Астрид: свет, что не боится ночи

Они его не смогли даже похоронить. Эта мысль всё ещё стояла в голове у Астрид, как заноза, которую невозможно вытащить. Она не болела постоянно, но каждый раз, когда она о нём вспоминала, резала по‑живому. Они не смогли его похоронить. Не смогли поставить камень. Не смогли хотя бы сделать вид, что у этой истории есть точка. Она знала, что Гарри Поттер закатил Дамблдору грандиозный скандал. В глубине души она сама хотела зайти в кабинет директора, захлопнуть за собой дверь, упереться ладонями в стол и спросить: — Вы хоть понимаете, до чего довели? — и не дать ему вставить ни слова. Где‑то в глубине, там, куда она сама себе редко признавалась, Астрид считала, что именно бездействие Дамблдора, его вечное «подождём, посмотрим», привело к тому, что Сириуса теперь негде хоронить. И честно говоря, ей сейчас тоже хотелось бы закатить кому‑нибудь скандал. Здоровый, с криком, с выбросом всего, что накопилось. Но не на кого. Люпин словно чувствовал её состояние и исчезал из поля зрения, как мог. Появлялся только тогда, когда нужно было что‑то передать по делу, и тут же снова растворялся. Как будто боялся лишним словом задеть. Астрид понимала его, но иногда это молчаливое уважение только усиливало чувство пустоты: Сириуса нет, Римус — тень, Дамблдор прячется за своим «ради общего блага». И ей оставалось только собирать себя по кусочкам после смерти Сириуса. По маленьким, острым, не стыкующимся кускам. Собрания Ордена Феникса всё ещё проходили в доме Блэков на Гриммо, который теперь по завещанию принадлежал Гарри. Астрид старалась туда не заходить. Совсем. Слишком много всего там застряло. Коридор, где Сириус однажды в два часа ночи устроил ей лекцию о том, как правильно швырять заклинания, не путая их с руганью. Гостиная, где они с ним и Люпином пили чай из старых, ещё бабушкиных чашек, и Сириус через каждую минуту отпускал шутку. Комната, в которой она стояла на стуле, пытаясь снять с потолка какой‑то проклятый, шепчущий портрет, а Сириус снизу хохотал и кричал: — Осторожнее, ведьма, не упади, а то мне потом объясняй, почему у тебя голова кругом! Она тогда смеялась и отвечала: — Если я упаду, ты хотя бы поймаешь? — Конечно, — ухмылялся он, — я же благородный Блэк. Иногда. И Люпин, сидящий в углу с книгой, поднимал глаза и тихо говорил: — Вы оба свалите нам этот дом на голову. Дом был пропитан такими разговорами: тенью их голоса, звоном ложек о чашки. Запахом чая, дыма и чего‑то ещё — того самого, что называют «домом», хотя по идее это был мрачный, проклятый особняк. Теперь она не могла туда зайти. Просто не могла. Поэтому она условилась с Джорджем: он будет приносить ей новости от Ордена, пока она не соберётся с силами. — Слушай, — сказала она ему однажды вечером, когда заглянул к в лавку к близнецам, — я… пока туда не вернусь. Не могу. Если будет что‑то важное — передашь, ладно? Джордж облокотился о прилавок, чуть склонил голову набок: — Всё настолько плохо? — Настолько, — коротко ответила она и впервые позволила себе не держать лицо. — Если я зайду на Гриммо, меня или вынесут, или я кого‑нибудь убью. В обоих вариантах Ордену будет неудобно. Он усмехнулся, но мягко: — Ладно, без убийств пока обойдёмся. Новости я тебе принесу. Все. Даже те, что нам соврут, — отдельной строкой. — Спасибо, — тихо сказала она. Джордж, который вместе с Фредом уже по уши влез в сопротивление, согласился без лишних вопросов. Для него это был ещё один повод появиться в её жизни: зайти к ней на работу, заглянуть в её квартиру под предлогом «важной информации». — Ну что, мисс «не хочу в дом Блэков», — в следующий раз сказал он, вваливаясь в её квартиру с пакетиком печенья, — у меня для вас свежие новости и чуть‑чуть сахара. С чего начнём? — С сахара, — вздохнула Астрид, забирая пакет. — Новости ты всё равно принесёшь, даже если я выгоню тебя вон. — Вот видишь, — довольно сказал Джордж, проходя внутрь, — значит, я незаменим. И пока она заваривала чай, он рассказывал, кто сегодня кричал на кого в Ордена, какие новые идеи у близнецов, что опять придумал Муди и как Гарри снова умудрился сделать то, что никто не ожидал. А она слушала иногда усмехаясь, иногда стискивая кружку так, что костяшки белеют, и думала: «Они его не смогли даже похоронить…» И понимала, что пока она не сможет поставить эту несуществующую могилу хотя бы у себя в голове, Гриммо для неё будет закрыт.

***

Астрид пыталась жить дальше. Это звучало так, как будто у этого процесса есть какая‑то инструкция, — шаг первый, шаг второй, вот тут нажмите, тут подышите, — но на деле это выглядело как набор мелких, бессмысленных действий, между которыми зияли дырки. Она просыпалась по утрам, потому что будильник не знал, что Сириус мёртв. Заваривала кофе, потому что руки помнили, где стоит банка, а тело хотело чего‑то горячего. Шла на работу. Возвращалась домой, снимала плащ, падала на диван, какое‑то время смотрела в потолок, а потом вдруг понимала, что уже ночь, а она так ничего и не сделала. Иногда к ней заходил Джордж — с новостями, шутками, пакетом печенья, запахом пороха и карамели. Иногда — уже и Римус, тихий, аккуратный, с глазами, в которых стояло то же самое «мы его не похоронили», только в мужской версии. Иногда она оставалась одна. И тогда мир делился на две части: до него и после. В один из таких дней, когда она слишком долго сидела в пустой квартире и чувствовала, как стены начинают медленно съезжаться, Астрид не выдержала. Накинула плащ, спрятала волосы под капюшон — привычка, если не хочешь ни с кем разговаривать — и аппарировала в Косой переулок. Косой переулок был безопасной привычкой. Местом, где можно раствориться в толпе, спрятаться в запахе пергамента. В лавке Олливандера теперь было тихо, недавно на неё было совершено нападение Пожирателями, у «Флориш и Блоттс» — стопки книг, чуть дальше — знакомые вывески. Она шла без особой цели, просто позволяла ногам нести себя. В какой‑то момент, не особо думая, свернула, приглядывая витрины. Ей давно надо было купить новую мантию. — Астрид? Голос догнал её где‑то между «Флориш и Блоттс» и лавкой с перьями. Она сначала решила, что ей послышалось. Имя прозвучало слишком по‑старому, с акцентом на первый слог — так её называли только родители, бабушка и одна‑единственная девочка в Хогвартсе. Она остановилась, медленно, как будто боялась сделать лишнее движение, обернулась — и увидела её. Луиза. Луиза, с которой они когда‑то делили пироги в «Трёх метлах» и шпаргалки по Трансфигурации. Луиза, которая когда‑то сказала: «Если ты ещё раз сорвёшь встречу из‑за своей работы, я тебя убью», — и так и не убила, просто перестала писать. Луиза, которую она слишком давно не видела и о которой пыталась не думать, чтобы не признавать, что сама и потеряла их дружбу. — Луиза… — произнесла Астрид, и имя странно отозвалось во рту: знакомо и чуждо одновременно. — Ты… — Я, — улыбнулась та, подходя ближе. — Весьма материальна, не иллюзия. Хотя иногда мне кажется, что я сама себе иллюзия. Она почти не изменилась, только морщинки у глаз чуть глубже. Мантия хорошего кроя, но без излишних украшений. На пальце — кольцо, явно не английской работы: тонкое, с неизвестным символом. Астрид вдруг поймала себя на том, что смотрит на неё, как на призрак из другой жизни. — Сколько лет, — сказала Луиза, чуть наклоняя голову. — Сколько зим. Ты… как? Астрид усмехнулась уголком губ: — По сравнению с кем? — По сравнению с собой прежней, — спокойно ответила Луиза. — Но ладно. Это слишком философский вопрос для Косого переулка. Ты что здесь делаешь? — Делаю вид, что у меня есть нормальная жизнь, — честно сказала Астрид. — Хожу по магазинам, смотрю на витрины, не покупаю ничего. А ты? — А я… — Луиза на секунду замялась, потом пожала плечами. — А я делаю вид, что Косой переулок всё ещё место, где можно случайно встретить старую подругу. Видишь, иногда это срабатывает. Они замолчали на пару секунд. Тишина была странной — не неловкой, а скорее плотной. В ней чувствовались два года, когда они не разговаривали, не писали, не ругались даже. Просто разошлись. — Я… — начала Астрид и тут же запуталась в словах. — Я знаю, что… Мы… Я постоянно была занята. Сначала Мунго, потом ещё что-то… В общем, — она махнула рукой, — я вела себя как идиотка. Луиза усмехнулась: — Ты всегда была немного идиоткой. Но это было частью твоего обаяния. — Это не оправдание, — тихо сказала Астрид. — Я и не говорю, что оправдание, — пожала плечами Луиза. — Просто констатирую факт. Знаешь, если бы мы тогда серьёзно поссорились, я бы, наверное, до сих пор тебя ненавидела. А так… ты просто исчезла из моей жизни. А потом у меня начались свои… приключения. Она произнесла это слово с такой интонацией, что Астрид не удержалась: — Это ты о Перси? Луиза закатила глаза: — Мерлин, да. Ты же, наверное, слышала? — Я же помню, что вы встречались, — кивнула Астрид. — Потом как‑то… перестала следить. Твой любимый перфекционист, да? — Не просто перфекционист, — фыркнула Луиза. — Он же когда‑то был милым. Стеснительным, занудным, но милым. Сидели, обсуждали новые приказы министерства, я его слушала и думала: ну ладно, у всех свои странности. — И? — осторожно спросила Астрид. — А потом, — Луиза развела руками, — в какой‑то момент я поймала себя на том, что провожу вечера не с человеком, а с… воплощённой инструкцией по внутреннему распорядку. Он стал разговаривать только приказами и пунктами. «Ты должна», «по правилам положено», «Министерство считает, что…». Я однажды не выдержала и сказала: «Перси, ты хоть раз в жизни думал, что считаю я?» — И что он? — Астрид не удержалась от улыбки. — Он задумался, — мрачно сказала Луиза. — Первый раз за весь вечер. А потом сказал: «Луиза, мне кажется, ты говоришь сейчас на эмоциональном языке. Он не конструктивен». Астрид тихо расхохоталась. Смех прозвучал неожиданно громко, она даже прикрыла рот рукой. — Извини, — сказала она, — я не смеюсь над тобой. Просто это… так в духе Перси. — Я тоже сначала смеялась, — призналась Луиза. — А потом поняла, что если останусь с ним, меня ждёт жизнь, где меня будут оценивать по соответствию внутреннему регламенту. А я, знаешь ли, не отдел кадров. — И ты его бросила? — уточнила Астрид. — А как ещё? — Луиза пожала плечами. — Мы посидели, поговорили. Я сказала: «Перси, мы с тобой живём в разных реальностях. Ты хочешь быть частью Министерства, а я хочу быть частью своей жизни. И там тебя в таком виде нет». Он, кстати, не устроил сцену. Просто кивнул, сказал: «Я понимаю» — и пошёл перепроверять чьи‑то отчёты. — Очень по‑персиски, — тихо сказала Астрид. — А потом… — на лице Луизы появилась другая улыбка, теплее. — Потом я поехала за границу. Потому что если ты уже разрушила одну свою жизнь, почему бы не построить другую где‑нибудь ещё, да? — И? — Астрид чуть наклонилась вперёд. — Где‑нибудь ещё — это где? — Франция, — сказала Луиза. — Я поехала туда на стажировку в одну магическую библиотеку. Думала: посижу полгода, вернусь. А через три месяца вышла замуж. — Ты что? — у Астрид даже голос сорвался. — За кого? — За иностранца, — с чисто женским удовольствием ответила Луиза, слегка покрутив кольцо на пальце. — Его зовут Матиас. Наполовину француз, наполовину кто‑то ещё, я до сих пор не до конца разобралась. У него такой акцент, что иногда я смеюсь уже на третьем слове. Но главное — он не воспринимает меня как приложение к чужим регламентам. — Ты замужем… — повторила Астрид, как будто проверяя, правильно ли услышала. — И живёшь там? — Жила, — поправила Луиза. — Сейчас мы часто бываем здесь. Он ведёт какие‑то свои международные дела, а я… — она чуть развела руками. — Я помогаю, перевожу, иногда консультирую по нашим законам. И вот сегодня, между прочим, я решила пройтись по Косому переулку и проверить, не совсем ли он ещё умер. И смотри — он жив, раз я тебя встретила. Астрид смотрела на неё и чувствовала странное смешение чувств. Радость за Луизу — честную, без зависти. Лёгкую боль по поводу того, что они могли бы прожить часть этих историй вместе, если бы не её вечное «я занята». И ещё — какую‑то надежду: если у кого‑то получается собрать свою жизнь заново, может, и у неё когда‑нибудь получится. — Я рада за тебя, — тихо сказала она. — Я тоже рада за себя, — честно ответила Луиза. — И… я не собираюсь делать вид, что не обижалась на тебя. Я обижалась. Очень. Я много раз хотела прийти к тебе домой, ввалиться и орать: «Ты почему исчезла?» Но потом… — она вздохнула, — Я поняла, что иногда люди просто не могут быть рядом. Не потому что не хотят, а потому что не тянут. — Я… не тянула, — призналась Астрид. — Это не оправдание, но… я тогда думала, что если остановлюсь хоть на секунду, то всё развалится. Луиза внимательно на неё посмотрела: — Я помню, что ты была в последнее время дружна с Блэком. Он ведь погиб недавно? Астрид кивнула. — Да. И теперь у меня много времени. Слишком много. И я понятия не имею, что с ним делать. — Начать с кофе, — неожиданно легко сказала Луиза. — Или с чая. Как в старые времена. Или ты теперь вся такая серьёзная, Орден, работа, и никакого сахара после восьми? — Сахар — это единственное, что ещё держит меня в этом мире, — хмыкнула Астрид. — Так что да, кофе — звучит как план. — Тогда пошли, — решила Луиза. — Пока твоя попытка «жить дальше» не превратилась в очередной побег домой. Астрид на секунду посмотрела на неё — на то, как уверенно она стоит, как держит голову, как в глазах одновременно отражаются прошлое и настоящее — и вдруг почувствовала, что её собственный мир чуть‑чуть сдвинулся. На миллиметр. В сторону жизни, а не смерти. — Пошли, — сказала она. И, неожиданно для самой себя, поймала себя на том, что впервые за долгое время идёт куда‑то не потому, что «надо», а потому, что хочет.

***

Лавка близнецов гудела даже в те часы, когда нормальные люди уже начинали думать о том, чтобы закрываться. Астрид стояла перед дверью, как перед порогом в отдельную вселенную. Вдохнула, выдохнула, толкнула створку. — Добро пожаловать в «Всевозможные волшебные вредилки», где ваши нервы не выдержат, но вы об этом не пожалеете! — автоматически выкрикнул знакомый голос где‑то слева, а потом замолчал, узнав её. — О. Наш особый гость. — Привет, — сказала она, закрывая за собой дверь. — Привет, рад тебя видеть, — отозвался Джордж, выныривая из-за прилавка. — Фред бы сейчас подтвердил, но Фред… — он выразительно поднял брови, — ушёл на свидание. — С кем? — машинально спросила Астрид, хотя более предсказуемый ответ придумать было сложно. — С Анджелиной Джонсон, — торжественно сообщил он. — Впервые за долгое время заметил, что кроме шуток существует ещё и другая форма спорта. — Это ты сейчас про квиддич или про свидания? — уточнила Астрид. — Про оба, — хмыкнул Джордж. — Но можешь меня поздравить: у меня теперь есть лавка, где я временно главный. Он развёл руки, как артист на сцене, и Астрид вдруг заметила, что лавка действительно почти пустая. Пара подростков, стайка первокурсников, склонившихся над коробкой с «мгновенными снежными бурями», да какой‑то пожилой волшебник, который подозрительно долго разглядывал витрину с «клятвенными конфетами». — Ты выглядишь устало, — сказал Джордж, всмотревшись в неё чуть внимательнее. — И это я ещё мягко выражаюсь. — Это я ещё накрасила глаза, — отмахнулась она. — Без этого я выгляжу как человек, который неделю не спал и два дня сидел в Азкабане. — Ну, неделю не спала — верю, — сказал он. — Про Азкабан давай не будем. Закрытое заведение, не рекомендую. — Ты рекламируешь свою лавку, сравнивая её с тюрьмой? — прищурилась она. — Нет, — ухмыльнулся Джордж. — Азкабан — это конкурент. У нас веселее. Он подошёл поближе, взял её за локоть и мягко подтолкнул к лестнице: — Пошли наверх. Здесь слишком много сверкающего и взрывающегося для тех разговоров, которые ты обычно приносишь. — Думаешь, я снова притащила проблемы? — спросила она, позволяя вести себя наверх. — Думаю, ты всегда их носишь с собой, — беззлобно отозвался он. — Как минимум одну большую. С инициалами С.Б. Она ничего не ответила. Джордж, кажется, и не ожидал. Наверху, в небольшой комнате над лавкой, было по‑домашнему: диван, пара кресел, стол с неизменным чайником, кружки вперемешку с пробирками, обугленное пятно на стене — очевидно, чья‑то неудачная идея. В углу стояла коробка с надписью «НЕ ОТКРЫВАТЬ! (Фред, это для тебя)». — Садись, — сказал Джордж, махнув на диван. — Чай? Кофе? Какао с привкусом риска для жизни? — Чай, — выбрала Астрид. — И без риска, пожалуйста. На сегодня мне хватает. — Ладно, — он поднял руки. — Один скучный чай. Но только ради тебя. Он возился с чайником, а она тем временем оглядывалась, цепляясь за мелочи. На спинке кресла висела чья‑то куртка, явно не Джорджа — слишком тёмная, слишком строгая. На подоконнике лежала переплетённая стопка каких‑то планов — возможно, будущие изобретения. Где‑то из‑под стола лениво высунулась пушистая морда: маленькая сова, зевнув, уставилась на них, потом снова спряталась. — Ну, выкладывай, — сказал он, когда чайник зашумел. — Сначала новости, потом нытьё. Или наоборот, как тебе больше нравится. — Никаких особых новостей, — пожала плечами Астрид. — Разве что я сегодня встретила Луизу в Косом переулке. — Луизу? — Джордж обернулся так резко, что едва не пролил воду. — Ту самую Луизу? Я не ослышался? — Да, ту самую, — кивнула Астрид. — И как она? — искренне поинтересовался он. — Жива, здорова, замужем за иностранцем, — перечислила Астрид. — Перси, можно сказать, пережила. — Перси? — Джордж скривился. — О, Мерлин милосердный. Я ещё когда он с ней начал встречаться, подумал, что это временное помешательство. — Ну, помешательство было у неё, — сухо заметила Астрид. — Но, кажется, она вовремя проснулась. Они расстались, потому что он окончательно превратился в живую должностную инструкцию. — Я всегда говорил, что Перси родился в форме свитка, — фыркнул Джордж. — Так что Луиза молодец. А иностранец кто? — Какой‑то француз с непонятным акцентом, — сказала Астрид. — Зато, кажется, с нормальной головой. И, что особенно удивительно, с чувством юмора. — В отличие от одного нашего общего родственника, — кивнул Джордж. — Ладно, за неё я рад. А за тебя? — А за меня… — она взяла кружку, обхватила ладонями, будто грелась не столько от чая, сколько от самого факта, что у неё в руках что‑то тёплое. — За меня, кажется, никто особо не радуется. — Неправда, — спокойно сказал Джордж, усаживаясь рядом на диван. — Я, например, рад. Каждый раз, когда ты появляешься в этой двери живая и вроде бы целая, я рад. Даже если ты делаешь вид, что нет. Она посмотрела на него, чуть скривив губы: — Ты становишься сентиментальным, Визли. — Это побочный эффект войны, — пожал он плечами. — У кого‑то — бессонница, у кого‑то — седые волосы, у кого‑то — совесть. У меня, кажется, всё вместе. Они немного помолчали. Тишина была не тяжёлой, а какой‑то… привычной. Она напоминала ей те вечера, когда она приходила сюда за новостями и уходить не могла, потому что Джордж находил очередной повод задержать её ещё на пятнадцать минут. «Подожди, попробуй вот это», «нет, ещё вот это», «оно ещё не взорвалось, значит, надо проверить». — Ты помнишь, — вдруг сказала она, глядя в кружку, — как ты меня впервые сюда затащил? — Конечно, — он хмыкнул. — Ты тогда была уверена, что мы с Фредом подорвём половину Лондона и обязательно попадём в хронику преступлений. — Я и сейчас так думаю, — заметила Астрид. — Но хотя бы привыкла. — Мы тогда ещё даже не открылись толком, — продолжил он. — Только стенды расставляли. Ты ходила, трогала всё по очереди, бурчала что‑то про безопасность. Я думал, ты сейчас достанешь какой‑то список требований. — У меня был список требований, — напомнила она. — Я просто тогда решила, что не буду его читать, чтобы не рушить вам мечту. Тишина растянулась, как тонкая нить. Внизу грохнуло — кто‑то, видимо, дёрнул не за тот шнур, и лавка радостно отреагировала взрывом петард. Здесь, наверху, всё было слишком тихо. Астрид крутила в руках кружку, хотя чай давно остыл. Джордж сидел рядом, чуть сдвинувшись, чтобы не вторгаться в её личное пространство, но и не отдаляться. Он умел так — быть рядом и не лезть. Для него это было почти подвигом. — Помнишь, — сказала она вдруг, не поднимая глаз, — ты как‑то предлагал мне встречаться? Он чуть дёрнулся, словно кто‑то задел больной нерв. — Помню, — отозвался он спокойно, хотя в голосе прошла лёгкая вибрация. — А я ответила, что мне нужно время, — произнесла она медленно, словно проверяя каждое слово на вкус. Она подняла взгляд и встретилась с ним глазами. — Любимая фраза всех, кто не хочет отвечать прямо., — подхватил он, криво улыбнувшись. — Тогда это было честно, — тихо сказала она. — Я правда не могла. — Я знаю, — без лишнего пафоса ответил он. — Я тогда тебя не винял. И сейчас не виню. Она усмехнулась: — Ты вообще кого‑нибудь винишь, кроме Фреда и Министерства? — Себя, — неожиданно серьёзно сказал он. — Иногда. Но это отдельная песня. Она вдохнула, как перед прыжком в воду. — Я всё это время помнила, — призналась она. — Это предложение. — Судя по тому, что ты не ответила, — мягко заметил он, — я решил, что у него истёк срок годности. — У некоторых вещей срок годности не указан, — сказала она. — И это не всегда хорошо. Он улыбнулся краем губ: — Ты сейчас о нас или о той пастиле, что лежит у меня в ящике уже третий год? — О нас, — без улыбки ответила она. Он замолчал. Смотрел внимательно, без привычного блеска шутки. — И? — наконец тихо спросил он. — Ты вспомнила… чтобы окончательно похоронить, или… — Чтобы сказать, — перебила она, — что я… — она зацепила взглядом его руки, пальцы, чуть побелевшие от того, как он сжал кружку. — Что я согласна. Он моргнул. — На что именно? — уточнил он осторожно, как будто боялся услышать то, чего не выдержит. — На всё, — сухо ответила она. — На «дать этому шанс». На «встречаться». На то, что ты будешь рядом не только как доставщик новостей и бесплатный поставщик фейерверков. Она помолчала и добавила, уже тише: — Я устала жить только воспоминаниями о мёртвых. Тишина на этот раз не растянулась — она схлопнулась. Джордж на секунду прикрыл глаза, вдохнул, как человек, который очень долго держал воздух в груди и наконец разрешил себе выдохнуть. — Ты уверена? — всё же спросил он. — Нет, — честно ответила она. — Вообще ни в чём не уверена. Кроме того, что если я и дальше буду откладывать живых из‑за мёртвых… — она чуть пожала плечами, — тогда Сириус встанет у меня в голове и начнёт орать. Он бы такого не одобрил. — Нет, не одобрил бы, — согласился Джордж. - Значит… — он чуть наклонил голову. — Это «да»? — Это «да, чёрт возьми», — сказала она. — Только не делай из этого праздник с фейерверками. — А я уже заказал салют, оркестр и баннер над Косым переулком, — серьёзно ответил он. — Придётся отменять. — Джордж, — предупредила она. — Ладно, — он поднял руки. — Без баннера. Он поставил кружку на стол. Потом снова посмотрел на неё — так, как не смотрел раньше: открыто, без попыток спрятать что‑то за иронией. — Можно я… — он не договорил, но рукой чуть обозначил движение в её сторону. — Если будешь спрашивать разрешение на каждое движение, мы до старости не поцелуемся, — сухо заметила она, но в голосе было тепло. — Это было «да» без протокола? — уточнил он. — Это было «не тяни», — сказала она. Он улыбнулся. На этот раз — широко, по‑настоящему. И наклонился. Она на автомате попыталась отшутиться, но язык так и не нашёл нужной фразы. Вместо этого она просто позволила себе закрыть глаза. Его ладонь легла ей на щёку — тёплая, чуть шершавую от ожогов и пороха кожу она знала бы и с завязанными глазами. Он наклонился ближе, медленно, чтобы в любой момент можно было остановиться. И когда расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров, она сама сделала самый маленький шаг. Чуть‑чуть, но этого хватило. Поцелуй вышел без карамели, без внезапности, без того нервного, рваного дыхания, что было в первый раз с Люпином. Он был осознаннее. Он не был похож ни на отчаянную попытку забыть боль, ни на случайный срыв. Она чувствовала, как его губы осторожно касаются её, как он будто проверяет: не передумала ли, не отпрянет ли. Она не отпрянула. Напротив, положила ладонь ему на плечо, чуть сжала ткань рубашки — как якорь, как знак, что он здесь не случайно. Он ответил уже увереннее, но всё равно аккуратно. Без надавливания, без дрожащих рук, которые не знают, куда себя деть. Он уже взрослее. И она — тоже. Где‑то внизу снова что‑то взорвалось, кто‑то завопил, и лавка отозвалась эхом. По привычке они оба одновременно дёрнулись, но не разомкнули поцелуй. Мир мог гореть, Косой переулок мог рушиться, Министерство могло запрещать смех — но прямо сейчас всё это было где‑то там, за стенами. Когда они всё‑таки оторвались друг от друга, это случилось не потому, что кто‑то испугался, — просто надо было вдохнуть. Она открыла глаза первой. Он — чуть позже. — Ну… — прошептал он, улыбаясь, но ещё осторожно. — На всякий случай уточню: это было уже в рамках «встречаемся», да? — Это было в рамках «я дала согласие», — подтвердила она. — Так что можешь считать официальным. — Мерлин, — выдохнул он, — если бы кто‑то сказал мне пару лет назад, что у меня будет официальное что‑то с тобой, я бы… — …сделал ставки с Фредом, — подсказала она. — Тоже, — кивнул он. — Но сначала бы, наверное, проверил, не попал ли я под действие собственных галлюциногенов. Она чуть улыбнулась: — Не расслабляйся. Я всё ещё могу передумать. — Можешь, — согласился он спокойно. — Но пока… ты здесь. И это уже больше, чем у меня было. Он снова потянулся, легко дотронулся губами до её виска — коротко, почти целомудренно. Как подпись под только что заключённым соглашением. — Тогда учти, — сказала она, — если ты когда‑нибудь пошутишь про это неудачно… — Ты меня убьёшь? — заранее поинтересовался он. — Нет, — покачала она головой. — Заставлю объяснить всё Фреду. В подробностях. — Ладно, всё, я понял, — рассмеялся он тихо. — Буду держать язык за зубами. Иногда. Она взяла кружку, сделала глоток уже остывшего чая и поморщилась: — Холодный. — Я могу налить новый, — предложил он. — Или мы можем спуститься вниз, я тебе дам что‑нибудь послаще. — Это предложение как‑то двусмысленно прозвучало, — заметила она. — Добро пожаловать в мир свиданий, Астрид, — серьёзно сказал он. — Здесь всё звучит двусмысленно. Она фыркнула, но в этот раз не отвернулась. И когда он, вставая, протянул ей руку, чтобы помочь подняться с дивана, она не сделала вид, что не заметила. Она вложила свою ладонь в его. И подумала, что, возможно, впервые за очень долгое время делает шаг не ради кого‑то мёртвого, не ради долга, не ради войны. А ради себя. И того, кто стоял сейчас перед ней, с вечным огнём в глазах и чаянием в голосе. — Пошли, — сказала она. — Пошли, — отозвался он. И они спустились вниз — уже не просто друг и подруга, не просто связная и поставщик новостей. А двое, которые наконец‑то договорились дать себе шанс.