Астрид: свет, что не боится ночи

Постепенно жизнь начала налаживаться. Не то, чтобы Астрид забыла об ударе судьбы, но по крайней мере научилась жить с той тихой ноющей болью внутри себя. Тем более, что она уже видела смерть. В какой-то момент она смогла пересилить себя и зайти на собрание на Гриммо, 12. Она поднялась по лестнице, стараясь не смотреть на портреты и не ловить на себе тяжёлые взгляды. В комнате уже собрались люди, в воздухе висело напряжение. Астрид, не оглядываясь по сторонам, аккуратно присела рядом со Снейпом, глубоко вдыхая воздух. Снейп заметил это. Он вообще замечал многое, только почти никогда не считал нужным подтверждать, что видит. Несильно нагнулся к ней, настолько, чтобы слова не ушли дальше их двоих, и сказал ровно, без привычной издёвки: — Вы хорошо держитесь, мисс Мур. Астрид на секунду замерла, словно проверяя, не показалось ли ей. Потом кивнула ему — не благодарно, не покорно, а по‑деловому, как кивают человеку, который сказал что-то уместное и вовремя. — Кажется, наш разговор пошёл на пользу, профессор, — произнесла она тихо и чуть суше, чем хотела. — Я… стараюсь. Она положила ногу на ногу, уселась так, как садятся люди, которым важно иметь дистанцию и возможность быстро встать, если потребуется. Защитная позиция. Её собственный маленький щит. Снейп бросил на неё быстрый взгляд — цепкий, внимательный, будто отмечал детали: как она держит плечи, как прячет руки, как слишком ровно дышит. — Старание, — сказал он, — в нынешних условиях иногда единственное, что отличает здравый рассудок от… — он не договорил, но смысл повис в паузе. Астрид коротко усмехнулась носом, не улыбаясь. — От того, чтобы начать кричать на портреты? — спросила она вполголоса, не глядя на стену. — Не советую проверять, — так же негромко ответил Снейп. — Некоторые из них кричат в ответ. Едва заметная искра — не юмора даже, а привычной колкости, которой он подпирал реальность. И Астрид вдруг стало чуть легче: не потому, что стало безопаснее, а потому что рядом был кто-то, кто не пытался притворяться, что всё «наладится само». Ситуация в Англии действительно была отвратительной. После того как Министерство магии официально признало возвращение Волан‑де‑Морта, тот будто сорвался с цепи, и на улицы вырвалось то, что до этого пряталось в шёпоте, в страхе, в намёках. Убийства. Загадочные исчезновения. Нападения на маглов. Пропажа целых семей. Не проходило ни дня без происшествий, и самое страшное было не в цифрах, а в том, как быстро люди привыкали произносить это всё будничным тоном: «снова», «опять», «ещё один случай». Когда очередь дошла до Мунго, Астрид поднялась, ощущая на себе взгляды. Палочка в кармане казалась тяжелее обычного. — Отделения ломятся от пострадавших, — сухо отчитывалась она, и голос у неё был ровный, профессиональный, будто она зачитывала учебный протокол. — Поступают ежедневно. Иногда — партиями, если можно так выразиться. Ей хотелось не говорить этого слова. «Партиями» — будто речь о товарах. Но она знала: они все здесь взрослые люди, и им нужна точность, а не красивый ужас. Астрид на секунду перевела взгляд на Джорджа, который сидел перед ней. Она не делала это демонстративно — просто выбрала точку, за которую можно держаться, чтобы не смотреть на остальных и не начать слышать в их молчании то, чего не было. С Джорджем так было спокойнее. — Многие с явными признаками насилия и тёмной магии, — продолжила она. — Встречаются следы проклятий, которые снятию не поддаются стандартно. Несколько случаев — с поражением нервной системы: люди не спят, не реагируют на голос, иногда не узнают близких. У нас заканчиваются отдельные зелья и перевязочные чары, и, — она сделала паузу, подбирая слова, — у нас заканчиваются люди. Персонал работает на износ. Кто-то из собравшихся тихо выругался себе под нос. Несколько человек переглянулись. Мракоборцы — немногочисленные, усталые, с лицами тех, кто слишком часто видел одно и то же — кивнули в знак согласия. Да, они тоже видели последствия террора Пожирателей смерти. Видели и знали: то, что приносили в Мунго, было лишь продолжением того, что происходило там, где никто не успевал поставить щит. Она замолчала и опустилась обратно на место, чувствуя, как воздух наконец возвращается в лёгкие нормально, без усилия. Снейп рядом не сказал ни слова, но его короткий взгляд — быстрый, почти невидимый — был чем-то вроде признания: да, именно так и надо. Без истерики, без прикрас. Люпин в последнее время появлялся редко, и Астрид не надо было быть провидицей, чтобы понять почему: полнолуние подбиралось всё ближе. К сожалению, она так и не смогла избавиться от старой привычки заглядывать в календарь, висящий на кухне. Календарь был самый обычный, с цветочками и кривовато написанными днями недели, но вокруг нужных чисел стояли её собственные, почти незаметные метки — крошечные точки, которые знала только она. Джордж видел этот календарь, когда заходил к ней на чай перед работой, видел, как её взгляд будто сам туда цепляется, как пальцы на мгновение замирают на чашке, а плечи становятся чуть жёстче, но ничего не говорил. Вообще, он был слишком терпелив к своей даме сердца, давая ей возможность самой выбрать, чего она хочет: разговор — или тишину, признание — или вид, что всё в порядке, шаг вперёд — или просто ещё один спокойный вечер без вопросов. Если Люпин и появлялся, то выглядел ещё хуже, чем можно себе представить, и дело было не только в серой коже и тенях под глазами, а в том, что он приносил с собой какой-то холод, как будто часть его всё ещё оставалась там, где он был до этого. Он заходил тихо, почти незаметно, говорил мало, а когда миссис Уизли пыталась сунуть ему тарелку, на секунду растерянно смотрел на еду, словно не понимал, что с ней делают, и только потом брал, благодарил и садился в угол, ближе к стене. Тонкс держалась рядом с ним слишком прямо и слишком бодро, как люди, которые бодрятся не потому, что им хорошо, а потому что иначе развалятся на месте. Её волосы, обычно яркие, живые, сегодня были какого-то тусклого, выцветшего оттенка, словно краска не держалась на ней. — Он сейчас почти на передовой, — прошептал ей как-то Джордж на ухо, когда они стояли в дверном проёме гостиной, будто просто наблюдали за собранием, а на самом деле прятались от чужих глаз. — Бедная Тонкс. Астрид не сразу уловила смысл. — Ты про что? — не поняла она сначала, с трудом отрываясь от своих мыслей, и на мгновение даже нахмурилась, будто он сказал что-то лишнее. Джордж чуть наклонился ближе, и в этом движении было что-то одновременно заботливое и осторожное: он не хотел, чтобы это услышали, но и не хотел, чтобы Астрид додумывала самое худшее. — Я про то, что они… вроде как в отношениях, — сказал он очень тихо, словно пробовал эту фразу на вкус и сам не был уверен, как она должна прозвучать. Астрид проглотила эти слова не сразу. Ей понадобилась секунда, чтобы заставить лицо остаться спокойным. Она посмотрела на Люпина и Тонкс новым взглядом, и от этого взгляда стало неприятно — не потому, что ей было «больно от ревности», нет, а потому что всё выглядело как-то неправильно. Надо признать, и Тонкс выглядела ничем не лучше оборотня: щёки впали, глаза провалились, улыбка появлялась и исчезала слишком быстро, как вспышка. — Или же пытаются быть в них, — снова отметил Джордж, и в его голосе проскользнула та самая уизлевская интонация, когда вроде бы шутка, а под ней — понимание, что всё на самом деле куда сложнее. Он посмотрел туда же, куда смотрела Астрид, и добавил тише: — У неё лицо такое, будто она сутки не спала. И… ну, ты видишь. Астрид с трудом оторвалась от созерцания Люпина и наконец взглянула на Джорджа, который внимательно следил за её реакцией. — Я вообще-то не про это спросила, — зашептала она и не могла не отметить, что плечи парня облегчённо расслабились. — Что значит, он на передовой? Джордж выдохнул и охотно объяснил, потому что ему было проще говорить о фактах, чем о чувствах, особенно о чужих. — Он шпион Дамблдора среди оборотней, — сказал он, чуть морщась на слове «шпион», как будто оно пахло чем-то грязным. — Живёт с их стаей. Прямо там. Не «ходит на встречи», а именно живёт. Пытается убедить их, что на нашей стороне им выгоднее быть. Что если они пойдут за Волан-де-Мортом, их просто используют и выбросят, а потом ещё и охотиться начнут, как на зверей. Он говорил быстро, но не суетливо, и Астрид вдруг поймала себя на мысли, что Джордж действительно многое знает, просто не носит это на лице, как взрослые из Ордена. — И это… — Джордж посмотрел на Люпина, который в этот момент чуть качнул головой, словно ему было тяжело держать шею прямо, — это не прогулка. Там у них свои порядки. Если тебе не верят — тебя рвут. Если верят слишком сильно — тоже могут рвать, потому что ты «не такой». У Люпина, по-моему, каждый день как испытание. Это было ужасно. Астрид знала, какое у Люпина отношение к этому всему, знала его прежнюю, почти болезненную порядочность, его отчаянное желание оставаться человеком там, где в тебе постоянно ищут зверя. И то, что он это делал ради вклада в их общую победу… она не хотела признавать, но в какой-то момент даже испытала уважение к своему бывшему мужчине. — Он на тебя смотрит периодически, — опять зашептал Джордж, и в его тоне не было обвинения, только констатация. Астрид почувствовала, как в груди поднимается старое раздражение — не на Люпина, а на саму ситуацию, на то, что её опять куда-то втягивают взглядами, смыслами, недосказанностями. — Не продолжай, — отрезала она тихо, но так, что это прозвучало почти как заклинание. И, чтобы не дать себе передумать, развернулась и направилась на кухню — в помощь миссис Уизли, потому что на кухне всегда было проще: там у тебя есть нож, овощи, кипяток и конкретные задачи, и никто не ждёт от тебя правильных слов. Люпин действительно бросал на неё уставшие, почти виноватые взгляды. Не часто — так, будто сам себя одёргивал, будто не имел права, но всё равно не мог удержаться. В его картине мира встречаться с Тонкс было полным кощунством по отношению к Астрид, с которой он недавно расстался. И расстался, между прочим, в большей степени из-за его попыток уйти от подобной ответственности, из-за его вечного «я не могу», «я не имею права», «я только причиню боль», — а теперь он стоял рядом с Тонкс, измученной, верной, и выглядел так, словно впервые позволил себе сделать шаг, который раньше считал недопустимым. Астрид резала зелень слишком мелко, почти в крошку, и миссис Уизли пару раз на неё покосилась, но ничего не сказала. — Дорогая, ты уже почти зелёный порошок сделала, — наконец мягко заметила миссис Уизли, подсовывая ей под руку миску, чтобы крошки не разлетались по столу. — Не обязательно так… усердствовать. Астрид коротко кивнула, не поднимая взгляд. — Привычка, — сказала она, и сама услышала, как это прозвучало слишком спокойно, почти механически. Дверь на кухню открылась без стука. Не широко, не нагло — осторожно, как входят туда, где знают: могут быть не рады. Астрид заметила это ещё до того, как подняла глаза. Тонкс. — Миссис Уизли, — сказала Тонкс, чуть улыбнувшись. Улыбка была правильная, но не живая. — Я… можно воды? И… эм, если есть что-нибудь перекусить, я потом заберу для… — она запнулась на мгновение, и этого хватило, чтобы стало понятно: «для него». — Конечно, конечно, — тут же оживилась миссис Уизли, и в голосе её появилась та самая материнская решимость, от которой даже самые упрямые взрослые люди иногда чувствовали себя подростками. — Садись. Сейчас всё будет. Ты совсем исхудала, дитя. Тонкс покачала головой, будто хотела отказаться, но в итоге всё же шагнула в кухню и остановилась у стола — слишком близко, чтобы это было случайностью. Астрид продолжила резать травы. Нож стучал по доске, и этот звук помогал держать лицо неподвижным. — Астрид, — тихо сказала Тонкс. Имя прозвучало так, будто Тонкс заранее просила прощения за то, что вообще его произнесла. Астрид не сделала вид, что не услышала — это было бы детским. Она просто не торопилась отвечать, давая Тонкс возможность передумать. — Да? — наконец отозвалась она, не глядя, и голос её был ровный, рабочий. Тонкс перемялась с ноги на ногу, пальцы машинально тронули рукав, будто она искала там что-то вроде опоры. — Я… я не хотела мешать. Просто… — она сделала вдох, и у неё дрогнул подбородок, едва заметно, но Астрид это уловила. — Просто ты ведь… ты знала его. Ближе, чем кто-либо. Внутри у Астрид что-то неприятно сжалось — не боль даже, а раздражение на саму формулировку. «Знала». Она чуть сильнее надавила ножом, и зелень снова превратилась в почти пыль. — Я общалась с ним, — сказала она спокойно, наконец подняв взгляд — не злой, не холодный, просто отстранённый. — И это было давно. Тонкс быстро моргнула, будто слово «давно» ударило её по лбу. — Не так уж давно, — тихо возразила она, но тут же осеклась, словно поняла, что звучит как обвинение, и поспешно добавила: — Я не… я не в этом смысле. Миссис Уизли, расставляя чашки и хлеб, делала вид, что не слышит, но Астрид знала: слышит всё, просто даёт им пространство, как умеют только очень сильные женщины. Тонкс стояла и явно собиралась с духом. — Он… он не разговаривает, — выдохнула она наконец, будто призналась в чём-то стыдном. — То есть… не так. Он говорит — про дела, про задания, про то, что надо сделать. Но не про себя. И не про… — она сглотнула. — Не про то, что у него внутри. Астрид смотрела на неё и понимала: Тонкс пришла не за советом, не за прямым «делай так», а за чем-то вроде разрешения. Разрешения любить человека, который сам себе эту любовь запретил. И именно поэтому Астрид не могла в это вмешиваться. — Тонкс, — сказала она тихо, и впервые в её голосе появилось что-то человеческое, не протокольное. — Я не тот человек, с которым тебе нужно это обсуждать. Тонкс чуть приоткрыла рот, словно хотела возразить, но Астрид не дала ей влезть в спор. — Правда, — добавила она мягче. — Не потому что мне всё равно, а потому что это… уже не моя территория. Тонкс опустила глаза на стол, на травы, на нож, на доску, будто там можно было найти правильные слова. — Я просто думала, ты… — она замялась и тихо закончила: — …скажешь, как с ним бывает. Астрид почувствовала, как на языке возникает слишком честный ответ: «бывает тяжело, бывает пусто, бывает так, что ты рядом, а он всё равно где-то далеко». Но она проглотила его. Не из жестокости — из осторожности. — С ним бывает по-разному, — сказала она наконец, выбрав самую нейтральную правду. — И сейчас у него… не лучший период. Тонкс коротко, почти нервно усмехнулась. — У него когда-нибудь бывает лучший? Это была попытка шутки. Плохая, потому что в ней слышалось отчаяние. Астрид отвела взгляд и занялась миской, будто ей срочно надо было что-то пересыпать. — Тонкс, — повторила она, уже жёстче. — Я не хочу обсуждать его. Ни с тобой, ни с кем. Тонкс побледнела ещё сильнее, но кивнула, пытаясь держать лицо. — Поняла. Прости. Я правда не хотела… — Я знаю, — ответила Астрид, и это было правдой. Тонкс постояла ещё секунду, взяла стакан воды, который поставила миссис Уизли, и ушла обратно в гостиную, будто ей нужно было срочно вернуться к делу, чтобы не развалиться по дороге. Миссис Уизли дождалась, пока дверь закроется, и только тогда тихо сказала: — Ты не обязана быть всем жилеткой, милая. Особенно сейчас. Астрид кивнула, но ничего не ответила. Она не хотела быть жилеткой. Она вообще не хотела быть частью этого узла. Через какое-то время Тонкс вернулась снова — уже с пустой кружкой, уже будто «по делу», уже с видом человека, который нашёл приемлемый предлог. — Миссис Уизли, можно ещё… — начала она, но взгляд всё равно скользнул к Астрид. Астрид как раз мыла руки. Вода была тёплая, и она держала пальцы под струёй дольше, чем нужно, словно пыталась смыть не грязь, а мысли. — Астрид, — снова тихо позвала Тонкс, на этот раз осторожнее, почти шёпотом. — Можно один вопрос? Только один. Я не буду… лезть. Астрид выключила воду, вытерла руки полотенцем очень медленно, как человек, который тянет время, надеясь, что вопрос исчезнет. — Спрашивай, — сказала она наконец, не оборачиваясь полностью. Тонкс вдохнула. — Он… он всегда так уходит в себя перед полнолунием? — спросила она, и в этом вопросе было всё: страх, непонимание, желание помочь, желание удержать. Астрид почувствовала, как внутри у неё поднимается знакомое, старое — не ревность, нет. Ощущение, что тебя снова ставят в позицию «той, кто знает», хотя ты не просила и не хотела. Она повернулась к Тонкс и посмотрела на неё прямо, без злости, но так, чтобы было ясно: здесь граница. — Перед полнолунием ему плохо, — сказала она просто. — И ему будет плохо, даже если рядом будет самый идеальный человек на свете. Это не про тебя. Тонкс словно чуть расправилась — на секунду, как люди расправляются, когда слышат: «это не твоя вина». И тут же снова сникла. — Но я же всё равно… — начала она, и голос её дрогнул. — Ты всё равно рядом, — закончила Астрид за неё, и это прозвучало не как насмешка, а как констатация, в которой было чуть больше уважения, чем Астрид хотела показывать. — Это уже много. Тонкс опустила глаза. — А ты… — она снова попыталась, уже почти отчаянно. — Ты почему не рядом? То есть… прости. Глупый вопрос. Астрид могла бы сказать тысячу вещей. Могла бы сказать, что пыталась. Что была рядом и училась быть рядом. Что в какой-то момент устала от его вечных «не надо», «я не достоин», «я причиню боль», потому что эти слова тоже причиняют боль — просто медленно, ежедневно, как капля на камень. Могла бы сказать, что она слишком хорошо знает, как выглядит человек, который не разрешает себе счастья, и как легко рядом с таким человеком начать чувствовать себя лишней. Но она не сказала. — Потому что я не хочу возвращаться туда, — ответила она наконец, и голос у неё стал тише. — Я не хочу снова жить чужими страхами, Тонкс. Мне своих хватает. Тонкс кивнула, и на этот раз в её взгляде появилось понимание — не полное, но настоящее. — Я поняла, — сказала она. — Прости, что… я правда не хотела тебя задеть. — Ты не задела, — соврала Астрид спокойно, потому что иногда ложь — это просто ещё один способ закончить разговор и не разрушить человека напротив. — Иди. Он ждёт. Тонкс ещё секунду стояла, словно хотела сказать что-то тёплое, человеческое — может быть, поблагодарить, может быть, признаться, что ей страшно. Но вместо этого она кивнула, взяла то, что нужно было взять, и ушла. И где-то там, за дверью, в гостиной, Люпин, вероятно, снова поднял на неё свой уставший взгляд — взгляд человека, который считает себя виноватым заранее, даже за то, чего ещё не случилось. Только теперь Астрид не обернулась. Она не дала себе этого маленького шага назад. Более того, после того как она помогла на кухне и, как могла, вернула себе вид человека, у которого просто немного устали руки, Астрид попыталась тихо выскользнуть из дома, не попадаясь никому на глаза, но на выходе её перехватил Джордж. Он стоял в коридоре так, будто караулил не её даже, а момент, когда она останется без свидетелей. У него даже улыбка не получалась, а без улыбки Джордж выглядел неожиданно взрослым. — Астрид, постой, пожалуйста, — почти взмолился он, и от этого «пожалуйста» у неё внутри что-то неприятно дёрнулось. Вид у него был виноватый, растерянный, как у человека, который внезапно понял, что пошутил не там, не так и слишком близко к ране. — Прости меня. Я не должен был… — Джордж, — перебила она, потому что если дать ему договорить, он начнёт каяться всерьёз, а на это у неё сейчас не было ни сил, ни желания. — Не надо. Он сделал шаг следом, будто хотел удержать её не рукой — взглядом. — Нет, подожди, я правда… — он понизил голос, и в нём появилось раздражение на самого себя. — Я ляпнул лишнее. Про Тонкс. Про него. Я видел, что тебе… что тебе неприятно, и всё равно сказал, потому что я идиот и… — Ты не идиот, — резко сказала Астрид, и это прозвучало жёстче, чем она хотела. Она остановилась на секунду, только на секунду, чтобы не выглядеть совсем уж бегущей. — Я могу проводить, — предложил он, почти на автомате, и тут же добавил: — Хотя бы до угла. Хотя бы чтобы… — Не надо, — снова сказала Астрид, и теперь уже мягче, чтобы не ранить его сильнее, чем нужно. — Я дойду. Правда. Она не стала ждать ответа. Просто развернулась и пошла — сначала быстро, потом почти бегом, сбегая по ступенькам так, будто дом пытался удержать её за подол, за волосы, за мысли. Аппарировать прямо оттуда она не могла, да и не хотела: ей нужно было сделать хоть пару шагов по улице, прежде чем снова оказаться в тишине своей квартиры. Она аппарировала резко, на вдохе, и мир привычно дёрнулся, сжался в узел, а потом расправился уже другим пространством. Астрид сняла пальто, но так и не повесила — бросила на спинку стула, словно собиралась уйти снова. Прошла на кухню, поставила чайник, хотя прекрасно понимала, что не будет пить, и только потом, когда руки наконец занялись чем-то привычным, до неё дошло: в голове снова крутится Люпин. И, самое мерзкое, чужая попытка поговорить о нём так, будто он всё ещё имеет право занимать место в её жизни. Ей хотелось это прекратить. Не «пережить», не «принять», а именно прекратить — как прекращают кровотечение. Она знала от кого-то из маглорождённых однокурсниц ещё со времён Хогвартса — кажется, это была Эмили из Пуффендуя, которая любила собирать магловские советы так, будто это были заклинания, — что некоторые маглы избавляются от зависимости от бывших следующим образом: нужно написать письмо, вывалить туда всё, что сидит внутри, не фильтруя и не исправляя, а потом сжечь. И именно сейчас Астрид вспомнила об этом так ясно, будто кто-то вложил ей эту мысль в ладонь. Она достала из ящика бумагу и села за стол, пододвинула к себе перо, потом раздражённо отложила его и нашла магловскую ручку, которую когда-то привезла «на всякий случай» и так и не выбросила. Несколько секунд она смотрела на чистый лист, ощущая, как в горле поднимается знакомый комок — не слёзы даже, а упрямство, которое мешает говорить правду. — Ну давай, — сказала она вслух, тихо, самой себе, и голос прозвучал хрипло. — Давай, Мур. Раз уж ты такая умная. И поставила первую строчку. Не аккуратно, не красиво — резко, как удар. Потому что если она не вытащит это из себя сейчас, оно так и будет всплывать каждый раз, когда кто-то случайно произнесёт его имя. Каждый раз, когда календарь покажет дату. Каждый раз, когда кто-то скажет ей «ты ведь знала его». Астрид писала, и с каждым словом становилось чуть легче дышать, хотя внутри всё равно ныло, как старая травма, которую задели слишком грубо. Чайник на плите тихо закипал, но она не вставала, не отвлекалась, потому что впервые за долгое время у неё была цель проще войны: поставить точку там, где она всё ещё оставляла многоточия. Когда она дописала, рука болела так, будто она не пару страниц настрочила, а всю ночь накладывала швы без передышки. Пальцы были в чернилах, на столе остались неровные следы — где-то она слишком сильно нажимала, где-то дрогнула, и буквы поползли в сторону. Письмо начиналось без приветствий. «Я устала», — было где-то в первых строках, и от этих двух слов у неё сжалось горло. Она помнила, как произносила их раньше. Она стала читать медленно, строчку за строчкой, и чем дальше, тем сильнее накатывало странное ощущение — будто она разговаривает не с ним даже, а со своей версией, которая всё ещё держится за Люпина. Она писала о том, как ей надоело угадывать его мысли по паузам и полутонам. Писала о том, как каждый раз, когда он отстранялся, она автоматически начинала искать в себе ошибку, будто виновата в его страхах, будто могла быть достаточно тихой, достаточно правильной, достаточно не мешающей, чтобы ему стало легче. Она дошла до последней страницы и замерла. Там тон изменился. Не стал мягче, нет, но стал… тише. Как бывает, когда кричать уже не хочется, потому что всё выговорено, а дальше остаётся только назвать вещи своими именами. Она дочитала до конца и ещё минуту сидела, держа листы двумя руками, будто боялась уронить. Астрид аккуратно сложила письмо. Потом развернула. Потом снова сложила — не потому что хотела сохранить, а потому что рукам нужно было чем-то заняться, иначе они дрогнут. — Всё, — сказала она вслух, очень тихо. — Всё, Римус. Не «прощай». Не «будь счастлив». Просто «всё». Астрид вынула палочку. На секунду задержала её в руке, чувствуя знакомую тяжесть дерева, и вдруг вспомнила, как когда-то Люпин поправлял ей стойку на дуэли — легко, почти невзначай, как преподаватель, который не прикасается лишний раз. От воспоминания в груди кольнуло, но уже не так, как раньше — скорее как эхо. И тихо произнесла: — Инсендио. Пламя вспыхнуло быстро, чисто, без дыма — магический огонь всегда был в этом смысле слишком аккуратен. Астрид смотрела, не отводя взгляда, пока огонь лизал бумагу, пока она сжималась, превращаясь в серую, хрупкую массу. Ей казалось, что она должна почувствовать облегчение сразу — как в тех магловских советах, которые звучат просто и уверенно. Но облегчение пришло не волной. Оно пришло маленькой трещиной в напряжении. Вдох стало сделать чуть легче. И от этого «чуть» захотелось расплакаться сильнее, чем от всего письма. Она подняла чашку с уже остывшим чаем, сделала глоток и поморщилась. — Невкусно, — сказала она вслух и вдруг коротко усмехнулась, почти беззвучно. И в этой маленькой, глупой фразе было больше жизни, чем в любом обещании «забыть». Потому что забывать она не собиралась. Она просто собиралась идти дальше.

***

На следующий день Астрид поймала себя на том, что ноги сами несут её в Косой переулок. Лавка Уизли встретила её привычным хаосом: запах сладкого, пороховой дымок от чего-то экспериментального, шорох упаковочной бумаги и звон колокольчика над дверью. Астрид шагнула внутрь и замерла, прислушиваясь к тишине. За прилавком был только Джордж. Рукава закатаны, волосы растрёпаны. Он стоял над раскрытой коробкой, в которой шевелились аккуратно сложенные бумажные пакетики, и что-то отмечал на пергаменте. Услышав колокольчик, он поднял голову, и взгляд у него на секунду стал таким, словно он увидел не покупателя, а ответ на вопрос. — Астрид… — начал он, и тут же осёкся, будто боялся, что она сейчас развернётся. Потом быстро вышел из-за прилавка и остановился на полшага ближе, чем нужно было. — Привет. — Привет, — отозвалась Астрид и, сама не ожидая, почувствовала, что внутри не сжимается. Никакой паники, никакого желания немедленно убежать. Просто лёгкая усталость и странное спокойствие, как после того, как ты наконец выговорился — пусть даже на бумаге. Она огляделась. — А где второй гений? — спросила она, позволяя себе нейтральный тон. Джордж фыркнул — почти привычно, но всё равно в этом было что-то аккуратное, будто он проверял, не больно ли ей от шуток сегодня. — Фред? — Он закатил глаза и показал рукой куда-то в потолок, будто там висела табличка «личная жизнь». — На свидании с Анджелиной. Астрид приподняла бровь. — И ты его отпустил? — Я не «отпустил», — возмутился Джордж, но в уголках рта уже появилась улыбка. — Он ушёл сам. И, судя по выражению лица, у них там… приятное завершение. Он сказал это так буднично и одновременно так по‑уизлевски, что Астрид не удержалась и хмыкнула. — Ты невозможный. — Я реалист, — поправил Джордж и тут же, будто вспомнив, зачем она вообще пришла, стал серьёзнее. Он посмотрел на неё внимательнее, как будто искал следы вчерашнего, сегодняшнего, любого «плохо». — Ты… как? Астрид не ответила сразу. Она подошла к витрине, провела пальцами по стеклу, рассматривая выстроенные рядами мелочи, которые обещали людям хотя бы минуту смеха. Пальцы не дрожали. — Нормально, — сказала она наконец. — Мне нужно было выйти из дома. И… я подумала, что здесь… проще дышать. Джордж замер, потом коротко кивнул, будто принял это как комплимент и как ответственность одновременно. — Я рад, что ты пришла, — сказал он тихо. И тут же, конечно, всё испортил — точнее, попытался исправить то, что не надо было чинить. — Слушай, про вчера… — начал он, и в голосе снова появилось то виноватое, осторожное. — Я правда не должен был говорить про Люпина. Я хотел как лучше, но… Астрид повернулась к нему резко, так что он даже чуть отпрянул, ожидая укола или ледяного «хватит». Но вместо этого она просто подошла ближе — настолько, что между ними осталось совсем немного воздуха. — Джордж, — сказала она тихо, и он замолчал, потому что в её голосе было что-то другое. Не просьба. Решение. — Да? — выдохнул он, будто боялся пошевелиться. — Замолчи, — сказала она. — Астрид, я… Она не дала ему договорить, а поднялась на носки и закрыла ему рот поцелуем — не робким, не «проверочным», а таким, который ставит точку без объяснений. Джордж замер всего на долю секунды — чистое удивление, как вспышка, — а потом ответил сразу, жадно и осторожно одновременно, как человек, который долго держал себя в руках и наконец понял, что можно. Его ладони нашли её талию, будто он хотел убедиться, что она настоящая и никуда не исчезнет, и Астрид почувствовала, как у неё внутри поднимается жар — не истеричный, не отчаянный, а живой. Простой. Такой, который не требует объяснений. Она отстранилась на мгновение, чтобы вдохнуть, и увидела, что Джордж смотрит на неё иначе — без шутки, без маски, очень прямо. — Ты уверена? — спросил он хрипло, и в этом вопросе было всё его терпение, вся его способность остановиться, если ей надо. Астрид провела пальцами по его щеке — коротко, будто проверяя границу. — Да, — сказала она. — Только не начинай снова извиняться. Джордж усмехнулся, но улыбка вышла нервной. — Я постараюсь, — выдохнул он. — Но ты… ты только скажи, если… — Я скажу, — перебила она, и снова поцеловала его, чтобы не оставлять ему пространства для лишних слов. Где-то в глубине лавки что-то тихо щёлкнуло, будто сработала очередная их игрушка, и это было настолько не к месту, что Астрид на секунду рассмеялась ему в губы. — Блестяще, — пробормотал Джордж. — Романтика по‑уизлевски. — Заткнись, — повторила она, но уже почти ласково. Он взял её за руку и повёл наверх, в кабинет. Джордж остановился, будто снова давая ей возможность отступить, но Астрид только притянула его к себе ближе, уткнулась лбом в его плечо на секунду — и почувствовала, как наконец отпускает то, что держало её внутри за горло последние недели. — Я не хочу думать, — прошептала она. — Можно я просто… — Можно, — так же тихо ответил Джордж, и его пальцы осторожно скользнули по её спине, успокаивая и разжигая одновременно. — Ты можешь всё, что хочешь. Только оставайся. Астрид прижалась к нему ближе, и ткань рубашки под ладонями стала вдруг слишком тонкой, слишком мешающей. Она почувствовала его руки на своей спине, как он сначала держит, потом гладит, потом сжимает чуть сильнее, и в этом не было грубости — только усталая нежность, которая наконец перестала быть сдержанной. — Джордж… — выдохнула она ему в губы, и собственный голос показался ей странным, не похожим на себя: низким, тёплым. — Я здесь, — ответил он сразу, словно это была клятва. — Я не исчезну. Она не просила обещаний, но эти слова всё равно ударили куда-то очень глубоко. Он прижал её к стене — не резко, а уверенно, будто заранее проверил, не ударится ли она, удобно ли ей, и только потом позволил себе быть смелее. В тесноте кабинета любое движение ощущалось сильнее: дыхание смешивалось, пальцы цеплялись за ткань, колени касались, и от каждого такого случайного касания по коже разбегались искры. Она почувствовала, как его губы спускаются ниже — к подбородку, к линии шеи, как он задерживается там, где пульс, как будто слушает её, как будто проверяет, не передумала ли она. Её пальцы сами нашли его волосы, спутали их, заставляя его поднять голову. Он снова поцеловал её, и дальше всё стало проще: руки, дыхание, теснота, шум крови в ушах. Он приподнял её, усадил на край стола так, что коробки на полке слегка дрогнули, и Астрид почти рассмеялась от нелепости — стол был завален пергаментами, какими-то накладными и образцами упаковки, и всё это вдруг стало неважным, как будто их жизнь на секунду снова стала обычной. Джордж наклонился к ней, лбом коснулся её лба. — Если я… если я слишком… — начал он. Астрид обхватила его лицо ладонями, заставив замолчать. А дальше они перестали разговаривать совсем. Только дыхание, только тихие звуки, только то, как его руки держали её. И то, как Астрид, впервые за долгое время, позволила себе отвечать без оглядки. Когда всё наконец стихло, она ещё какое-то время сидела, уткнувшись носом ему в шею, слушая его сердце — уже спокойнее. Джордж гладил её по волосам медленно, лениво, как будто боялся спугнуть момент. — Ну что, — прошептал он через паузу, и в голос вернулась слабая, уставшая улыбка. — Теперь я могу извиниться? Астрид фыркнула и чуть прикусила его за кожу — совсем легко, предупреждением. — Только попробуй, — сказала она. И Джордж рассмеялся тихо, так, словно в этом смехе тоже было облегчение.