Цена девяти хвостов

      Сяоин ухаживал красиво, но сдержанно, вплетая в свои жесты ту мягкую заботу, которой научился в тишине лесов. Чжан Цзинъи под его вниманием расцветала, становясь еще краше, хотя Сяоину казалось, что совершенству уже некуда расти. Его жизнь напоминала светлую сказку, и хотя их отношения не совсем походили на те бурные страсти, что описывала в своих мемуарах древняя девятихвостая лисица, он чувствовал к девушке глубокое тепло, нежность и понимание.       Однако чем дольше длились их встречи, тем сильнее в его душе крепло смутное беспокойство. Он читал о страсти, которая должна была сжигать его изнутри, но не чувствовал, чтобы кровь закипала от одного лишь взгляда Цзинъи. Он видел её каждый день, и, возможно, именно поэтому не знал той мучительной тоски, о которой слагали легенды, — он не искал её глаза среди сотен других.              Однажды в его голову закралась пугающая мысль: а вдруг он ошибся? Ведь девушка идеально подходила под все его критерии, она была лучшей в клане. Сомнения стали настолько тяжелыми, что он решил открыться Ли Цинь — той, кто заменила ему семью.       Его сестра в последнее время всё чаще стала спускаться вниз, в подлунный мир. Сяоин знал, что лисы их клана нередко уходят к людям, прикидываясь врачами в лечебницах, чтобы помогать страждущим и насыщаться чистой, созидательной Ци. Сам же он не стремился покидать родную гору. Человеческая жестокость до сих пор пугала его, ведь память лиса крепка.       Хотя он жил в Лунном клане уже не первый десяток лет, он всё ещё помнил удушливый дым, которым люди выкуривали маленьких лисят из нор. Помнил безумный лай гончих и свист стрел, когда он был совсем крошечным и еще не умел принимать человеческий облик. О судьбе своей настоящей семьи он мог только догадываться, подозревая, что их постигла печальная участь. Сяоин знал: ему просто немыслимо повезло, что в тот роковой день на его пути повстречалась Ли Цинь.              Сестра внимательно выслушала его сбивчивые признания, вертя в руках веточку можжевельника. Она не смеялась, как обычно, а смотрела на него с тихой, почти материнской грустью. Наконец, она задала пару вопросов:       — Когда ты видишь Чжан Цзинъи, твое сердце начинает стучать чаще?       — Возможно, чуть-чуть, — неуверенно ответил Сяоин, пытаясь прислушаться к внутреннему ритму.       — Когда ты берешь ее за руку, тебя обдает то холодом, то жаром, а по коже бегут мурашки?       — Не уверен.       — Когда ты ее целуешь — у тебя кружится голова, а в животе становится так тепло, будто проснулось маленькое солнце?       — Мне приятно целовать Цзинъи, мне нравятся ее губы, — честно признался юноша. — Они приятные и теплые.       — Но ты не чувствуешь желания? — Ли Цинь хитро скосила глаза.       Сяоин, мгновенно догадавшись, на что намекает сестра, густо покраснел, став цветом как кленовый лист осенью.       — Нуу, чувствую, конечно! Я же не дерево, в конце концов.       — И вы еще не заходили за грань?       — Нет.       — Почему? Это твое решение или ее?       — Я считаю, еще рано.       — Рано? — Ли Цинь всплеснула руками. — Сяоин, тебе уже больше ста лет, а ей четыреста! И сколько ты собираешься еще ждать? До следующего тысячелетия?       Сяоин лишь неопределенно пожал плечами. Ему казалось, что за этой «гранью» должно быть нечто сакральное, к чему он еще не был готов.       — Мой вердикт: она тебе нравится, — Ли Цинь вздохнула и мягко коснулась его плеча. — Она прекрасная спутница, верный друг и достойная лиса. Но это не любовь. Любовь не спрашивает «рано» или «поздно». Она просто обрушивается на тебя, как горный обвал, не оставляя времени на раздумья.       Сяоин промолчал, глядя на свои руки. Слова сестры отозвались в нем странной пустотой. Если это не любовь, то что же он искал всё это время?       — Цзе-цзе, ты так говоришь о любви, будто знаешь это чувство? — Сяоин замер, пристально вглядываясь в лицо девушки.       Ли Цинь только загадочно улыбнулась, и в её глазах вспыхнул мягкий, незнакомый прежде свет.       — Я повстречала кое-кого.       Сяоин даже подпрыгнул на месте от неожиданности. Он тут же уселся рядышком и доверчиво обвил её своим единственным хвостом — так он с самого детства показывал, что превратился в одно большое внимание.       — Неужели это какой-то девятихвостый лис из неизвестного мне клана? — выпалил он, перебирая в уме все кланы, о которых он был наслышан.       — Это человек.       — Что-о-о?! — Сяоин вскочил как ошпаренный. — Немыслимо! А если глава узнает? Нас же выгонят из клана!       — Не узнает, если ты не скажешь, — Ли Цинь спокойно поправила складки своего платья.       — Цзе-цзе, моя родненькая, людям нельзя верить! — в голосе юноши зазвучало отчаяние, смешанное с давним страхом. — Они жестокие, завистливые и немилосердные. Ты же помнишь, как нашла меня?       — Ты судишь только по своему горькому опыту, Сяоин. Не все люди такие. Среди них есть смелые, открытые и честные.       — Кто он? Скажи мне!       — Да сейчас! — Ли Цинь легонько щелкнула его по носу. — Чтобы ты сразу спустился вниз и стал за ним следить?       — Но он хотя бы знает, что ты лиса? — Сяоин не отступал, его хвост нервно подергивался.       Ли Цинь тяжко вздохнула, глядя куда-то вдаль, за пелену облаков, скрывающих их гору.       — Нет.       — Поверь мне, как только он узнает, что ты не человеческого вида — он тут же от тебя отвернется. Или, что еще хуже, решит нажиться на твоей шкурке!       — Нет, он не такой. Он справедливый, он спасает людей и борется с жестокостью этого мира.       — Что это еще значит? Какая такая борьба?       — Он охотник.       — Ты в своем уме, цзе-цзе?! Охотник?! — Сяоин почувствовал, как внутри всё заледенело. — Да они же убивают демонов, таких как мы! Они — наши природные враги!       — Он убивает только виновных, — твердо ответила Ли Цинь. — Я сама видела. Он действительно очень справедливый и преданный своему долгу.       — Пожалуйста, не ходи больше туда, прошу! — Сяоин схватил её за руки. — Это закончится трагедией, я чувствую!       — Сяоин, я уже полюбила, — она печально улыбнулась, и в этой улыбке было столько боли и нежности, что юноша замолчал. — Чем дольше я нахожусь без его общества, тем тяжелее становится дышать. Это то самое «солнце», о котором я тебе говорила.       — Пообещай, что будешь осторожна! Пообещай, что если почувствуешь хоть каплю опасности, сразу вернешься домой!       — Обещаю, мой маленький лис. Обещаю.              Из-за бесконечных тревог за судьбу сестры Сяоин стал видеться с Цзинъи реже, чем прежде. Красавица-лисица даже позволила себе колкую шпильку, намекнув, что ухажер из него выходит, мягко говоря, не самый внимательный. Чтобы искупить вину и показать искренность своих чувств, Сяоин решился на отчаянный и благородный шаг: когда приблизилась ночь «Небесного наказания», он пригласил Цзинъи подняться на Зеркальный пик вместе с его сестрой и главой клана.       — Ты стала мне по-настоящему близка, — тихо произнес он, глядя ей в глаза. — И я хочу, чтобы ты разделила этот миг со мной.       — Это честь для меня, А-Ин... — Цзинъи зарделась, опустив взгляд.       Момент получения нового хвоста считался сакральным, глубоко интимным событием. Такое приглашение было ценнее любых драгоценностей — оно означало, что Сяоин впускает её в святая святых своей души.              Когда полная луна достигла зенита, они стояли на самом острие Зеркального пика. Лю Цзялин, глава клана, начала обряд, строго следуя древним канонам. Ли Цинь и Чжан Цзинъи стояли чуть поодаль, крепко держась за руки. Сердца обеих колотились в унисон: они были переполнены гордостью и радостью, ведь сегодня их Сяоин станет на один шаг, на один хвост ближе к легендарному званию небесного лиса — Тянь Ху.       Над пиком внезапно сгустились тяжелые, иссиня-черные тучи. Пение Лю Цзялин зазвучало громче, перекрывая свист ветра. Сяоин опустился на холодный камень в позу для медитации. Он полностью закрыл сознание от внешнего мира, превращаясь в пустой сосуд, готовый принять волю Небес.       Воздух наэлектризовался, резко запахло озоном. Небо вдруг раскололось надвое ослепительной трещиной. Яркая кривая молнии мгновенно обрушилась с высоты, пронзая фигуру застывшего лиса прямо в сердце. Сяоин даже не вскрикнул — лишь мелкая дрожь прошла по его телу.       Так же внезапно, как появились, тучи разошлись, обнажив сияющий лик Луны. В её призрачном серебре трое женщин увидели Сяоина, который медленно открыл глаза. За его спиной теперь мерно колыхались два хвоста.       Он стал сильнее. Но главное — это был хвост, рожденный из чистого стремления и света. Тогда Сяоин еще не знал, что будущие хвосты он не будет получать в дар от Неба, а вырывать у судьбы силой, и платить за них придется не медитацией, а крупицами собственной человечности.              После ночи «Небесного наказания» Цзинъи и Сяоин стали неразлучны. Они часами вели беседы о течении Ци, спорили о тонкостях каллиграфии и вместе слагали стихи под сенью сосен. Но если девушка ждала от этих встреч искры, которая разожжет настоящий пожар, то Сяоин оставался тихим и спокойным озером. Наконец, Цзинъи решила, что пришло время подтолкнуть его к краю.              Сяоин спешил к одному из потаенных водопадов Инъюэ-шань — Ли Цинь передала, что Цзинъи ждет его именно там. Подойдя к грохочущим хрустальным струям, он замер.       Из-за водяной завесы, словно речное божество, выходила Цзинъи. На ней было лишь нижнее платье из невесомого лунного шелка. Намокшая ткань стала почти прозрачной, облепляя тело как вторая кожа. Если бы Сяоин вовремя не зажмурился, он бы увидел абсолютно всё. Лишь иссиня-черные мокрые пряди волос, разметавшиеся по плечам, едва скрывали самое сокровенное.       — Ах, А-Ин, зачем же ты спрятал глаза? — в её голосе, обычно нежном, прорезались нотки истинной Хули-цзин: манящие, лукавые, торжествующие.       Сяоин стоял неподвижно, боясь даже вздохнуть. Его щеки пылали.       — Цзинъи, я... я не должен...       — Вижу, ты совсем потерял дар речи, — хихикнула хитрая лисица.       Она подошла вплотную и прильнула к нему всем телом. Контраст между ледяным, мокрым шелком и обжигающе горячей кожей под ним был столь разительным, что Сяоина пробила дрожь. Цзинъи приподнялась на носочки и коснулась губами сначала одной его щеки, потом другой. Она играла с ним, как кошка с мышкой, а Сяоин в этот миг напрочь забыл все мудрые наставления из книг.       В голове пульсировала лишь одна мысль: «Не будь грубым, не будь настойчивым». Горячий, требовательный поцелуй Цзинъи окончательно вывел его из оцепенения. Он ответил — так же чувственно и глубоко, но глаз всё равно не открыл. Его ладони осторожно легли на её плечи; он касался её так бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, боясь нарушить границы её воли.       Поцелуй длился вечность. Сяоин чувствовал, как отчаянно и быстро бьется сердце девушки под его руками. Он искал в себе ответный огонь, ждал, что внутри что-то сорвется и полетит в бездну... но там была лишь тишина. Как бы он ни старался, его собственное сердце билось ровно и глухо.       Видимо, Цзинъи тоже это почувствовала. Она не подала виду, лишь напоследок мягко прикусила его нижнюю губу и отстранилась. Накинув на себя верхнее платье, она коротко и звонко рассмеялась, после чего скрылась в лесной чаще.       Сяоин еще долго стоял у воды с закрытыми глазами, вдыхая аромат жасмина и мокрого камня. Он вспомнил строку из старого трактата: «Никогда не спрашивайте у любви "почему?". Любовь просто существует, ей не задают вопросов».       В этот миг, под шум водопада, он окончательно понял страшную правду: он не любил её. И эта пустота внутри пугала его сильнее, чем любая молния «Небесного наказания».              Ли Цинь сдержала обещание брату быть осторожной, но не учла, что против любви даже Хули-цзин может оказаться бессильной. Сяоин провожал её взглядом, пока её силуэт не растворился в призрачном тумане горы, чувствуя, как над их тихой обителью начинают сгущаться тяжелые тени, которые не разогнать даже самому яркому свету полной луны.       Через месяц, когда он ночевал в своем доме один, а Ли Цинь в очередной раз тайно спустилась к людям, ему приснился страшный, липкий сон. Во сне он судорожно сжимал в руках лисьи хвосты, окровавленные и холодные. Сначала Сяоин в ужасе подумал, что это его собственные, но, увидев свои хвосты целыми, испугался еще сильнее: он узнал этот золотистый отлив шерсти, принадлежавший его сестре.       Проснувшись в холодном поту, он, не помня себя, побежал к покоям главы клана, даже не задумываясь о том, что Лю Цзялин могла находиться в глубокой медитации. Но покои не были погружены в тишину. Каково же было его удивление, когда он застал Лю Цзялин в слезах. В её комнате собралось много сестер; все они в скорбном молчании столпились над чем-то, лежащим в центре.       Сяоин просил расступиться, но девушки, заметив его, лишь сильнее замялись, пряча взгляды. Наконец Чжан Цзинъи, едва сдерживая рыдания, подошла к нему и крепко сжала его ладонь. От её ледяного прикосновения юношу пробил озноб. Он всё понял. Понял по их покрасневшим глазам, по этой давящей тишине и по подрагивающим лисьим хвостам, бессильно опущенным к полу.       — Нет! Нет! — закричал он, и его голос сорвался на отчаянный вопль: — Не-е-е-ет!       Лю Цзялин подошла и крепко обняла его, пытаясь удержать от падения.       — Мы не смогли её спасти, — прошептала она сквозь слезы. — Её убили ритуальным ножом. Охотник. Он точно знал, что делать.       — Покажите мне её! — исступленно кричал Сяоин, захлебываясь горем. — Я должен увидеть её прежде, чем луна заберет её чистую душу к себе.              Когда лисы наконец расступились, время в покоях замерло. Ли Цинь лежала на ложе из лепестков ее любимых цветов, которые они вместе собирали когда-то на рассвете. Она выглядела так, будто просто уснула, утомленная долгим путем из подлунного мира. На её лице не было боли, лишь бесконечный покой. И только окровавленное платье, багровое пятно на котором расползлось, словно зловещий цветок, доказывало, что это был вечный сон.       Сяоин упал на колени, не в силах коснуться её холодных рук. В этот миг в нем что-то окончательно надломилось. Его два хвоста, символ его юности и невинности, безжизненно поникли. Та чистота, к которой он стремился вместе с сестрой, теперь казалась ему бесполезным бременем.       Сяоин долго не отходил от тела, орошая холодные руки сестры горькими слезами. Только на следующую ночь лисы Лунного клана, соблюдая все древние обряды, проводили Ли Цинь в последний путь. Когда её тело рассыпалось сверкающей звездной пылью, подхваченной ночным ветром, Сяоин, стиснув зубы, поклялся: он найдет того человека и заставит его захлебнуться собственной кровью.              Он буквально преследовал Лю Цзялин, не давая ей прохода.       — Скажите мне, кто это сделал! — в очередной раз взорвался он, преграждая путь главе клана.       Но та лишь хранила тяжелое, как могильная плита, молчание.        — Мы не мстим, Ли Сяоин, — наконец отрезала она, и в её голосе послышался металл. — Жестокость — не наш путь, и тебе, выросшему среди нас, пора бы это усвоить.       — И мы просто... забудем? — Сяоин задохнулся от возмущения, его глаза лихорадочно блестели. — Разве Ли Цинь была в чем-то виновна? Она лечила этих неблагодарных людей! Заботилась о них, как о родных! И всё ради чего? Чтобы влюбиться в этого мерзкого охотника и получить нож в сердце?       Глава клана резко остановилась и пронзила его холодным взглядом:       — Ты знал о её тайной любви?       — Знал и на коленях умолял её остановиться! — выкрикнул лис. — Но она была так влюблена, так безнадежно наивна... Скажите мне его имя! Я найду его, клянусь небом!       — И что тогда? Убьешь? — Лю Цзялин горько усмехнулась. — Думаешь, гора трупов вернет её к нам на гору?       Сяоин на мгновение замолк, сжимая кулаки так, что когти впились в ладони, но взгляда не отвел.       — Пусть не верну, но я поквитаюсь. Око за око.       — Ах ты, глупый, ослепленный яростью лисенок! — Лю Цзялин всплеснула руками, её девять хвостов в гневе распушились, создавая вокруг неё ореол силы. — И тебе не стыдно выплевывать эти слова прямо мне в лицо? С этого дня ты отправляешься на Зеркальный пик! И пока ты не вытравишь из своей души жажду возмездия, даже не смей спускаться в нашу обитель!       — Как вы можете?! — Сяоин отшатнулся, не веря своим ушам. — Неужели её смерть для вас — просто досадная случайность? Вам совсем наплевать?!       Лю Цзялин вспыхнула, её терпение окончательно лопнуло:       — Охотник уже мертв! — припечатала она. — Он покончил с собой сразу после того, как убил её. Теперь тебе легче, мститель? Тебе некому пускать кровь, Сяоин! Его больше нет в живых!       Лис застыл, словно его окатили ледяной водой из горного ручья. Весь гнев на мгновение сменился острой, режущей пустотой.        — Как же так?.. — прошептал он, едва шевеля губами. — Зачем же он тогда её убил? Зачем отобрал её жизнь, если сам не смог без неё дышать?       — Он всего лишь следовал человеческим законам, — Лю Цзялин выдохнула это так тихо, что звук едва перекрыл шум ветра.       — Что за дурацкие, кровожадные законы?! — ярость вспыхнула в Сяоине с новой, еще более темной силой. — Почему их безумные правила должны касаться нас? Пусть наказывают своих, людей! Что мы — те, кто живет в гармонии с миром — сделали им плохого?!       — Бесполезно, — Лю Цзялин прикрыла глаза, понимая, что слова больше не имеют власти над его сердцем. — Уходи на Зеркальный пик. Прямо сейчас.              В одиночестве под холодным лунным светом, съедаемый горькими мыслями, Сяоин провел на пике почти полгода. Тишина и разреженный воздух высоты не приносили ему покоя.       В обители Лунных лис Лю Цзялин надеялась, что изоляция позволит лису смириться с потерей и простить незнакомого человека, разрушившего его мир. В очередное полнолуние она снова послала Чжан Цзинъи наверх. Это был шестой раз, когда девушка поднималась к нему, неся еду, чтобы он мог подкрепиться хотя бы раз в месяц, хотя Сяоин неизменно отказывался.       Для Чжан Цзинъи это время было вдвойне тяжелым: она оплакивала свою подругу и видела, как страдает Сяоин, её возлюбленный, запертый в своем горе. Она пыталась достучаться до него и лаской, и уговорами, но тот лишь молчал, глядя на луну, словно девушки вовсе не существовало рядом.       В этот шестой раз она уже не ждала ответа, но когда она поднялась на самый верх, её встретила пугающая пустота. Она искала и звала его, надеясь увидеть знакомый силуэт в тени камней. Но Сяоин ушел. На камне, где он обычно сидел, остались лишь слова, грубо нацарапанные когтем:       «Я ухожу из клана. Не ищите меня».       Ли Сяоин навсегда покинул родную гору, отказавшись от пути «светлого совершенствования», которому его учила сестра. Теперь его вела лишь жажда мести и ненависть к человеческим законам.              Больше года Сяоин блуждал по миру людей, словно тень, невидимая и чужая. Он вглядывался в их лица, изучал законы, написанные на бумаге, и те, что диктовались алчностью. И с каждым днем его сердце, когда-то чистое, как снег на вершине Инъюэ-шань, покрывалось коркой льда.       Он видел коварство, скрытое за фальшивыми улыбками, и поражался их изощренной жестокости. Как люди могли причинять такую боль тем, кого называли своими близкими? Как они могли предавать ради горсти монет или мимолетной власти?       — Как могла ты... — шептал он в ночную пустоту, обращаясь к образу сестры. — Как могла ты, нежная и светлая цзе-цзе, полюбить кого-то из этих мерзких существ?       Его охватывало такое отвращение, что даже обычный дождевой червь, копошащийся в сырой земле, казался Сяоину существом более честным и полезным. У червя не было масок, он не умел лгать.       Лишь изредка, когда до его слуха долетали чарующие звуки циня из открытого окна или беззаботный чистый смех детей на площади, в его душе всплывали наставления Ли Цинь.       «Среди людей много света, Сяоин. Мы здесь, чтобы оберегать этот свет», — говорила она когда-то. Но эти мгновения наивности быстро гасли. В уличных представлениях он видел лишь издевку, в интригах чиновников — бездонную пропасть порока.       Зависть и жадность людей были повсюду, как невидимая сажа. Чем дольше Сяоин находился среди них, тем отчетливее чувствовал, как эта грязь налипает на его ладони, на его одежды, проникает под кожу. Он чувствовал, как слой за слоем она лишает его лунного сияния, превращая из благородного хранителя гор в коварного демона.       Рядом не было ни мудрой Лю Цзялин, ни преданной Чжан Цзинъи. Не было никого, кто мог бы положить руку на его плечо и остановить это падение в бездну. Его мысли, прежде полные стихов и музыки, теперь поглотила одна-единственная, черная, как безлунная ночь, — месть.       — Вы, люди, сделали меня таким! — процедил он, и в его зрачках вспыхнул багровый огонь, — Вы виноваты в том, что я стал чудовищем. Вы дважды лишили меня дома и семьи.       Он сжал кулаки так, что когти впились в ладони.       — Теперь не удивляйтесь. Я стану вашим отражением. Я стану таким же беспощадным, как и вы сами, но в тысячу раз сильнее.       В ту ночь над городом, где скрывался Сяоин, луна окрасилась в тревожный, медный оттенок, словно само небо оплакивало того лисенка, который когда-то боялся коснуться струн, чтобы не порвать их. Теперь он был готов рвать жилы самой судьбы.