Астрид: свет, что не боится ночи

В последние дни лета на Гриммо наконец проявился и Гарри Поттер. Астрид успела соскучиться по нему так, как сама от себя не ожидала, но первая реакция была не радость, а резкое, почти физическое неприятное ощущение где‑то под рёбрами. Гарри выглядел… плохо. Не просто уставшим после каникул — в нём было то самое пустое, тугое напряжение, которое появляется после ударов, от которых не успели оправиться. Под глазами — тени, как будто он толком не спал уже несколько недель. Плечи чуть опущены, взгляд упрямый, но с явной усталостью. И это была не та подростковая усталость от взрослых, а та, от которой обычно срываются взрослые. Астрид была крайне расстроена его печальным видом, хотя вслух этого, разумеется, не сказала. — Ты похудел, — только и выдала она, пытаясь звучать буднично. — И выглядишь так, будто тебя гоняли на тренировках без перерыва. Гарри дёрнул уголком губ, что должно было быть улыбкой, но не получилось. — Ну, можно и так сказать, — буркнул он. — Если считать тренировкой попытки не сойти с ума. Она сжала пальцы в кулак, чтобы не выдать реакцию. Действительно, пережить смерть товарища, постоянно прокручивать в голове, что ты мог сделать иначе, и параллельно ощущать прессинг со стороны Министерства — это не каждому под силу. Особенно когда тебе пятнадцать, а мир почему‑то ведёт себя так, будто ты уже взрослый и обязан справляться. Да ещё и в довесок Дамблдор вел себя странно — отстранённо, холодно, почти так, будто Гарри теперь был не учеником, а… проблемой. В начале лета он строго, без возможности обсуждения, запретил всем орденцам и друзьям Гарри писать ему. Формулировка была сухая, как протокол: «Лишний раз не тревожить его чуткое состояние». Астрид слушала это распоряжение с каменным лицом, но внутри у неё всё пошло против шерсти. — Простите, — тихо сказала она тогда, когда остальные уже разошлись, — но разве изоляция — это не худшее, что можно придумать человеку, который и так чувствует себя один? Дамблдор посмотрел на неё поверх очков, глаза его были уставшими, почти старческими, но голос остался твёрдым. — Это непростое решение, мисс Мур, — ответил он, как будто читал готовую фразу. — Но иногда нужно позволить ранам начать затягиваться, прежде чем снова прикасаться к ним. — По‑моему, — отозвалась Астрид уже гораздо холоднее, — если рану оставить без ухода, она только начнёт гнить. Он ничего не ответил. И именно это — молчаливое, тяжёлое ничего — раздражало её больше всего. По скромному мнению Астрид, он делал только хуже. Отдалялся от мальчика именно в тот момент, когда тот особенно нуждался хоть в какой‑то поддержке. Оставлять Гарри один на один со своими мыслями и газетами — крайне сомнительная терапия. Теперь же мальчику предстоит слушание в Министерстве по поводу инцидента с дементорами. Официально — проверка фактов и соблюдения закона. Неофициально — очередная попытка сделать из него пример для остальных: «не высовывайтесь, не говорите лишнего». Ожидалось присутствие прессы, а значит, как тонко заметил Сириус, «развлечение гарантировано». Сириус за это время успел устроиться в отряд мракоборцев — решение, которое многие в Ордене сначала встретили с лёгким недоверием, а потом с облегчением. Во‑первых, у него появился официальный статус. Во‑вторых, кто‑то наконец занялся его разрушительной энергией. Теперь он регулярно поливал нехорошими словами своего начальника за бездействие. — Он сидит, как декоративная статуя, — жаловался Сириус, меряя шагами гостиную. — Есть мозги, есть должность, есть ресурсы — нет только желания ими пользоваться. Я не понимаю, зачем людям выдавать значки, если они потом ими только бумажки подпирают. — Может, он осторожничает, — предположила Астрид, сидя в кресле и наблюдая за его хождением туда‑сюда. — Осторожничает он, когда дело касается собственной репутации, — отрезал Сириус. — Когда речь идёт о том, что мальчишку, который своими руками вытащил мир из лап Волдеморта уже дважды, собираются на заседании делать виноватым за то, что он вообще жив — это не называется осторожностью. Это называется трусостью. Но, как бы он ни ругался, Гарри он заверил, что на слушании будет присутствовать. — Я буду там, — сказал он мальчику жёстко, без привычной легкомысленности. — И если кому‑то очень захочется сделать из тебя показательный пример, я сделаю так, что они сами станут примером плохого поведения. Вдруг у них взыграет совесть при каверзных вопросах журналистов. Гарри усмехнулся, но хотя бы более живо, чем в первые дни. — Ты веришь, что у них есть совесть? — спросил он. — Я верю, что при достаточном количестве вспышек камер и очень неудобных вопросов они начинают вести себя так, будто она у них есть, — мрачно ответил Сириус. — Иногда этого достаточно. В последние недели Сириус проводил больше времени не дома, а на работе — и, что удивительно, это не делало его более раздражённым. Скорее сорванным по вечерам, но в каком‑то странном смысле удовлетворённым. В большей степени теперь он держался рядом со своим коллегой Кингсли. Астрид видела его несколько раз — высокий, спокойный, с ровным, почти размеренным голосом, который не поднимался даже в самых напряжённых обсуждениях. Это был очень умный мужчина средних лет, без лишней показной серьёзности. В его поведении чувствовалась какая‑то уверенная устойчивость, которой так не хватало многим окружающим. — Он умеет молчать, — признался как‑то Сириус, что для него было высшей формой похвалы. — И когда говорит — это имеет смысл. Представляешь, какой редкий вид. — И к тому же он умеет тебя выдерживать, — добавила Астрид. — Это вообще талант. Сириус ухмыльнулся. А ещё в отряде была Тонкс. И тут атмосфера менялась мгновенно. Она врывалась в дом так, будто не дверь открывала, а ломала невидимую стену — спотыкалась на пороге, громко извинялась, переставляла что‑нибудь локтем, радостно кому‑то махала, одновременно пытаясь не уронить сумку. Волосы меняли цвет чаще, чем Астрид успевала запоминать, а настроение у неё, казалось, не опускалось ниже «оптимистично‑боевое» даже в самые мрачные дни. — Ну здравствуйте, грустные лица, — заявила Тонкс, появившись в один из вечеров. — Я пришла официально испортить вам хмурый настрой. — У нас не хмурый, — поправила её Астрид. — У нас сосредоточенный. — Сосредоточенно‑хмурый, — не согласилась та и, не церемонясь, плюхнулась в кресло. — Кингсли сказал, что если я буду ещё хоть немного серьёзной на работе, меня примут за кого‑то ответственного. А мне это не подходит. Сириус, наблюдая за этим, улыбался так, как не улыбался давно — по‑настоящему, с некоторой усталостью, но без привычной защиты. Гарри смотрел на Тонкс с интересом и лёгким недоумением. Всё‑таки такой способ существования в мире — быть громкой, живой и не стесняться этого — был для него непривычен. — Ты правда мракоборец? — спросил он, не выдержав. — А то, — гордо ответила она. — Официально. С печатью, подписью и клятвами, которые я едва не пролила на себя чай при подписании. — Не вдохновляй его, — вмешался Сириус. — А то ещё решит, что это весёлая профессия. — Она не весёлая, — серьёзно сказала Тонкс, на удивление быстро сменив тон. — Но я буду делать вид, что да. Потому что если ещё и я стану мрачной, мы тут все просто утонем. Астрид смотрела на них — на Гарри, который потихоньку оживал, на Сириуса, который ругался, но всё равно держал обещания, на Кингсли, который появлялся и исчезал так, как будто был осью, вокруг которой всё вращается, на Тонкс, которая превращала любую сцену в сносный спектакль — и думала, что, возможно, у этой странной, рваной компании всё ещё есть шанс удержаться на плаву. Астрид заметила интерес Тонкс к Люпину почти сразу и почувствовала в груди неприятный укол. Разрыв с Люпином всё ещё лежал внутри тяжёлой, аккуратно сложенной болью, которую она сознательно не трогала. Они расстались не громко, не со скандалом, а скорее тихо, как люди, слишком хорошо понимающие, что друг другу уже не могут дать того, чего требуют обстоятельства. После длительной паузы они расстались без обвинений, без драматичной сцены. Просто перестали садиться рядом, перестали задерживать взгляд дольше, чем нужно, перестали оставаться вдвоём, когда остальные расходились. И всё‑таки, как бы ровно всё ни выглядело снаружи, внутри оставалась неровная, болезненная кромка. Теперь эта кромка отзывалась каждый раз, когда Астрид видела Тонкс рядом с ним. Сначала — мелочи. Тонкс по‑своему искренне и шумно восхищалась Люпином. Она часто обращалась к нему, иногда даже слишком часто: — Вам с сахаром, да? — спрашивает она, чуть волнуясь. — Без, — мягко поправляет он, явно не в первый раз. — Точно, — вспоминает Тонкс, закатывает глаза. — Я же уже… пять раз спрашивала. — Четыре, — улыбается Люпин. — Я считаю. Астрид хмыкает в сторону, делая вид, что её это совершенно не касается. Но касается. Астрид отмечала каждую такую сцену, и каждая давала тот самый укол. Не яркий всплеск ревности — нет, до этого она себя не допускает. Скорее неприятное, тянущее ощущение, что её место рядом с ним теперь не просто пусто, а постепенно кем‑то заполняется. И этот кто‑то — живой, искренний, не замученный собственными сомнениями. Такой, с кем ему потенциально может быть легче. Она ловила себя на том, что стала заранее напрягаться, когда слышит шаги Тонкс в коридоре. — О, вы уже здесь! — радостно ворвалась та в один из дней, заметив Люпина за столом. — Я как раз думала, кого сегодня попытаться вытащить из серьёзного настроения. — Оно у меня по умолчанию, — заметил он. — Вот и работаем с базовыми настройками, — ответила она, и волосы у неё на глазах стали теплее, мягче по оттенку. Мрачное настроение Астрид смогли развеять лишь новости о том, что Гарри всё-таки вернётся в школу. Дамблдору и Сириусу удалось надавить на Министерство во время слушания и, как позже выразился Сириус, «приструнить пару особо тупых болванов в мантиях». Это впервые за долгое время подарило дому на Гриммо место для вздоха облегчения. Этот день решили отметить. Молли Уизли, воодушевлённая доброй вестью, словно включила свой внутренний праздничный режим: достала из кладовой лучшие продукты, разложила по столу специи, поставила греться чайник. Она испекла все самые любимые блюда Гарри — пирог с мясом и картошкой, воздушные булочки, яблочный пирог, запеканку — то и дело бурча себе под нос, что «мальчику нужно как следует подкрепиться, раз Министерство от него не отстало». Астрид, в свою очередь, помогала ей: чистила картошку, нарезала овощи, следила за тем, чтобы ничего не пригорело. Между делом они обменивались новостями по поводу Мунго. — У Хопкирка всё без изменений, — вздохнула Астрид, вытирая руки о фартук и чуть морщась от запаха жарящегося лука. — Но, по крайней мере, он перестал спорить с целителями. Уже прогресс, если учесть, как он выглядел на прошлой неделе. — Не удивительно, — Молли покачала головой, ловко переворачивая пирог в форме так, будто делала это во сне. — После всего, что творится в мире, люди цепляются за привычки. Даже за вредные. Главное, что он слушается целителей. А как тот мальчик, который сломал себе руку на «летающей табуретке»? — Снимают гипс на днях, — усмехнулась Астрид. — Обещал больше не летать на мебели. Я ему не верю. Молли хмыкнула, но уголки её губ мягко дрогнули. На кухне пахло корицей, жареным луком и чем-то тёплым, домашним — тем запахом, который Астрид всегда ассоциировала с Уизли и странным ощущением безопасности. В это время где-то со стороны коридора сначала послышался грохот, словно кто-то опрокинул одновременно ведро, стул и собственные ноги, затем громкое бормотание, а потом в кухню буквально ворвалась Тонкс. Дверь хлопнула о стену, и в проёме возникла она — с растрёпанными, сегодня ярко-малиновыми волосами, в мятой футболке и с абсолютно счастливым выражением лица. — Я жива! — объявила она и, окинув взглядом заваленный тарелками стол, всплеснула руками. — О, отлично! Еда! Я вам помогу! Она уже шагнула к плите, явно намереваясь схватить ближайшую сковородку, но Молли мгновенно выставила руки вперёд, словно ставя невидимый барьер. — Нет, нет, милая, не стоит, — торопливо произнесла она, делая полшага вперёд, чтобы перехватить инициативу. — Нам здесь и вдвоём тесно. Да и ты, кажется, только что свалила половину коридора. — Да это так, разогрев перед работой, — беспечно махнула рукой Тонкс, но остановилась, всё же заметив строгий прищур Молли. — Серьёзно, я могу хотя бы нарезать… эээ… Её взгляд метнулся к ножам, и Молли почти незаметно побледнела. — Милая, — мягко, но твёрдо продолжила она, — мы как раз заканчиваем. А ты могла бы осмотреть, не нуждается ли кто-то в твоём… гм… профессиональном надзоре. Мне кажется, близнецы что-то задумали со своими петардами, а мне очень важно, чтобы потолок остался на месте. Тонкс на секунду задумалась, будто взвешивая, что потенциально опаснее: она на кухне или близнецы с петардами. Она фыркнула, усмехнулась, поправила торчащую прядь. — Ладно, сдаюсь. Но если вам понадобится кто-то, кто случайно взорвёт кастрюлю до нужной степени готовности — зовите меня, — бросила она, уже пятясь к двери. — И, Молли, пахнет потрясающе. Гарри обязательно обрадуется. — Обрадуется, если всё это доживёт до стола, — пробормотала Молли себе под нос, указывая Тонкс на выход. Выпроводив её из кухни и заверив, что ее помощь здесь точно не нужна, миссис Уизли с заметным облегчением закрыла дверь. Она ещё мгновение держала руку на ручке, будто убеждаясь, что за ней никто снова не вломится с боевым кличем «Я помогу!». Астрид, всё это время наблюдавшая сцену с плохо скрытой улыбкой, поставила миске с тестом на стол и повернулась к Молли. — Не слишком грубо получилось? — осторожно поинтересовалась она, но в голосе слышалась насмешка. — Она, кажется, действительно хотела помочь. По-своему. Молли выдохнула, поправила фартук и бросила короткий взгляд на двери, как будто ожидала, что Тонкс вернётся снова — уже через потолок. — О, надеюсь, она не расстроится, — ответила она, смягчая голос. — Но, понимаешь, я просто не хотела бы, чтобы наша готовка превратилась в катастрофу. С её даром разрушать всё в радиусе пяти футов горшки не выживут. На губах Астрид появилась тёплая улыбка. — Ну, катастрофы мы сегодня уже пережили достаточно, — заметила она. — Пусть хотя бы ужин останется нормальным. — Согласна, — твёрдо сказала Молли и вновь взялась за ложку. — Сегодня мы празднуем хорошую новость. И Гарри получит свою тарелку пирога целиком, а не в виде пепла и осколков посуды. Астрид лишь облегчённо вздохнула, чувствуя, как напряжение наконец-то чуть отпускает плечи, и вернулась к своим тарелкам, не замечая, что за этой картиной уже некоторое время внимательно наблюдает Сириус. Он стоял, опершись плечом о дверной косяк и скрестив руки на груди, чуть приподняв бровь: в его взгляде смешивались ирония, усталость и та мягкая, почти незаметная забота, которую он редко позволял себе показывать вслух. Сириус следил за своей племянницей, которая была просто очарована его другом: Люпин что-то рассказывал ей, а она буквально ловила каждое слово. Он отмечал, как её глаза загораются при каждом его движении, как она невольно повторяет его жесты — и, честно говоря, это было одновременно трогательно и немного забавно. И за Астрид он тоже наблюдал. Та, вроде бы занятая привычной рутиной, перекладывала блюда, проверяла, не остыло ли что-нибудь, поправляла салфетки, но время от времени, думая, что никто не видит, тайком бросала короткие взгляды в сторону Люпина и Тонкс, с напряжённым выражением лица и почти незаметной складкой между бровями. Она задерживала взгляд на племяннице Сириуса чуть дольше, чем стоило бы, затем резко отворачивалась и будто бы начинала заниматься чем-то другим, слишком сосредоточенно, чтобы это не было попыткой отвлечься. Где-то там, на другом конце стола, ещё подключался Джордж: он, облокотившись на спинку стула, наблюдал за Астрид, с заинтересованной улыбкой и тем самым прищуром, который всегда выдавал, что близнец что-то обдумывает. Он не вмешивался, не бросал обычные шуточки, только время от времени перекидывался взглядом с Фредом. Все это крайне забавляло Сириуса. Мир рушился где-то там, за дверями дома, а здесь люди всё ещё умудрялись влюбляться, ревновать, беспокоиться. Лишь после ужина, когда все разошлись по комнатам, голоса смолкли и дом на Гриммо слегка выдохнул, погружаясь в привычную вечернюю тишину, а девушки помогли Молли убрать со стола, перетащили тяжёлые блюда на кухню и вернули комнате относительный порядок, Астрид наконец уселась возле камина. Она подперла щёку ладонью, плечи чуть опали, и на мгновение её лицо стало совсем открытым. Сириус, не спеша и осторожно, будто боялся спугнуть эту редкую минуту её расслабленности, аккуратно присел возле неё, на край соседнего кресла, чуть развернувшись так, чтобы видеть и её, и огонь. — Тяжёлый день выдался, — негромко заметил он. Астрид едва заметно усмехнулась, не отрывая взгляда от огня. — Я бы сказала, насыщенный, — поправила она, чуть повела плечом. — Но да, тяжёлый тоже подходит. Сириус какое-то время молчал, просто наблюдая за тем, как отражение пламени дрожит в её глазах, как она незаметно трет пальцами виски, словно пытается стереть оттуда лишние мысли. Потом он шумно выдохнул, словно внутренне принял решение, и чуть наклонился вперёд, опираясь локтями о колени. — Знаешь, — начал он с той ленивой, почти небрежной интонацией, которой обычно прикрывал серьёзность, — я сегодня видел кое-что любопытное. — В этом доме всё любопытное, — отозвалась Астрид, уголком губ. — Если это снова про Фреда и Джорджа, я официально отказываюсь вникать. — Не про близнецов, — хмыкнул Сириус. — Хотя они тоже, кстати, кое-что замечают, но сейчас не об этом. Он чуть повернул голову, задержав взгляд на ней. В его глазах мелькнуло то самое мягкое выражение, которое он обычно прятал за шутками. — Я видел, как ты на него смотришь, — спокойно сказал он. — На Римуса. Астрид напряглась почти незаметно: плечи чуть приподнялись, пальцы на подлокотнике крепче сжали ткань. Она медленно перевела взгляд с огня на Сириуса. — Зря ты это говоришь таким тоном, будто я собираюсь его укусить, — ответила она, стараясь слегка улыбнуться. — Это не… — она на секунду запнулась, подбирая слова, — не ревность, Сириус. Не в том смысле, который ты любишь подразумевать. — Астрид, — Сириус тихо усмехнулся, но в голосе не было насмешки, только эта странная смесь заботы и осторожности. — Я знаю, как выглядит ревность. И знаю, как выглядит человек, который старается сделать вид, что у него её нет. Ты напряжена каждый раз, когда он появляется в комнате. Ты слушаешь каждый его разговор, но делаешь вид, что занята чем угодно: кастрюлями, отчётами, Мунго, сливочным соусом. Ты смотришь, как он разговаривает с Тонкс, и… скажем так, это не просто профессиональный интерес к межличностным отношениям в Ордене. Она беззвучно вздохнула, закрывая глаза на пару секунд, будто признавая про себя, что от его внимательности никуда не уйти. — Мне всё ещё тяжело общаться с ним как раньше, — сказала она наконец, тихо, без привычной уверенности. — Вот и всё. Не нужно придумывать драму, которой нет. Мы… — она нахмурилась, пытаясь не рубить фразу, — мы слишком многое пережили, чтобы просто вернуться назад, в точку «до». И это не делается по щелчку пальцев, даже если очень хочется. Она выпрямилась чуть больше, будто берегла спину от тяжести этих признаний, и посмотрела на Сириуса уже прямо, не прячась за огнём. — Я справляюсь с этим, — чётко произнесла она. — Не идеально, не быстро, но справляюсь. — Ты ведь понимаешь, что он тоже с этим не особенно справляется, да? — мягко заметил он. — Он смотрит на тебя так, будто боится сделать шаг, но и стоять на месте уже не может. И каждый раз, когда рядом появляется Тонкс, он… ну, он пытается правильно вести себя. Это прямо видно. Астрид опустила взгляд, медленно переплетая пальцы, словно укладывая в них слова, которые не хотела ронять вслух. Она чуть усмехнулась — коротко, грустно, но без горечи. — Если Тонкс та девушка, которая сможет выдернуть его из сомнений, — произнесла она, и голос её стал мягче, чем обычно, — я буду только рада. Честно. Она… — Астрид чуть пожала плечами, — она живой огонь. У неё достаточно сил, чтобы не бояться его темноты. И достаточно упрямства, чтобы не убежать при первом же его приступе самокопания. Она подняла глаза, и в них уже не было колкой иронии, только спокойное, ровное принятие — и осторожная доброта. — Римус заслуживает того, чтобы рядом с ним был кто-то, кто смотрит на него не как на вечную проблему, а как на человека, — продолжила она. — Если ей удастся вытянуть его из собственных сомнений, из вечной борьбы с самим собой, я не собираюсь стоять посреди дороги и махать руками. Мне… — она на секунду поджала губы, собираясь, — мне достаточно знать, что с ним всё будет так хорошо, как вообще может быть в нашем мире. Даже если это «хорошо» не со мной. Сириус посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно для обычной реакции, и в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое — сожаление, понимание, та странная гордость, которую испытываешь за человека, умеющего выбирать не себя. — Ты чертовски благородна, знаешь? — негромко сказал он, с кривой усмешкой. — Иногда это раздражает. — Пусть и так, — парировала Астрид, позволив себе наконец немного лёгкости в голосе. — А ты, между прочим, мог бы не анализировать мою мимику весь вечер. Мне достаточно Мунго, чтобы чувствовать себя под надзором, спасибо. — Я не анализировал, — возразил Сириус, но улыбка стала шире. — Я просто наблюдал. — Тогда просто продолжай наблюдать, — мягко сказала она. — Но не забывай время от времени смотреть и за собой. Ты тоже не из тех, кто умеет не тонуть. — Вот поэтому, — ответил он, откинувшись на спинку кресла, — мы сидим здесь вдвоём у камина, вместо того чтобы разойтись по своим комнатам и делать вид, что никто ни о чём не думает. Огонь треснул, перебросив искру на поленья, и в этой маленькой паузе их молчания чувствовалась не пустота, а тёплая, сложная, упрямая человеческая близость.