Цена девяти хвостов

      Праздник Весны в империи Цинь-Лань всегда был не просто торжеством, а грандиозным смотром талантов, где судьбы решались под звон нефритовых подвесок. Для молодого Янь Вэйчэна этот год должен был стать решающим. Десять лет он провел в уединении, оттачивая мастерство игры на цине, пока подушечки его пальцев не покрылись плотными мозолями, а сама душа не срослась со струнами инструмента.       О нем говорили повсюду в его городке. Старшие шептались, что его пальцы не просто извлекают звуки, а ткут живую историю: в его мелодиях слышался ропот весенних ручьев, шелест знамен на ветру и тихий вздох влюбленных. Ему пророчили великое будущее — место первого придворного музыканта, играющего лично для Его Величества.       Его наставник, почтенный мастер Хань Лу, всегда был строг. Он не признавал полутонов ни в жизни, ни в искусстве.       — Вэйчэн, — любил повторять он, поглаживая длинную седую бороду, — инструмент чувствует фальшь в твоем сердце раньше, чем её услышит человеческое ухо. Никогда не расслабляйся. Ты должен раствориться в цине, отдать ему свою плоть и волю, иначе ты просто ремесленник, а не творец.              Императорский двор гудел, словно растревоженный улей. Золоченые залы украшали алыми фонарями и тяжелыми шелками, а специальные чиновники министерства обрядов сбились с ног, отбирая лучших из лучших для празднования нового года.       Янь Вэйчэн свято верил, что мастер Хань Лу исполнит свое давнее обещание и в этот раз представит его кандидатуру комиссии. Он знал, что даже самому яркому таланту нужно «замолвленное словечко» наставника, чтобы пробиться сквозь ряды завистливых конкурентов. Янь Вэйчэн надеялся, что его имя узнают в столице.              Вэйчэн репетировал в саду наставника, когда вокруг вовсю цвел зимний жасмин (1). Воздух был пропитан тонким ароматом благовоний «Лунная тень», которые мастер зажигал, чтобы настроить ученика на нужный лад. Звуки циня разносились над замерзшим прудом, и казалось, что тонкая корка льда трескается в такт низким нотам. Юноша представлял себе огромный императорский зал, сотни глаз, устремленных на него.       Его тонкие пальцы порхали над струнами циня. Каждый раз, когда он брал высокую ноту, с веток зимнего жасмина осыпались мелкие лепестки, падая на лакированную поверхность инструмента.       — Видишь, Вэйчэн? — Мастер Хань Лу указал на желтые цветы. — Жасмин не боится холода. Он зацветает тогда, когда остальные еще спят. Истинная музыка должна быть такой же — она должна пробиваться сквозь холод сердец императорских судей.              Каково же было удивление Янь Вэйчэна, когда он узнал, что мастер Хань Лу даже не внес его имя в заветные списки. В этот момент мир вокруг него словно подернулся дымкой, а голос наставника доносился будто издалека.       — Почему, наставник? — только и смог вымолвить он, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.       — Ты еще не готов, — коротко отрезал мастер, не отрывая взгляда от своего старого циня.       Эти слова повергли Янь Вэйчэна в настоящий ступор. Десять лет ученичества, бесконечные часы репетиций под дождем и снегом, похвалы от других учителей — и всё это перечеркнуто одной фразой. Воспитание не позволило ему воспротивиться или напомнить мастеру Хань Лу о его давнем обещании, но горькие думы и ядовитая обида поселились в его сердце.              Жажда признания и уязвленное самолюбие терзали музыканта до самого начала отборочных туров. Он оправдывал свой дальнейший поступок тем, что больше не мог ждать. Янь Вэйчэн верил, что только во дворце он получит истинную славу и новые возможности, которые навсегда изменят его жизнь.       И он решился. Накануне отбора Янь Вэйчэн совершил не просто подлость — он совершил святотатство против самой связи «наставник-ученик». Он прокрался в покои старого учителя и подменил благовония на дурманящую смесь.              Во время выступления перед высокой комиссией произошло страшное: пальцы мастера Хань Лу внезапно онемели и перестали слушаться прямо посреди сложной мелодии. По залу пронесся шепот ужаса. Великого мастера обвинили в пьянстве и позоре; его лишили звания и выгнали из академии без возможности восстановиться. Это стало концом его наставнической деятельности.              Путь к славе для Янь Вэйчэна был теперь открыт. Лицемерно рассыпаясь в извинениях перед комиссией за «недуг» учителя, он заверил судей, что сможет заменить наставника и показать идеальную игру. И он действительно сыграл безупречно. Комиссия осталась довольна, а старый мастер Хань Лу так и не понял, что же с ним произошло, оставшись в горьком неведении о предательстве своего любимого ученика.       Янь Вэйчэн получил приглашение во дворец на Праздник весны. Он еще не знал, что именно там, среди роскоши и интриг, он столкнется с настоящим искушением.              Ван Ибо редко баловал своим присутствием подобные торжества. Его мысли занимали куда более приземленные и одновременно опасные вещи — защита людей от демонов и бесконечные отчеты в управе Призрачного надзора. Но на этот раз к нему, помимо Верховного эмиссара Ху Гэ, прилип и Ли Вэньхань, решивший во что бы то ни стало вытащить друга в свет.       — Ты не понимаешь, какой шанс упускаешь! — в который раз твердил Вэньхань, картинно всплескивая руками. — Там будут лучшие музыканты и поэты империи. Когда еще можно будет насладиться столь изящной музыкой, как не во время празднования Чуньцзе (2) в императорском дворце?       Но Ван Ибо оставался непреклонен, его лицо напоминало маску из холодного нефрита.       — Я потеряю целый день, а у меня столько нераскрытых дел. Кстати, тебя это тоже касается.       — Да кто же работает в Праздник весны?! — негодовал Вэньхань. Он уже не знал, чем еще заманить Ибо. Казалось, будь на то воля Ван Ибо, он бы и вовсе поселился в Надзоре, перестав возвращаться домой.       — Тем более ты знаешь, что в такие дни существует повышенная опасность, — продолжал Вэньхань. — Кто, как не мы, должны быть всегда на страже порядка подле Его величества?       — Для этого у Императора, помимо основной стражи, есть и Тайная канцелярия, — парировал Ван Ибо,        И тут Вэньхань хитро прищурился:       — Кстати, ты мне напомнил об одном нашем общем знакомом. Помнишь того Императорского сюньши? Он, скорее всего, тоже там будет.              Как же... Еще бы не помнить. После той последней встречи в северной пограничной крепости аромат этого мужчины преследовал Ибо во снах. Он увлекал его то в густой туман, то в тихие бамбуковые рощи. Каждый раз Ибо силился вспомнить, что происходило дальше, но сон таял, как закат перед наступлением глухой ночи.       — А знаешь, твоя правда, — внезапно произнес Ибо. — Сделаю себе один день отдыха.       — А? — Вэньхань даже поперхнулся, не ожидая, что тот так легко сдастся.       — Нужно мозги проветрить, — объяснил Ибо, который вдруг заметно оживился.       Ли Вэньхань был не дурак и сразу всё смекнул. Ревность, о которой он старался не думать, некстати напомнила о себе колким чувством в груди. Теперь он был уже и не рад своей затее — и кто только дернул его за язык помянуть этого сюньши?              Янь Вэйчэн в очередной раз осмотрел свой цинь — лакированная поверхность глубокого черного цвета отражала бледный свет фонарей, а струны, натянутые с идеальной точностью, казались застывшими лучами лунного света. Все было безупречно. Он осторожно размял кисти, промассировал каждый палец, выгоняя из них остатки зимнего холода, и приготовился сыграть простую, знакомую с детства мелодию для разогрева. Завтра будет самый важный день в его жизни — первый официальный выход в свет. Эмоции зашкаливали, пульс учащенно бился в висках, но он заставлял себя дышать ровно, стараясь держать ум ясным. Он не имел права на ошибку; цена его амбиций была слишком высока, чтобы споткнуться на пороге триумфа.       Как только последний звук, дрожащий и чистый, сорвался со струны и растворился в тишине сада при императорской академии, Янь Вэйчэн услышал тихие, размеренные хлопки. Сердце музыканта встревоженно забилось — он был уверен, что в этом уединенном уголке, среди заснувших кустов жасмина, он совершенно один. Оказалось, у него был слушатель.       Из тени спящих сосен вышел красивый мужчина. На нем были строгие, но изысканные одежды чиновника академии, которые подчеркивали его статную фигуру. Он рукоплескал, и в его глазах, отражавших пламя светильников, читался неподдельный восторг.       — Простите, что застал вас врасплох, — мягко произнес незнакомец, склонив голову в знак почтения. — Но я не смог удержаться. Казалось бы, самая обычная мелодия, которую слышишь повсеместно, но в вашем исполнении она заставила меня прослезиться.       С этими словами он картинно вытер краем широкого рукава одинокую слезу со щеки.       — Польщен, — Янь Вэйчэн поднялся и ответил на поклон, стараясь скрыть довольную улыбку. — Мое имя Янь Вэйчэн. Кому я обязан такой высокой похвалой?       — Да что вы, какая похвала? Я лишь говорю то, что чувствует мое сердце. Ваша игра... она не просто безупречна, она восхищает. Меня зовут Ли Сяоин. Могу ли я просить вас сыграть для меня еще, или это будет непростительной наглостью с моей стороны?       Янь Вэйчэн, который еще не успел обзавестись связями в столице и чувствовал себя здесь чужаком, решил, что это прекрасная возможность. Продемонстрировать свое мастерство влиятельному чиновнику перед самым праздником — что могло быть лучше?       Он снова сел за инструмент. Под его пальцами родилась новая мелодия, более сложная и виртуозная. И вновь ему аплодировали. Ли Сяоин не скупился на добрые слова, он с поразительной точностью указывал на каждый удачный пассаж, на каждый нюанс, который Вэйчэн считал своей личной находкой. Однако в самом конце своей восторженной речи Сяоин вдруг замолчал, и тень грусти промелькнула на его лице, мгновенно расстроив Янь Вэйчэна.       — Ах, если бы вы пришли два года назад — вы бы поразили абсолютно всех. А так, вы, к сожалению, опоздали, — Ли Сяоин вздохнул с таким искренним сожалением, что у Вэйчэна внутри всё похолодело.       — Опоздал? — переспросил музыкант, и его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.       — А вы разве не слышали? Сейчас вся столица говорит только о нём. Столь юное дарование... Ему всего двадцать, а его пальцы называют не иначе как золотыми. Император заприметил его мгновенно. Ходят слухи, что Его Величество готов слушать музыку только в исполнении этого талантливого юноши по имени Ван Линь. Хорошо еще, что мы уговорили Его Высочество давать бедному мальчику передышку, иначе так и пальцы недолго стереть о струны.       Янь Вэйчэн почувствовал, как краска отливает от его лица. Столько усилий, такое страшное предательство своего наставника — и ради чего? Чтобы оказаться в тени какого-то двадцатилетнего выскочки?       — Неужто его музыка столь прекрасна? — голос Вэйчэна дрогнул. — Я не видел никого с таким именем в списках и не встречал на отборе.       — Ох, ну какой отбор! — Ли Сяоин пренебрежительно махнул рукой, словно смахивая невидимую пылинку. — О чем вы говорите? Он стоит вне конкурсов и комиссий. Ему это просто не нужно. Его талант — это дар богов, не требующий одобрения смертных.       Янь Вэйчэн мгновенно упал духом. Вся его уверенность, выстроенная на обломках карьеры мастера Хань Лу, дала трещину.       — Неужто я вас расстроил? — Сяоин участливо коснулся его предплечья, и Вэйчэну показалось, что от этого касания по коже пробежал странный, едва уловимый холодок. — Полно вам. Вы тоже весьма достойный музыкант. Но, как говорят у нас, «среди десяти тысяч талантов лишь один дотягивается до небес».       — Вы правы... — выдавил Янь Вэйчэн сквозь плотно сжатые зубы.       Он старался выглядеть смиренным, но ядовитая, черная зависть к чужому таланту уже заполнила его сердце до самых краев. Ли Сяоин, скрывающийся под личиной сочувствующего чиновника, едва заметно улыбнулся одними уголками губ. Он нашел именно ту струну, которая сорвет завтрашний концерт.              Эта ночь превратилась для Янь Вэйчэна в бесконечный кошмар. Ему снилось, как он стоит в ослепительном зале императорского дворца, окруженный знатной толпой, и под пристальным, ледяным взглядом Его Высочества берет фальшивую ноту. Сон был настолько реалистичен, что он буквально чувствовал на себе позор, который превзошел даже падение его учителя.       Проснувшись в холодном поту, он больше не смог сомкнуть глаз. Утром бронзовое зеркало безжалостно отразило осунувшееся лицо и темные мешки под глазами. Как в таком виде предстать перед двором?       Когда слуга принес поднос, пальцы Вэйчэна так сильно задрожали, что чашка едва не выплеснулась на цинь. Нервы сдавали: волнение, зависть к таинственному Ван Линю и панический страх повторить судьбу наставника сплелись в тугой узел.       «Зачем я только послушал этого Ли Сяоина? — терзал себя музыкант, измеряя шагами комнату. — Лучше бы я никогда не знал об этом даровании».       До начала праздника оставалось всего несколько шичэней, а из головы вылетели последние ноты. Пытаясь найти хоть каплю спокойствия, он вышел в тот же сад, но судьба, казалось, сама подстроила новую встречу. Из-за сосен раздался громкий, притворный кашель — Ли Сяоин уже был там.       — Что-то вы неважно выглядите, мастер Янь. Неужели так сильно волнуетесь? — в голосе чиновника слышалось сочувствие, которое Вэйчэну сейчас казалось издевкой.       Музыкант мысленно проклял нежданного гостя, но, стараясь сохранить остатки достоинства, выдавил:       — Это... знаменательное событие в моей жизни. Я просто сосредоточен.       — Но с такой дрожью в пальцах как вы собираетесь играть? — чиновник бесцеремонно указал на его руки.       Янь Вэйчэн испуганно спрятал кисти за спину, словно это могло скрыть предательский тремор.       — Сейчас всё пройдет. Глоток чая — и я буду в норме.       — Не думаю, — Ли Сяоин задумчиво поджал губы, пристально глядя на него, и в глубине его глаз промелькнуло нечто странное. — Знаете, мне кажется, я могу вам помочь. У меня есть верное средство.       — Помочь? Чем? — Вэйчэн ухватился за это предложение, как утопающий за соломинку.              Ли Сяоин медленно протянул руку, и прямо из разреженного утреннего воздуха, словно сотканная из самого света, на его ладони материализовалась шкатулка из чистейшего белого нефрита. Резьба на ней была настолько тонкой и причудливой, что казалась делом рук небожителей, а не простых смертных. От артефакта исходило едва заметное сияние, и Янь Вэйчэну почудилось, будто шкатулка пульсирует в такт его собственному, сбившемуся от волнения сердцу.       Музыкант замер, не в силах отвести взгляда от этого сокровища. В его затуманенном страхом разуме даже не возник вопрос, как «чиновник» смог сотворить подобное чудо.       Ли Сяоин едва сдерживал триумф. Он видел, как воля человека перед ним окончательно рассыпается в прах. Жажда мести за Ли Цинь, чья жизнь была принесена в жертву холодным человеческим законам, находила выход в планомерном разрушении судьбы тех, кто оказался слишком слаб, чтобы выбрать честный путь. Хули-цзин знал: то, что покоится внутри нефрита, принесет Вэйчэну долгожданный триумф, но цена этого восхождения окажется непомерно высокой.       — Что это? Кто вы на самом деле? — дрожащим голосом спросил Янь Вэйчэн.       — Я отвечу на твой последний вопрос, — голос Сяоина стал глубже, в нем зазвучали ноты древней, пугающей силы. — Я не чиновник, как ты уже успел догадаться. Я — высшее существо, чей удел — исполнять одно-единственное сокровенное желание. Не каждому смертному дано встретить меня на своем пути. Тебе, Янь Вэйчэн, крупно повезло.       Музыкант лишился дара речи, парализованный величием момента.       — Хочешь, я покажу тебе твое будущее? — вкрадчиво предложил Сяоин.       Вэйчэн лишь заторможенно кивнул. Сяоин подошел вплотную, и его длинные, холодные пальцы коснулись лба музыканта.              В то же мгновение перед глазами Янь Вэйчэна пронеслись видения его новой жизни. Он увидел себя — статного, уверенного, облаченного в лучшие шелка. Он сидел в центре императорского зала, и звуки его циня подчиняли себе волю каждого присутствующего. Он не просто затмил призрачного Ван Линя — он заставил самого Императора Цинь-Ланя проливать слезы, тронутого божественной мелодией. Слава о нем летела по всей империи, достигая самых дальних окраин. Послы заморских государств преклоняли перед ним колени, умоляя Его Величество позволить им услышать хотя бы одну ноту в исполнении великого мастера. Он больше не повторял чужие мотивы; он сам стал источником музыки. Его боготворили, шепотом называя Богом музыки в подлунном мире.       Эти мгновения пронеслись в его сознании, ощущаясь как долгие, счастливые годы. Он увидел жизнь, о которой не смел даже мечтать, — жизнь, полную триумфа и преклонения. И в этот момент Янь Вэйчэн понял, что готов отдать что угодно, лишь бы эта иллюзия стала его реальностью.              Отойдя от Янь Вэйчэна, Сяоин лукаво улыбнулся, глядя на то, как музыкант буквально потянулся за его пальцами, пытаясь вернуть видение, которое только что наполняло его разум.       — Неужели... — голос Вэйчэна охрип от волнения, — неужели это действительно моя будущая жизнь?       — Истинно так! — подтвердил Сяоин, и в его глазах блеснул опасный огонек. — Вы сможете достичь небывалых высот. В этой шкатулке — ключ к вашей идеальной жизни.       Янь Вэйчэн нетерпеливо протянул руку, но Сяоин плавно отодвинулся, не давая коснуться нефрита.       — Но этот ключ может взять только человек безгрешный, чистый душой, — голос Сяоина стал вкрадчивым, почти гипнотическим. — Если вы не совершали в своей жизни ничего ужасного, и ваше сердце наполнено лишь любовью и добротой, то я безвозмездно отдам вам сей дар.       Янь Вэйчэн на мгновение запнулся. Перед глазами на миг всплыло лицо наставника Хань Лу, чьи пальцы онемели в роковой вечер, но жажда величия мгновенно вытеснила вину. Сяоин же смотрел прямо ему в душу, не моргая и ловя каждое мимолетное выражение его лица.       — Конечно... моя душа и сердце чисты. Никаких грехов я не совершал, — твердо солгал музыкант.       Сяоин снова лукаво улыбнулся, словно только этого ответа и ждал.       — Ну что ж, тогда вам совершенно нечего опасаться. Я дарю вам сей ключ.       Янь Вэйчэн бережно принял шкатулку и открыл её. Внутри лежала шпилька дивной красоты. Казалось, она была вырезана из куска вечного льда: внутри неё мерцали и переливались магические искры, а навершие украшал цветок невиданной формы. Вэйчэн не узнал его, но был поражен красотой лепестков и четкостью резьбы.       — И что я должен делать? — спросил он, благоговейно касаясь холодного камня. — Просто заколоть её в пучок волос?       — Не всё так просто, — Сяоин подошел ближе, и его дыхание коснулось уха музыканта. — Чтобы обрести новую жизнь, вы должны отказаться от прежней. Всего лишь один точный удар в сердце — и ваше существование изменится навсегда. Вам нечего бояться, мастер Янь, это всего лишь магический лед. Он не принесет боли тому, чье сердце чисто.       Янь Вэйчэн замялся, глядя на острое, мерцающее острие. Но воспоминание о слезах императора, о славе, о толпах поклонников и о триумфе над ненавистным Ван Линем перевесило страх.       Сяоин наблюдал за ним с холодным любопытством. Он знал, что этот "магический лед" был сотворен из его собственной Ци. Если бы сердце Вэйчэна действительно было чистым, шпилька просто растаяла бы. Но для грешника она станет орудием его собственного правосудия.       — Можно я подумаю? — голос Янь Вэйчэна дрожал, а пальцы судорожно сжимали нефритовую шкатулку.       — Конечно, — Сяо Чжань склонил голову, и в его глазах промелькнула тень насмешки, — но поторопитесь. Ваше выступление уже скоро, а судьба не любит тех, кто слишком долго колеблется на её пороге.                     Пока Ли Вэньхань и Ху Гэ, затаив дыхание, поражались баснословному богатству дворцовых украшений и тонкости шелковых драпировок, Ван Ибо оставался верен себе. Он осматривал павильоны опытным глазом охотника на демонов, подмечая каждую тень за колонной и каждое лишнее движение стражи.       — Да расслабься ты! Сегодня мы должны насладиться музыкой, а не искать заговоры в каждой тени, — вполголоса напомнил ему Вэньхань, подталкивая друга вперед.       Их провели к местам, предназначенным для чиновников среднего звена — не самая вершина власти, но достаточно близко, чтобы видеть помост для выступлений. Присаживаясь за маленький лакированный столик, Ибо привычно окинул взглядом зал. Людей было много; тихие переговоры сотен гостей сливались в глухой гул, который внезапно прорезал знакомый, бархатный голос.       Ибо резко повернулся. Это был он.       Императорский сюньши стоял неподалеку, оживленно разговаривая с каким-то явно важным сановником. Сегодня на нем не было тяжелой горностаевой шубы, и без неё его стан казался еще более тонким, почти хрупким. Его богатое одеяние из плотного темного шелка с золотым шитьем могло поспорить с нарядами министров. Волосы, вопреки его обычной манере, были аккуратно и полностью заколоты — видимо, во дворце он предпочитал соблюдать этикет и не вести себя так фривольно, как за его пределами.       Сяо Чжань, словно обладая звериным чутьем, мгновенно почувствовал на себе тяжелый, пронзительный взгляд. Он обернулся и встретился глазами с Ван Ибо, который буквально изучал его лицо. Мужчина не смутился: он вежливо поклонился эмиссару и дознавателю, а затем улыбнулся.       Спустя два месяца ожидания и странных снов, эта улыбка показалась Ибо теплее даже самого яркого весеннего солнца. В груди что-то дрогнуло, и настроение эмиссара стремительно поползло вверх. Но Сяо Чжань недолго радовал его своим присутствием — обменявшись еще парой фраз с чиновником, он изящно удалился, растворившись в толпе гостей.       Ван Ибо проводил его взглядом, чувствуя, как внутри пробуждается что-то новое, яркое и теплое.                     Прошел почти час томительного раздумья, прежде чем Ли Сяоин вновь бесшумно возник на террасе.       — Выступление вот-вот начнется, — его голос прозвучал мягко, почти гипнотически. — Готовы ли вы, наконец, перевернуть страницу и начать жизнь с чистого листа?       — Готов, — выдохнул Янь Вэйчэн.       Музыкант достал шпильку. Он сжал ее в руке, чувствуя, как ледяной холод проникает под кожу, пробирая до костей. В ослепляющем предвкушении долгожданного счастья Вэйчэн занес руку, так и не заметив, как в глазах Сяоина вспыхнул жадный, почти лихорадочный блеск. Тот замер, затаив дыхание, словно хищник перед решающим броском.       Удар.       Холод пронзил само сердце. Пульс отозвался в ушах оглушительным, неистовым грохотом барабана, заглушая мир. Когда последние мысли начали покидать слабеющее тело, а душу захлестнула волна первобытного ужаса, Вэйчэн успел заметить, как исказилось лицо Сяоина. На нем больше не было торжества — лишь странное замешательство. Сяоин отвернулся и что-то выкрикнул, позвав кого-то.       В поле зрения появилась третья фигура, но Янь Вэйчэн уже не смог разобрать лиц. Тьма, густая и беспощадная, сомкнулась над ним, унося в небытие.                     Выступления начались. И хотя Ван Ибо редко позволял себе отвлекаться на музыку, здесь он был вынужден признать правоту Вэньханя: мастерство здешних исполнителей было запредельным. Звуки не просто лились — они струились из-под пальцев, проникая в самую душу. В зале царила благоговейная тишина, и даже суровые мужчины украдкой смахивали слезы — эта музыка была способна сокрушить любую броню.       Внезапно Ибо заметил, как несколько стражников поспешно покинули зал. Ледяное предчувствие кольнуло сердце, заставив его последовать за ними.              Что-то случилось. Тьма уже начала просачиваться в реальность. Ибо выхватил компас, и тот буквально зашелся в яростной вибрации, а стрелка, замерев, указала вперед. Демон. Во дворце был демон!       Обнажив меч, Ван Ибо бросился в указанном направлении. Ворвавшись во внутренний двор, он увидел кровавый хаос: толпа стражников тщетно пыталась сдержать зверя. Демон с белоснежным мехом и четырьмя хлещущими хвостами с легкостью отбивался от копий и мечей. Клинок Ибо вспыхнул мягким голубым светом, он уже готов был броситься в самую гущу схватки, как вдруг до него донесся приглушенный, полный боли стон.       Ибо резко обернулся к террасе, и сердце словно остановилось. Среди теней виднелись два тела. Одно принадлежало незнакомцу, застывшему в объятиях смерти, а рядом, истекая кровью, лежал Сяо Чжань.       Ибо бросился к нему, мгновенно оценивая масштаб катастрофы. Роскошное одеяние сюньши было безжалостно разорвано, и сквозь окровавленный черный шелк виднелись четыре глубоких разреза на бледной, почти прозрачной коже. Сяо Чжань болезненно поморщился, едва сдерживая стон.       Увидев склонившегося над ним эмиссара, он выдавил слабую улыбку:       — Не обращайте внимания... Это лишь царапины. Поймайте убийцу!       Ван Ибо на секунду замер. Видеть Сяо Чжаня в таком состоянии, осознавать, что когти демона едва не оборвали жизнь сюньши, было невыносимо. Гнев и тревога смешались в нем в тугой узел.       — Идите же! — превозмогая боль, почти приказал Сяо Чжань.       Ибо стремительно поднялся, но было поздно: Хули-цзин уже растворился в ночи. Несколько стражников поблизости тоже были ранены, но как-то странно — демон лишь задел их когтями, словно не ставил целью убить на месте. Никто не был разорван в клочья, ни у кого не вырвали сердце. Это не походило на обычное неистовство зверя.       Когда подоспели лекари и подкрепление, Ибо уже снова был рядом с Сяо Чжанем.       — Дай осмотреть! — голос эмиссара прозвучал непривычно резко. Ему нужно было лично убедиться, что жизненно важные органы не задеты.       — Ох, мы уже перешли на «ты»? — Сяо Чжань слабо усмехнулся, несмотря на бледность. — Не знал, что эмиссар Ван так стремительно заводит друзей.       — Помолчи и береги силы, — отрезал Ибо.       Лекари уже разворачивали носилки, но Ибо, неожиданно для всех и самого себя, проигнорировал их. Он подхватил раненого мужчину на руки, словно тот был пушинкой, и уверенно зашагал в сторону лекарской.       Сяо Чжань даже не успел возразить. Оказавшись в крепких объятиях, он невольно затих. От Ван Ибо исходила та аура абсолютной уверенности и мужской силы, которая могла вскружить голову не только впечатлительным барышням, но и одному слишком любопытному Императорскому сюньши.              Пока Ибо нес его, Сяо Чжань, пользуясь моментом, принялся изучать его лицо. Глаза эмиссара оставались холодными, почти суровыми, но пухлые, по-детски очерченные губы выдавали в нем тщательно скрытую мягкость. Сяо Чжаню вдруг отчаянно захотелось во что бы то ни стало выманить эту нежность наружу.       — Императорскому сюньши так приглянулся мой подбородок? — не меняя интонации, спросил Ван Ибо.       Сяо Чжань мгновенно залился румянцем, пойманный с поличным.       — Он у вас такой точеный... как молодой росток бамбука, — нашелся он.       Уголок губ Ибо едва заметно дрогнул в улыбке. Сяо Чжань хотел было рассмеяться, но резкая боль в боку заставила его зайтись в кашле.       Ибо тут же остановился, обеспокоенно вглядываясь в лицо своей ноши:       — Я надавил? Сделал больно?       — Ох, что вы... это всё я...       — «Ты», — напомнил Ибо, чеканя каждое слово. — Отбросим официоз.       Сяо Чжань заглянул ему прямо в глаза, и в его взгляде промелькнуло любопытство, но он промолчал.              Доставив раненого мужчину к лекарям, Ибо намеревался остаться рядом, пока последняя рана не будет перевязана. Однако сюньши, несмотря на бледность и боль, проявил неожиданную твердость. Он настоял, чтобы эмиссар немедленно вернулся на террасу: след еще был свеж, а труп — не осмотрен.       Когда Ибо вернулся к месту трагедии, Ли Вэньхань уже был там. Он сидел на корточках перед телом, изучая детали с дотошностью опытного дознавателя.       — Ты исчез из торжественного зала так стремительно, будто за тобой гнались все демоны преисподней, — не оборачиваясь, бросил Вэньхань. — Что здесь стряслось на самом деле?       — Наш убийца решил почтить нас своим присутствием, — Ибо подошел ближе, его взгляд скользнул по застывшему лицу покойного. — И я признаю: я его недооценил.       — В каком смысле? — Вэньхань поднял голову, нахмурившись.       — У этого лиса уже четыре хвоста. То ли он изначально был сильнее, чем я думал, то ли каждое убийство питает его, заставляя расти с пугающей скоростью. Ты выяснил, кто это?       Вэньхань кивнул на окровавленные одежды жертвы.       — Его звали Янь Вэйчэн. Один из отобранных музыкантов, приглашенных во дворец. Сегодня должно было состояться его триумфальное выступление, но вместо аплодисментов он получил это.       — Полагаю, орудие преступления растаяло, не оставив и следа?       — Как и в прошлые разы, — Вэньхань тяжело вздохнул. — Загадочная ледяная шпилька превратилась в воду, оставив лишь идеально ровную, точную рану прямо в сердце. Никакой борьбы, никакой лишней крови. Почти милосердие, если не считать того, что человек мертв.       Ибо нахмурился, вглядываясь в безмятежное лицо музыканта.        — Какой же грех успел совершить этот человек, что демон выбрал именно его для своей «казни»?       — Похоже, это единственная нить, которая у нас есть, — задумчиво отозвался Вэньхань. Он поднялся, отряхивая полы своего пао, и внимательно посмотрел на друга. — Кстати, ты так и не ответил. Ты бросил место преступления в самый разгар хаоса. Где тебя носило?       Ван Ибо на мгновение замешкался. Перед глазами всплыл болезненный взгляд Сяо Чжаня и то, как доверчиво тот прижимался к нему по пути в лекарскую. Эта столь короткая близость вызывала в Ибо невиданную доселе рода жажду, а запомнившийся неизвестный аромат до сих пор щекотал нос.              К вечеру Императорскому сюньши стало чуть легче, но мертвенная бледность, не сходившая с его лица, выдавала истинное состояние. Сяо Чжань полулежал на подушках, исподлобья наблюдая за Ли Вэньханем, который в глубоком возмущении расхаживал по палате. Лицо Сяо Чжаня при этом сохраняло выражение обиженного ребенка, которого несправедливо отчитали.       — На что вы вообще рассчитывали? — Ли Вэньхань всплеснул руками, резко остановившись. — Как, скажите на милость, вы собирались остановить столь сильного демона?       — Я действовал на адреналине, — глухо отозвался Сяо Чжань, уводя взгляд в сторону. — Я и не помышлял о победе над этим лисом. Я просто хотел... задержать его. Любой ценой.       — Ценой собственной жизни? — голос Ван Ибо прозвучал низко и угрожающе.       Он «зыркнул» на сюньши таким тяжелым, свинцовым взглядом, что тот невольно поежился, ощутив, как по спине пробежал холодок.       — Еще бы миг... и мы бы его поймали, — добавил Сяо Чжань, и на этот раз в его голосе проскользнула тонкая, едва уловимая нотка обвинения, — К тому же я был не один, со мной были стражники.       Ван Ибо промолчал, но это замечание попало в цель. Он и сам до боли в суставах винил себя. Если бы он не замер над раненым, ведомый этим странным, почти инстинктивным желанием защитить, закрыть собой — возможно, Хули-цзин сейчас был бы в цепях. Но Сяо Чжань не выдал его. Он умолчал перед дознавателем о той роковой заминке эмиссара. Теперь между ними родилась общая тайна — опасная, хрупкая связь, которая могла стать как спасением, так и проклятием для обоих.              После того как Ибо оставил его в лекарской, Императорский сюньши начал нарочито его сторониться. Он отвечал односложно, не поднимал глаз и всячески выстраивал между ними невидимую стену.       Ван Ибо пытался осознать, что он чувствует, видя эту холодность. Быть может, он слишком сильно надавил? Его внезапная, почти яростная забота слишком явно обнажила то, что он так тщательно скрывал: Сяо Чжань перестал быть для него просто «высшим чиновником». И тот, видимо обладая природной проницательностью, считал этот жест безошибочно.              Обыск в покоях Императорской академии, которые временно занимал Янь Вэйчэн, принес свои плоды. Среди партитур и личных вещей Вэньхань обнаружил небольшую шкатулку.       — Эти благовония обычно используют лекари перед сложными операциями, — пояснил Вэньхань, поднося щепотку к лицу. — Разум затуманивается, конечности тяжелеют, и человек погружается в глубокий сон, не чувствуя боли. Но если использовать их в малых дозах...       — Эффект будет неполным, — закончил за него Ибо. — Человек будет казаться расслабленным, возможно, слегка захмелевшим, но не сможет контролировать свои движения.       — Именно. Янь Вэйчэн просто позавидовал таланту собственного наставника.       Вэньхань с тихим стуком закрыл шкатулку.       — Зависть — яд, который разъедает душу изнутри. Какая жестокая ирония: сейчас мастер Хань Лу занимается погребением ученика, оплакивая его гибель и даже не догадываясь, что по вине этого «преданного» юноши он был опозорен и лишен признания.       — Хули-цзин снова взял на себя роль судьи и палача, — холодно отозвался Ван Ибо. — Этот демон наказывает людей за скрытые грехи. Нарушение долга — Бу И (3). Но откуда он узнал о поступке Янь Вэйчэна?       Вэньхань на мгновение замялся, глядя на друга.       — Ибо, как думаешь... стоит ли говорить мастеру Хань Лу правду о поступке его ученика?       — Не вижу смысла лгать. Истина должна выйти на свет, какой бы горькой она ни была.       — Но это разобьет ему сердце! Он будет винить себя до конца дней за то, что вырастил такого недостойного преемника.       — Это не твоя забота, — отрезал Ибо. Его голос был тверд, но в глубине глаз промелькнула тень усталости. — Тем более это восстановит его имя в музыкальных кругах.              Ван Ибо надеялся еще раз увидеть Сяо Чжаня перед отъездом из Императорского дворца. Ему было жизненно необходимо убедиться, что лихорадка спала и раны начали затягиваться. Однако, когда эмиссар прибыл в лечебницу, его встретили лишь пустые покои и запах горьких трав. Императорский сюньши уже отбыл, получив срочное поручение от Его величества.       Ибо воспринял это как знак судьбы. Жизнь свела их всего дважды, но обе их встречи сопровождались запахом крови и тенями преступлений. Они принадлежали к разным мирам, между ними пролегала пропасть социальных условностей и служебного долга, но почему-то теперь, когда Сяо Чжань исчез, Ибо ощутил пугающе сильное притяжение к этому человеку — силу, которой он не мог сопротивляться.