за этим смехом скрывается искренняя симпатия: в их уединенном клане Лунных лис Сяоин был единственным молодым мужчиной, и внимание всех сестер было приковано к нему с момента его появления на горе.       — Они намекают, что тебе пора обзавестись парой, — мягко пояснила она.       — Но ты же одна, почему это я должен? Ты старше — вот и ищи себе пару, — фыркнул Сяоин, упрямо вскинув подбородок. — Мне в нашем доме и так хорошо, зачем нам вообще кто-то лишний нужен?       Ли Цинь обняла брата и ласково заговорила:       — Сяоин, неужели тебе совсем никто не нравится?       — Ну почему же. Все сестрицы хорошие. Они мне все нравятся!       Ли Цинь звонко рассмеялась, и этот смех серебряными колокольчиками рассыпался по террасе.       — Ах ты хитрый лис! Думаешь, если ты единственный мужчина в нашем клане, то волен перебирать бесконечно?       — Нет, что ты. Просто не хочу никого обидеть. Представь, если я выберу одну, на меня ополчится весь клан!       — Так ты рискуешь остаться одиноким, — поддразнила его сестра.       — Почему же? Спущусь в подлунный мир и найду себе там барышню, — беспечно бросил он.       Ли Цинь тут же цыкнула и испуганно огляделась, надеясь, что эти слова не долетели до ушей главы клана Лю Цзялин.       — Тише! Нам — женщинам — деваться некуда, приходится либо искать женихов в соседних кланах, но ты же знаешь: не каждый клан придерживается нашего светлого пути. Многие выбирают кровь и разрушение. Лучше уж оставаться одинокой, вырастить девять хвостов и стать ближе к небу.       — Не вздумай меня бросать! — ужаснулся Сяоин, крепче вцепившись в её руку.       — А ты можешь выбрать себе спутницу здесь. У нас все такие умницы-красавицы, — несмотря на гримасы братца, продолжала Ли Цинь.              С того дня она каждый раз напоминала ему об этом, пока Сяоин, привыкший ко всему подходить основательно, не сдался. Чтобы прекратить расспросы, он набросал на свитке целый список качеств каждой молодой лисы в клане. Он дотошно изучал каждое имя, сопоставлял характеры и умение владеть магией.       Спустя неделю Ли Цинь застала его за изучением этих записей.       — Ну что, помог тебе твой список? — поинтересовалась она, заглядывая через плечо.       — Еще как, — серьезно кивнул Сяоин. — Судя по моим многодневным наблюдениям, самая достойная — это Чжан Цзинъи. Она спокойна, как горное озеро, и её магия так же чиста, как её помыслы.       — Прекрасный выбор! — просияла Ли Цинь.       — Точно? — Сяоин с сомнением посмотрел на сестру.       — Конечно. Она именно та, кто сможет оценить твой редкий цветок.              Чжан Цзинъи шла по узкой тропе вслед за Сяоином, то и дело поправляя складки своего небесно-голубого ханьфу. Наряд её казался сотканным не из нитей, а из самого утреннего тумана и предрассветных теней. Ткань была настолько тонкой и струящейся, что человеческие мастера приняли бы её за чудо: этот «лунный шелк» не мялся, не пачкался о лесную пыль и мягко сиял даже в глубокой тени деревьев. Казалось, если Цзинъи остановится, платье продолжит жить своей жизнью, колыхаясь, словно вода в тихом озере. Людям подобные материи даже не снились — в мире смертных шелк был тяжелым и грубым по сравнению с этим невесомым плетением, созданным на вершинах Инъюэ-шань.       Она терялась в догадках: зачем этот обычно застенчивый юноша ведет её в самую глубь леса? Остальные сестрицы провожали их удивленными и немного завистливыми взглядами. У Цзинъи не только румянец на щеках заалел, но даже кончики ушей стали ярко-красными от смущения.       Каково же было её изумление, когда Сяоин остановился у того самого редкого цветка папоротника, сияющего под магическим куполом. Цзинъи вопросительно уставилась на парня, чье имя теперь носил этот уникальный цветок — Сяоин-хуа.       — Я дарю его тебе, — торжественно произнес он. — Ты можешь сорвать его, а можешь просто приходить сюда и любоваться им, пока он радует нас своими лепестками.       — Такой щедрый подарок, Сяоин... — девушка совсем зарделась. — С чего бы это?       Сяоин, привыкший к прямоте, решил не ходить вокруг да около, как учила его цзе-цзе.       — Чжан Цзинъи, ты самая достойная лиса в нашем клане. Твоя магия безупречна, а голос чист, как горный хрусталь. Твои четыре хвоста — это то, к чему я стремлюсь, они дают мне стимул становиться лучше!       — Это ты мне так в любви признаешься? — тихо спросила она, затаив дыхание.       — Все твердят, что мне пора создать пару, — честно ответил лис.       — И ты выбрал меня?       — Ты — лучшая!       — То, что я лучшая, — это понятно, — Цзинъи вдруг резко сменила тон, и её глаза блеснули недобрым огнем. Сяоин вздрогнул от такой внезапной перемены. — Но ты ко мне совсем ничего не чувствуешь, верно? Ты просто выбрал меня по списку, как самую подходящую кандидатуру!       Лис не смог найти слов. Он стоял молча, глядя на неё своими искренними, но совершенно растерянными глазами.       — Ах так! Тогда не нужен мне твой цветок! — девушка демонстративно развернулась, взмахнув подолом платья, и скрылась в густом тумане.       — Да что я сделал не так? — в отчаянии спросил у небес Сяоин, оставаясь один на один со своим непринятым даром.              Ли Цинь раздосадованно махала руками, её длинные шелковые рукава свистели в воздухе, пока она кружила вокруг надувшегося Сяоина. Тот сидел на корточках, сосредоточенно ковыряя палочкой влажный мох, и выглядел как промокший под дождем воробей.       — Сяоин, ты обидел её! — в сотый раз воскликнула сестра, едва не задев его по затылку подолом своего платья.       — Я всего лишь сказал правду, — буркнул он, не поднимая глаз.       — В любви нужно признаваться красиво, с чувством! А ты? Ты вывалил на неё сухие факты, будто зачитываешь отчет о поголовье лесных оленей!       — А что я? — Сяоин наконец вскочил, отбросив палочку. — Будто меня этому учили. Я знаю всё о целебных травах, различаю сотни видов лекарств, могу перевоплотиться или напустить морок. Но о любви в твоих трактатах не было ни строчки!       Ли Цинь замерла, её хвосты на мгновение застыли, а затем мягко опустились. Она тяжело вздохнула, глядя на его растерянное и злое лицо.       — Ладно уж... — прошептала она.       — Что «ладно»?       — Думала, не пригодится, но придется достать эту книгу.       Она исчезла в глубине их жилища и вернулась спустя кэ (4), неся в руках нечто, завернутое в узорчатую парчу. Когда она положила сверток перед Сяоином и развернула его, юноша увидел увесистую книгу. Её обложка была сделана из кожи невиданного зверя, а иероглифы на корешке мерцали едва уловимым розовым светом.       — И где ты её взяла? — Сяоин даже присел от удивления, коснувшись кончиками пальцев прохладного переплета. — Я думал, что перечитал абсолютно всё из нашей библиотеки, до самого последнего свитка!       — Это мемуары очень известной девятихвостой лисы, — Ли Цинь понизила голос до шепота, оглядываясь на вход. — Перед тем как она покинула наш мир и присоединилась к небесным владыкам, она оставила свои самые сокровенные поучения.       — И чему учит эта книга? Собирать небесную росу? — Сяоин скептически приподнял бровь.       — Искусству любви, — выдохнула сестра.       Сяоин даже проморгался, не веря своим ушам.       — В ней всё: от первых взглядов, тонких ухаживаний и заигрываний до...       — До чего? — Сяоин подался вперед, снедаемый любопытством.       — А вот прочитаешь и узнаешь! — Ли Цинь вдруг сорвалась с места. Она промчалась мимо него, и Сяоин успел заметить, что она стала пунцово-красной от самых корней волос до кончика носа.       «Да что с ней такое? Словно её ужалила ядовитая змея», — подумал юноша, провожая её недоуменным взглядом.              В тот вечер Сяоин не пошел к водопадам. Он зажег огненный талисман и углубился в чтение. Следующую неделю он вообще не показывался на улице. Стены их дома стали его добровольной темницей. Он лихорадочно листал страницы, то краснея, то впадая в ступор от дерзости советов древней лисицы.       Его отсутствие стало настолько заметным, что Лю Цзялин — величественная глава клана — трижды посылала за ним. Она всерьез опасалась, что Сяоин подхватил горную лихорадку или, что еще хуже, впал в опасный транс, раз он перестал приходить даже на ночные медитации, когда луна заливала их долину своим магическим молочным светом.              Когда Сяоин наконец соизволил явиться на зов Лю Цзялин, он выглядел так, будто провел неделю не за чтением мемуаров, а в эпицентре стихийного бедствия. Волосы, обычно аккуратно заколотые нефритовой шпилькой, растрепались, под глазами залегли тени, а полы его светло-зеленого одеяния были испачканы чернилами.       Лю Цзялин, чьи девять хвостов мягко колыхались в серебристом тумане, словно живые облака, окинула его долгим, пронзительным взглядом.       — Сяоин, дитя мое, я уже собиралась сама идти к тебе, — её голос прозвучал как осыпающиеся лепестки жасмина. — Ты пропустил столько лунных ночей. Твой единственный хвост скоро совсем потускнеет без подпитки, превратившись в обычную метелку.       — Глава клана, я... я постигал новую грань мироздания, — Сяоин поклонился так низко, что едва не коснулся лбом травы.       Из толпы лисиц тут же послышались смешки. Чжан Цзинъи, стоявшая чуть поодаль в своем небесно-голубом ханьфу, демонстративно отвернулась, изучая чистоту своих идеальных ноготков. Но её лисьи ушки, покрытые нежным пушком, предательски дернулись в сторону юноши.       — И какова же эта грань? — Лю Цзялин едва заметно приподняла бровь. — Неужели ты нашел способ заставлять папоротники цвести не только для себя?       — Нет, — Сяоин вдруг выпрямился. В его глазах блеснул опасный, почти лихорадочный огонек решимости, почерпнутый прямиком из пятой главы мемуаров «О коварстве и нежности». — Я понял, что был слишком... сух. Цзинъи-цзе!       Девушка вздрогнула. Сяоин уверенным, широким шагом направился прямо к ней. Весь клан затаил дыхание; даже цикады в кустах, казалось, замолкли. Ли Цинь, прячась за спинами старших сестер, вцепилась в свои рукава, отчаянно шепча: «Только не цитируй вступление, только не вступление про слияние инь и ян...»       — В одной священной книге сказано, — начал Сяоин звучным, торжественным голосом, от которого у Цзинъи по спине пробежали мурашки, — что любовь — это не сумма достоинств, а резонанс двух душ, подобный созвучию старых циней! И если я выбрал тебя по списку, то лишь потому, что мой бедный разум пытался оправдать то, что мое сердце уже знало, когда я возводил купол над тем цветком!       Цзинъи замерла. Её гнев, еще минуту назад острый как бритва, начал таять. Она медленно повернула к нему лицо, и в лунном свете было видно, как дрожат её длинные ресницы.       — И что же твое сердце знало, Сяоин? — уже мягче, с затаенной надеждой спросила она.       Сяоин замялся. Глава про «пылкие признания под луной» была написана невероятно витиевато, и в самый ответственный момент нужный оборот вылетел у него из головы. Он судорожно вздохнул, поймал запах её волос — тонкий аромат горного жасмина — и выпалил первое, что пришло на ум:       — Оно знало... что аромат моего папоротника подходит к твоему лучше, чем к любому другому в этом лесу! И что без тебя этот цветок — просто сорняк!       На поляне воцарилась гробовая тишина. Лю Цзялин изящно прикрыла рот расшитым веером, чтобы не рассмеяться в голос, а Ли Цинь просто обреченно приложила ладонь к лицу, издав тихий стон.       — Ты... ты просто невозможен, — выдохнула Цзинъи. На её губах наконец расцвела очаровательная улыбка. — Ладно, книжный червь. Пошли кормить твой папоротник лунной энергией. Но если ты еще раз упомянешь «список достоинств», я лично вырву тебе клок шерсти из хвоста. Обещаю.       Сяоин просиял так ярко, что на мгновение затмил саму луну. Он схватил Цзинъи за руку и потащил в сторону заветной поляны, не зная, что эти беззаботные мгновения — последние капли меда перед долгой, нескончаемой горечью полыни.              От автора: так я представляю Сяоин-хуа https://pin.it/6iU94lDlk