Судьба

Елена Гилберт была обречена. Это был далеко не первый раз, когда она стояла на краю гибели, но на этот раз, возможно, она действительно умрет. Она не понимала — почему? За что ей выпало носить лицо из прошлого? Зачем она позвонила родителям в тот день, попросив забрать её? Почему именно она должна была стать пешкой в ритуале? Почему в это втянули ее тетушку? За что? Что она сделала, чтобы заслужить все это? «Может, просто пришло время принять судьбу и умереть», — думала она. Элайджа никогда ничего подобного не чувствовал ни к кому, кроме третьего двойника. Он пытался заглушить эти чувства, но разве это было возможно? То, как они смотрели друг на друга... ее сострадание... ее доброта... все в ней. Но он был для нее плохим челоком, и именно это причиняло ему больше всего боли. Она заслуживала лучшего. И все же он знал: даже если он уйдет, чувства никуда не денутся. Он был хотя бы счастлив от мысли, что она сможет прожить человеческую жизнь, возможно, выбрать одного из братьев Сальваторе и обрести счастливый конец. Он четко дал понять своим родственникам: не трогать Елену Гилберт. Ведь они послушаются, верно? Он был старшим, они никогда ему не перечили. Никто из его братьев не решался переступить черту. Даже у Никлауса бывали разногласия, но он никогда не смел заходить так далеко, опасаясь гнева старшего брата. Он вел машину, когда раздался звонок. — Ребекка. — Элайджа, ты можешь вернуться, все кончено, он мертв, Ник жив. Мы в безопасности! На лице Элайджи заиграла улыбка, когда он услышал, что его брат жив, но она тут же сменилась хмурым выражением, стоило ему услышать о смерти Аларика... Это означало бы... — Ребека, что ты натворила? — Сделала то, что должна была. — Что. Ты. Натворила? — Я столкнула их машину. Машина Елены и Мэтта ушла под воду на Уикери-Бридж. Элайджа резко остановил автомобиль. Он отъехал еще недалеко, поэтому поспешно выскочил наружу, сообразив, что пешком будет быстрее. Он рванулся с первородной скоростью, превратившись в размытую тень, и уже совсем скоро оказался на месте. Там он обнаружил младшего Сальваторе, который как раз собирался прыгнуть в воду. Элайджа знал ее слишком хорошо и понимал: она будет настаивать на том, чтобы сначала спасли Мэтта. Раздумывать было некогда — он прыгнул, с помощью первородной силы доплыл до машины и сорвал дверцу с петель. Он нашел ее тело, но оно было неподвижным. Подхватив ее на руки, он мгновенно вынес ее на поверхность. Опустив девушку на траву, он понял, что она не подает признаков жизни. — Елена, прошу тебя, дыши, это все моя вина, я должен был предвидеть. Дыши, я умоляю тебя, дыши. После бесчисленных молений Стефан опустил руку ему на плечо, а по его лицу струились слезы: — Она ушла, Элайджа. Элайджа почувствовал оцепенение. Он кивнул, поднял ее бездыханное тело и помчался к дому Гилбертов. Уложив ее на диван, он рухнул на колени, а слезы катились по лицу нескончаемым потоком, лишая способности дышать. Он шептал бесчисленные извинения, но рыдал лишь сильнее, осознавая, что она больше не сможет его простить — она действительно ушла. По крайней мере, так он думал. Он был не в состоянии думать ни о чем другом. Все, что он знал в этот момент, — это то, что он презирает собственную сестру, и впервые в жизни сомневался, сможет ли когда-нибудь ее простить. Он рыдал и оплакивал потерю целую вечность, пока вдруг не услышал прерывистый вдох. Елена. Она не ушла. Его Елена жива... но может умереть в течение двадцати четырех часов, если он не сумеет убедить ее остаться. Он знал, что никогда не станет принуждать ее завершить переход — она этого не заслуживала. Он не мог и не посмел бы допустить ее гибели. Она показала ему, что быть вампиром — еще не значит быть монстром. Он позаботится о том, чтобы ей понравилось быть вампиром, чтобы она не возненавидела себя... во всяком случае, если она захочет стать вампиром. И он надеялся, что на этот раз ее ждет счастливый конец... теперь уже рядом с ним.