Формула Николь

      Измученная Николь отключилась, едва коснувшись постели — сон накрыл её так глубоко, что она перестала слышать мир вокруг.       На мгновение ей показалось, что она дома, но реальность быстро отрезвила её. Она проснулась в чужой палатке.       Память возвращалась болезненными толчками: вчера ночью тот незнакомец-спаситель привёз её в свой лагерь, дал еду и укрытие. Николь невольно прижала тонкое одеяло к подбородку, попытавшись спрятаться от мира. Внутри просторного шатра было пусто, но снаружи доносились звуки: звяканье железных котелков, хриплый, грубый смех и обрывки фраз. Они говорили на резком, быстром английском.       «Английский...» — Николь судорожно сжала одеяло в руках, напрягая слух, думая, что спросонья ошиблась.       Но нет. Голоса звучали ровно так же, как и минутами ранее.       И только сейчас она поняла, что попала прямо в лагерь альбионцев.       «Я смогу выбраться отсюда?»       Она всеми силами старалась не впадать в панику, но руки едва заметно подрагивали, предательски выдавая страх. В глубине души она боялась, что этот шатёр станет для неё вторым замком. Николь отчаянно желала выйти наружу — чтобы привести мысли в порядок, смыть с себя догадки и сомнения, или хотя бы просто умыться, вновь ощущая власть над собственным телом. Но она не могла шевельнуться. Тело не слушалось, или же это был сам страх, который намертво приковал её к месту.       Не успела она обдумать свои мысли до конца, как вдруг брезентовый полог раскрылся, и в шатёр вошел он — вчерашний незнакомец. Без плаща, в одной рубашке с закатанными рукавами. Грубая ткань обтягивала широкие плечи. На ногах были армейские штаны цвета хаки и тяжёлые сапоги.       Посмотрев на мужчину, Николь окончательно убедилась, что находится в лагере врагов.       — Проснулась? — спросил он буднично, расстёгивая пару пуговиц на воротнике. Голос его звучал устало.       — Как видите, — она попыталась выдать нормальный голос, но он всё равно дрожал, как и её руки перед незнакомцем, который даже не представился.       Мужчина прошёл внутрь шатра, подхватывая чистую одежду с табуретки.       — Ты проспала целый день. Уже вечереет. Поешь и останься на ночь.       Девушка стиснула одеяло в руках, подобные слова ей были не по душе. Ей нужно было отправляться в путь, оставить его и эту английскую речь за шатром позади.       — Я должна отправиться в путь, — тихо, но упрямо проговорила она.       Мужчина не стал ничего говорить. Подвинул табурет поближе, поставил перед складной кроватью, где сейчас сидела девушка, которая до дрожи в теле боялась его, и сел напротив. Он медленно сложил руки на груди, чуть склонив голову набок.       Николь не впервой ощущать себя подобно дорогой картине, которую разглядывают знати, но от этого ей не становится спокойнее.              — Отправишься как только отдохнёшь, — тон у него был ленивый, будто этот разговор был для него скучным.       Николь отчаянно хотелось вскочить, собрать вещи и уехать отсюда. Но складывалось обратное ощущение: будто если она сейчас не выберется отсюда, то погрязнет в лагере альбионцев.       — Как тебя зовут?       Николь впилась взглядом в его лицо, пытаясь разгадать хоть что-то за этой маской спокойствия. Этот мужчина был в лагере врагов, разговаривал на немецком без акцента. Она не знала, кто он, — офицер, наёмник или дьявол, решивший поиграть с ней, — но одно знала точно: доверять ему было равносильно самоубийству.       Однако логика спотыкалась о реальность. Николь оглядела шатёр, прислушалась к звукам лагеря снаружи. Она проспала здесь целый день, под защитой того, кого должна была бояться больше всего на свете. Разум требовал бежать, но тело… тело не слушалось. Впервые за долгое время оно позволило себе расслабиться. И этот тихий, почти предательский покой пугал её куда больше, чем возможная смерть.       — Я неясно задал вопрос? — спустя минуту тишины, мужчина повторил вопрос. Но уже с требовательным тоном, заставляя Николь прервать поток мыслей.       — Амелия… — она назвала первое имя, что пришло на ум.       — Амелия, — мужчина протянул гласные, будто не верил её словам, или так показалось Николь? — Откуда ты?       — М-мне обязательно надо отвечать на ваши вопросы?       — Нет, но это лучше для тебя.       Они оба молчали. Мужчина ждал ответа, но, кажется, его терпение было на исходе. Его голубые глаза устало изучали её лицо, каждый вздох и выдох, то, как дрожат её ресницы. Он не мог понять, и разбираться в этом не хотелось.       Но одно заставляло его сидеть напротив неё и ждать ответа от Амелии. Перстень, обозначающий её принадлежность к немецкой аристократии.        — С Юга? — он задал еще один вопрос и девушка неуверенно кивнула. Он сразу понял, что она врет.       — С какого ты города? Платье на тебе дорогое, — он окинул её грязное платье, и девушка тут же поспешила натянуть одеяло до подбородка, чтобы мужчина не смог разглядывать её.       «Неужели его защита лишь прелюдия к посяганию на её честь?» — она мысленно била тревогу, мечась взглядом между плотным пологом шатра, за которым мерно вышагивали солдаты, и фигурой мужчины. Мужчина лишь коротко качнул головой. Он, казалось, видел её насквозь и прекрасно понимал, какие именно мысли крутятся в этой перепуганной голове.       — Отвечай на вопросы, Амелия.       — В-вы давите… — она с трудом сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе. — Вы обещали только укрытие и еду. Никто не говорил, что допрос входит в это.       Николь старалась звучать твердо, вкладывая в слова остатки своей крохотной гордости, но в конце предложения голос предательски сорвался на жалкий, едва слышный писк. Она боялась его. Боялась тяжелого, размеренного шага часовых за пологом шатра. Они были врагами — теми, кто на английском отдавал приказы сжигать деревни и стирать с лица земли города её страны.       Она чувствовала себя мышью, загнанной в угол, и в этой тишине шатра её страх казался почти осязаемым. В конце концов, кто в здравом уме не боялся бы оказаться один на один с человеком, в чьих руках была её жизнь?       — Я тебя не тронул, и не собираюсь. Мне лишь важно понять, кто ты такая.       — Я просто беглянка, спасающаяся от войны. Я хочу лишь тишины, а не трястись от страха всякий раз, когда враги ступают на улицы моего города, — в этих словах была правда, но пронзительный взгляд мужчины напротив не дрогнул. Было ясно: он не верит ни единому её слову.       Впрочем, Николь и не искала его доверия. Ей хватало того, что он пока её не трогал. Может она наивна, но в глубине души она верила, что как только она честно ответит на вопросы, то переночует в этом шатре и ранним утром покинет это место.       — Разве аристократов касается война? — мужчина окинул лицо девицы напротив.       «Амелия...» — мужчина прокручивал это имя в мыслях.       Он не искал правды в её словах — она была для него открытой книгой. Ему было не так важно, как её зовут на самом деле, сколько то, какая именно причина заставила эту аристократку бежать из дома, оставив всё, что ей было дорого. И, возможно, это любопытство было куда опаснее, чем простое недоверие.       — Я… не аристократка, — Николь запнулась, судорожно сжимая ткань одеяло под пальцами. Она попыталась придать голосу твёрдости, вздернув подбородок, но этот жест, привычный для неё с детства, лишь ещё сильнее выдавал её происхождение.       — Хорошая одежда, не крестьянское лицо, и лошадь чистокровная. Может, те дураки с таверны и глупцы, но не приравнивай меня к ним, Амелия, — он с особой тщательностью проговорил её имя и Николь почувствовала холодок на спине.       Это не было прямой угрозой, всё звучало гораздо хуже. Он не просто предупреждал её о последствиях лжи; он давал понять, что видит её насквозь. Для него этот допрос был игрой, в которой у неё изначально не было шансов на победу.       — Моя мать была аристократкой, — соврала она, хотя в этих словах скрывалась крошечная доля правды, поэтому голос прозвучал почти убедительно. — И я не думаю, что обязана отчитываться перед вами. Вы даже не сочли нужным представиться.       Николь задавалась вопросом: если она узнает его имя, изменит ли это что-то? Станут ли они хотя бы чуть ближе к равенству, или пропасть между «пленницей» и «надзирателем» непреодолима?       — Тебе не нужно этого знать, — ответил он, прежде чем она успела возмущенно выдохнуть. — Ты не обязана отвечать, — добавил он неожиданно спокойно. — Но ты в моём лагере. На территории, где я решаю, что является обязательным, а что нет.       Она прикусила губу, чувствуя, как тяжелая и невысказанная угроза повисла в воздухе. Что с ней будет, если она продолжит молчать?       Мужчина подался вперед, придвинувшись ближе. Его движение было лишено прямой агрессии.       — Я не твой враг, — сказал он. — Но мне нужно знать: кто ты, откуда и почему оказалась одна на границе в такое время? Ты либо безумица, либо шпионка.       — Я не шпионка, — отрезала Николь.       И это была правда. За свои семнадцать лет она видела военных и политиков лишь пару раз, и то — мельком. Дед оберегал её от политики, а о военной подготовке она знала лишь по книгам.       «Шпионка…» — с вызовом повторила она внутри себя, смело вглядываясь в его глаза.       — Я просто девушка, которая хочет выжить. Этого недостаточно?       Мужчина долго молчал, а затем тяжело выпрямился. Он смотрел на неё не как на врага, а как на дикую лисицу, которую поймал по ошибке и теперь не знал, что с ней делать.       — Хорошо. Ужин принесут через час. Поешь и отдохни.       Мужчина больше не давил, понял, что сегодня от неё ответов не дождется. Выйдя из шатра, он оставил Николь в звенящей тишине.       Она смотрела ему в спину, пока тот не скрылся за пологом и пыталась понять: почему он так упрямо требует ответов? Серьезно? Что может сделать девчонка, которая даже от двух пьянчуг в таверне отбиться не сумела? Это походило на допрос, где право голоса имела только одна сторона. Впрочем, в любом случае, выбора у неё не было. До утра она заперта здесь, и, как бы ни было противно это признавать, этот мужчина прав: нужно поесть и прийти в себя. Но первым делом она желала умыться.       Николь смотрела на полог. Ткань подрагивала от сквозняка, приоткрывая кусочек чужого для неё мира: сапоги солдат, обрывки гортанной английской речи, которые она упорно пропускала мимо ушей, делая вид, что ничего не понимает.       «Если хочу выжить, придется притворяться, что я не знаю английского», — подумала она с досадой. Приходилось смириться с тем, что общение сведётся к жестам, хотя где-то в глубине души теплилась наивная надежда: вдруг и другие солдаты, подобно тому мужчине, знают немецкий?       Полог откинулся и Николь вздрогнула, но внутрь зашел молодой парень. В военной форме и без оружия. Такой напоминал ей посыльных её дедушки. Обычное лицо, густые каштановые волосы, спадающие на плечи. Его глаза в полумраке казались черными, но в них не было ни капли злобы, только лишь мальчишеское любопытство.       В руках он держал поднос с едой.       — Фрау, — сказал он на ломаном немецком, старательно выговаривая каждое слово. — Еда. Генерал велел есть.       «Генерал...» — отметила она про себя, с трудом удерживаясь от усмешки.       Альбионец учил немецкий, чтобы покормить немку? Смешно. Пожалуй, это было самое странное, что она видела за последние дни.       Парень поставил поднос на ящик и сделал шаг назад, смущенно переминаясь. Его взгляд был понятным и робким, и куда приятнее, чем тяжелый, пронзительный взор того мужчины.       Николь не могла притронуться к еде, не умывшись. Она разглядывала скудный завтрак и ужин в одном лице, и подняла руку. Паренёк, что стоял рядом, непонятно хлопал глазами, пытаясь понять, что она имеет в виду.       Николь провела пальцами по щеке и изобразила, как умывается. Солдат не понимал, но было видно, что ему стало интересно. Забавный блеск искрился в его глазах, а мягкая улыбка тронула губы. Николь поняла, что была для него диковинкой.       — Вода, — медленно произнесла она на немецком, но парень лишь растерянно моргнул.       Она повторила жест, добавив выразительности: указала на чашку с чаем позже на лицо и на руки.       — А! — просиял он. — Умыться желаете?       Он выпалил это по-английски, и на мгновение в его глазах мелькнул испуг — не слишком ли быстро он заговорил на родном языке? Николь постаралась сохранить маску полного неведения и просто закивала для вида.       Солдат выскочил из шатра так быстро, что полог всколыхнулся. Она снова осталась одна и учуяв аромат свежего хлеба, живот требовательно заурчал. Но Николь заставила себя ждать солдата.       Через пару минут солдат вернулся с миской теплой воды и полотенцем. Поставил всё перед ней, выпрямился, и, запинаясь, добавил по-английски, помогая себе нелепыми жестами:       — Если что-то ещё нужно, фрау… — он запнулся, пытаясь подобрать слова. Его английский был быстрым, а жесты — настолько нелепыми и суетливыми, что Николь, не знай она языка, ни за что бы не догадалась, о чем он толкует. — Генерал сказал… ну… — он покрутил руками в воздухе, изображая что-то вроде «вы можете просить» или «мы поможем». — Я… помощь. Помогу.       — Спасибо, — сказала она шёпотом. А потом, спохватившись, повторила громче, разделяя слова, будто не была уверена в произношении: – Спа-си-бо.       Парень кивнул, хотя Николь была уверена, что этот парень не понял её немецкий.       «Можно сойти с ума», — подумала она и опустила руки в воду, которая оказалась теплой, почти горячей. Она не знала, откуда в военном лагере горячая вода, но сейчас это было неважно. Важно было то, что «дикая лисица» поймана, но, кажется, её начали понемногу приручать.       Она умывалась долго и тщательно, стирая грязь и пот с шеи и лица. Как же она мечтала о горячей ванне, чтобы вытянуть ноги и забыться хоть на пару часов… Желательно в тишине и без пристального надзора. Даже дедушка не страдал такой болезненной подозрительностью, как этот неизвестный человек.       «Ты в моем лагере», — вспомнились его слова, и Николь выдохнула.       «Тоже мне… шпионка», — хмыкнула она, вытирая лицо чистым полотенцем.       Как только Николь закончила с мытьём, она посмотрела на поднос. Это было чистое скудное солдатское меню, о которых она читала только в своих романах. Жёлтая каша и чай в алюминиевой кружке.       Николь думала, что не сможет съесть это, потому что внутри вспыхнуло отвращение, стоило увидеть въевшиеся разводы на посуде с кашей. Но она попыталась хотя бы попробовать, даже зажмурилась, когда поднесла ложку ко рту. На удивление, на вкус оказалось очень даже неплохо. Конечно, это не сравнится с тем, что она ела дома, но учитывая её состояние, которое было очень плачевным, это неплохо.       «Хотя бы можно поесть», — подумала она, стараясь не думать ни о чем во время трапезы.       Как только ужин был съеден, девушка отодвинула поднос в сторону, села на кровать удобнее и оглянулась. В углу стоял деревянный потертый сундук, рядом стоял стул, на спинке которого висела белая рубашка, кажется, для сна?       Она сразу поняла, что это шатёр того мужчины. Этот шатёр был его крепостью, его миром, и само пребывание в нём вызывало странную, давящую тревогу. Хотелось сбежать, раствориться в темноте, но она отчаянно давила страх внутри.       Тот солдат пришёл за посудой, зашел в шатер, заранее предупредив о себе. Николь продолжала сидеть и наблюдала за тем, как он ловко поднял поднос и направился к выходу.       — Спасибо за ужин, —Николь поблагодарила его на своем языке.       Солдат остановился, обернулся и кажется, даже не понял её.       Впрочем, сейчас это не имело смысла. Главное, что она выразила признательность за ужин. В любом случае, следовало ещё раз поблагодарить мужчину за гостеприимство. Как только она поела, то голод с усталостью отступили, Николь могла думать трезво и понимала, что тот мужчина не желает ей зла. Просто… преследует свои мотивы?       Она не могла понять одного. Почему он так напористо задает вопросы и требует ответов? Разве аристократы вообще участвуют в подобных войнах?       «Непонятно», — Николь сдержала вздох и даже откинула голову назад.       Совсем скоро полог взметнулся, девушка едва заметно напряглась, а возле входа показался тот самый мужчина. Он не спешил объясняться.       Николь тоже не задавала вопросов, наблюдая за тем, как мужчина расстегивает свой китель, а затем вешает его на спинку стула. С его погон на Николь смотрели скрещённые жезл и сабля, усыпанные звёздами: под короной Альбиона этот знак казался острее, чем штык.       «Тот солдат называл его генералом…», — подумала она, продолжая смотреть.       Мужчина будто не замечал её, прошел мимо девушки к углу, где лежал свернутый матрас и поднял его. Развернул и раскатал по земле, и Николь тут же подала голос.       — Я могу спать на земле, господин…       — Хм, — мужчина лишь усмехнулся. Его позабавило то, что девушка предлагала поменяться местами.       — Или я могу спать в другой палатке, — она сжала край одеяла. Странная мысль осела в груди: «неужели мы и прошлой ночью спали в одном шатре?»       — У меня больше нет свободных палаток, и… — он остановился и посмотрел на её сжатые розовые губы, на широко распахнутые небесно-голубые глаза. Взгляд его был тяжелым и изучающим. — Тебе не стоит покидать этот шатёр ночью. Это не просьба.       Николь не стала спорить, понимала, что это бесполезное занятие и лишь кивнула. Когда мужчина подготовил своё спальное место, он подошёл к единственной свече, той, что освещала их шатёр и задул. Пламя дернулось, потухая.       Когда свеча погасла, Николь на секунду ослепла. Темнота была густой, почти осязаемой. Она слышала, как мужчина возится на своём матрасе. Николь тоже поспешила лечь, вытянуть ноги, продолжая думать о своём. Самый главный вопрос, который крутился у неё на уме — сможет ли она добраться до Швейцарии целой и невредимой?       После того случая возле таверны, она в этом сомневалась. Страх одолевал её разум и тело. Устало вздохнув, она поняла, что боится. Хотелось развернуться, и вернуться обратно домой. Там она могла хотя бы делать вид, что всё в порядке. Но она обещала. Обещала вернуться только тогда, когда разберется с символами на своей спине. И она не может просто так сдаться на полпути.       Николь снова вздохнула и осеклась, боясь, что могла разбудить мужчину рядом и подавила очередной вздох.       «Спокойной ночи, Генерал», — обратилась она мысленно, отворачиваясь спиной к нему и закрывая глаза.

***

      Ранним утром Николь смогла пробудиться. А точнее, её разбудили тяжёлые шаги возле палатки, обеспокоенные голоса солдат за брезентовым пологом. Мужчины в шатре уже не было, а матрас был аккуратно убран.       Николь поднялась, отбросила одеяло и поплелась к выходу.       «Если тот мужчина не врал сегодня я смогу отправиться дальше», — подумала она.       Тело отдохнуло, виски перестали давить, ноги больше не ныли от вечной ходьбы. Стоило ей выйти из шатра, она невольно зажмурилась от утреннего солнечного света, который ударил в глаза.       Кобыла, заметив Николь издалека, радостно заржала, привлекая внимание не только хозяйки, но и всех рабочих поблизости. Чувствуя на себе любопытные, а порой и неприязненные взгляды, девушка медленно направилась к лошади. Девушка уже протянула руку, чтобы погладить её по шее. Она втайне надеялась поскорее оседлать животное, чтобы сбежать, как вдруг за спиной раздались тяжёлые, размеренные шаги.       Николь обернулась.       Он стоял в трёх шагах, сбросив китель, но оставив на плечах тяжелый, походный плащ. Рукава рубашки были небрежно закатаны, а взгляд — холодный, оценивающий, будто он смотрел на провинившегося ребенка, которого сейчас собираются отчитать.       — Доброе утро, — сказала она настороженно, сжимая в руках поводья.       — Сегодня ты никуда не пойдёшь, — ответил он вместо приветствия.       Николь выпрямилась, вскинув подбородок от возмущения.       — Вы обещали отпустить меня.       — А ты ответила на мои вопросы?       Она замолчала. Хмуро посмотрела на него, не отнимая руки от поводья, будто та была единственной нитью, которая связывала её с здравым рассудком. Хотелось вскочить на коня и бежать, но она понимала: он не позволит. Он остановит её, возможно, даже на глазах у всех, и этот позор будет хуже любого «плена».       Вокруг замерли люди. Солдаты и работницы наблюдали, а в воздухе искрилось недоброе напряжение.       Николь поспешила разрядить обстановку первой, проговорила тише, чтобы другие не услышали:       — Мы не договаривались, что я должна отвечать на всё.       — Мы вообще ни о чём не договаривались, — тихо ответил он, сделав шаг и коснувшись её руки, чтобы разжать пальцы, вцепившиеся в поводья.       Николь машинально отпрянула, но он вовсе не собирался причинять ей вред — лишь осторожно, но настойчиво разжал её пальцы, заставляя выпустить намертво зажатые ремни. Николь послушно разжала руки, отступая на шаг, и поводья скользнули в его широкую ладонь.       — У меня дела. Поговорим ближе к обеду, возвращайся в палатку и отдохни.       Он снял плащ и накинул ей на плечи. Николь хотела что-то сказать, но он уже отвернулся и ушел, оставляя её стоять с тяжестью на плечах.       «Ох, как же всё так складывается?..» — думала она, ощущая теплоту тяжелой ткани. Легкий аромат табака окутали её мгновенно. Не хотелось устраивать сцену, кричать и уж тем более стягивать с себя чужую одежду. Она же не капризная девчонка, которая не может смириться с тем, что её держат здесь насильно? Так ведь?..       Николь возвращалась в палатку, сжала края плаща, крепко к себе прижимая, чтобы те предательски не сползли. Пока она шла, до неё доносилось шипение. Чуть поодаль, у костра, её провожали сальными, тяжёлыми взглядами женщины.       — Видали? — цыкнула одна, сплевывая с отвращением.       — А то, — поддакнула вторая, кривя рот в усмешке. — Генерал свой плащ на неё накинул.       Николь глотнула вязкую слюну, делая вид, что не понимает их речи.       — И не стыдно ей? Так и ходит, задрав нос, — более грузная женщина не унималась.       — А чего стыдиться? Ясное дело, любовница она ему.       — Думаешь, из благородных? Может, пленная?       — Пленная? Ха! Видела я, как он на неё смотрит. Не как на пленную.       «Пленная?» — подумала она, отмечая, что сейчас это слово очень сильно подходит ей.       — А как?       — Как на свою бабу. Уже прибрал к рукам небось пока мы тут котлы скребём. Натешится да выбросит.       Грубость, слетевшая из уст женщин, не заставила Николь остановиться. В чужих словах не было восхищения, только смесь злости и издевательства. Она слышала каждое слово, понимала их речь, но не оборачивалась. Шла медленно, неся его плащ на плечах и чувствовала, как щёки заливаются краской. То ли от злости, то ли от стыда из-за их слов.       В шатре она позволила себе снять плащ и аккуратно сложила его, оставляя на стуле. Она думала, что швырнёт его прямо на пол, но сдержалась.       Грязное платье так и висело на ней, хотелось уже снять его или просто переодеться во что-то другое. Только вот снова выходить из шатра и идти за своей сумкой не было ни малейшего желания. Эти взгляды, полные презрения, и перешёптывания, от которых хотелось исчезнуть, — она не хотела видеть и слышать это снова.       Остается только одно — ждать обеденного времени.       Но до обеда этот мужчина не вернулся. И ни во время, ни после.       Николь поднимала голову каждый раз, когда полог откидывался, но скрывала разочарование, стоило увидеть вчерашнего солдата. На его плече тускло блестел серебряный аксельбант — знак адъютанта. Она не стала задавать лишних вопросов, лишь благодарила за воду и еду, дожидаясь мужчины.       Генерал вернулся позднее, когда сумерки уже густыми тенями заполняли шатёр. За это время Николь успела и поспать, и проснуться, и каждый раз, открывая глаза, разочарованно вздыхать, обнаружив, что вокруг по-прежнему пусто.       Когда снаружи послышались тяжелые шаги, она невольно выпрямилась. Полог откинулся, и внутри показался мужчина.       — Вы поздно, — отметила Николь, сидя на кровати и смотря на уставшее лицо мужчины.       На его щеке и шее были размазаны красные пятна. Она сразу поняла, что это кровь, только непонятно, чья она, его или его врага?       — Не получалось освободиться к обещанному времени, прости, — кто бы со стороны услышал, подумал бы, что Николь возмущается на то, что её любимый вернулся позднее обещанного.       Она отдернула себя от этих мыслей, зажмурившись буквально на секунду.       «Услышала всякое, теперь в голову лезет...»       — Почему я не могу уйти? — это не единственный вопрос, который вертелся на языке, но он слетел с губ первым.       Генерал не успел ответить. Адъютант вошел в шатер вместе с двумя сослуживцами, которые с глухим стуком внесли походную ванну. Солдаты слаженно, привычными движениями развернули её посреди шатра. Вслед за ними один за другим потянулись вестовые с тяжелыми ведрами. Шатёр сразу же наполнился густым и бурлящим паром. Мужчины заливали в ванну сначала кипяток, а позже разбавляли с ледяной водой.       Николь вовсе забыла о том, что задала вопрос и хотела услышать ответ, увлеченная чужими движениями. В это время Генерал успел снять верхнюю одежду, решив продолжать разговор с этой леди наедине.       И совсем скоро бадья была полна. Оставив на деревянной табуретке всё необходимое, солдаты безмолвно отдали честь Генералу и так же молча покинули шатер, задернув за собой плотный полог.       — Амелия, — мужчина проговорил её фальшивое имя, заставляя девушку вздрогнуть и посмотреть на него. И только сейчас она заметила, что вся его рубашка была в крови.       Она незаметно напряглась от такого вида и мужчина качнул головой, будто бы успокаивая.       — Это не моя, — но это не то, что девушка хотела услышать. А как же ответ?       — Господин…       — Ты сказала, что твоя мать была аристократкой. Откуда родом её семья? — Генерал прервал её, задавая свой вопрос.       Николь вздохнула коротко. Он не собирается отвечать на её вопрос.       — Она была дочерью барона, у которого в прошлом отняли титул.       — Понятно.       Мужчина принялся неспешно расстегивать пуговицы рубашки. Николь судорожно отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухого, вибрирующего страха.       «Странный, невыносимый человек… Раздевается, словно меня тут нет», — от этой демонстративной власти, от его абсолютного безразличия к её присутствию, по коже побежали мурашки.       Генерала это безмолвное оцепенение лишь позабавило. В полумраке шатра блеснула его короткая усмешка.       — Ты можешь отвернуться.       Николь поспешно отпрянула лицом к брезентовой стене, и в ту же секунду за её спиной резко, оглушительно звякнула тяжелая пряжка ремня.       «Что он собирается делать?..» — сердце ухнуло куда-то вниз.       Ей не исполнилось и восемнадцати, вся её прежняя жизнь была предсказуемой и безопасной. Оказавшись один на один с огромным, сильным мужчиной, полностью подчинившим себе её жизнь сейчас, Николь вся подобралась, точно натянутая струна. Шуршание снимаемой одежды заставляло её воображение рисовать самые жуткие, постыдные картины. В этой панической секунде она напрочь забыла про наполненную до краёв походную ванну.       Лишь спустя пару минут томительного ожидания, сменившегося глубоким, ровным плеском воды, её плечи наконец опустились. Она судорожно, со свистом выдохнула. Он просто мылся.       Облегчение накатило волной, но полыхающие щеки и участившийся, бьющий в самые виски пульс выдавали её с потрохами. Это было слишком дико, слишком неправильно — делить шатёр с абсолютно голым мужчиной. От одной мысли об этом к горлу подкатывал жар. Подчиняясь какому-то первобытному инстинкту, она замерла, боясь издать малейший звук.       — Что ты знаешь о войне? — раздался среди всплесков его низкий голос.       Николь порывисто дернулась, собираясь обернуться на звук, но вовремя одернула себя, намертво застывая на месте.       — Практически ничего, — тихо отозвалась она, унимая дрожь. — Мой дедушка никогда не рассказывал мне о фронте.       Мужчина тем временем смывал кровь и пот. Он неспешно намыливал тело, а затем с тихим утробным вздохом удовольствия выливал из деревянного ковшика почти горячую воду на шею и лицо, расслабляясь под её струями. Этот звук льющейся воды казался Николь интимным до невозможности.       — Если ты ничего не знаешь о войне, от чего же тебе бежать?       — Мой дедушка умер. А больше у меня нет родственников. Ни отца, ни матери. Вы, наверное, и сами догадаетесь о продолжении моего ответа, — Николь отвечала практически честно. Отец у неё был, но после смерти матери жил один на окраине столицы.       — Хм, — генерал задумчиво хмыкнул, прислушиваясь к её приглушённым интонациям.       «Правду говорит», — скользнула мысль, пока он продолжал растирать затекшие плечи.       Больше вопросов он не задавал, и в шатре воцарилась интимная, странная тишина, нарушаемая лишь мерными всплесками. И этот плеск воды странным образом будил в Николь запретное, колкое желание повернуться. Посмотреть краем глаза… Всего на одну короткую секунду.       Она изо всех сил сжимала пальцы в кулаки, упираясь ногтями в ладони и твердя себе, что это недопустимо. Но весь её здравый смысл тонул в бездне каждый раз, когда до слуха доносился не только всплеск воды, но и тяжелое, хрипловатое дыхание мужчины.       Побороть это греховное, похабное любопытство, за которое она обязательно отчитает себя позже, Николь так и не смогла. Медленно, затаив дыхание, она повернула голову вбок и до боли прикусила нижнюю губу.       Обзор был плохой. Походная бадья стояла поперёк шатра, скрывая большую часть его тела, из-за деревянного края виднелось лишь его широкое плечо. Николь подалась чуть вперед, незаметно для себя переставая дышать.       Генерал сидел спиной к своей гостье. Где-то глубоко внутри Николь разочарованно, и очень тихо, замерла какая-то порочная, неведомая ей ране часть души… Но даже этого вида ей хватило с лихвой, чтобы у неё перехватило дыхание. Она завороженно рассматривала его крепкие, рельефные плечи, мощную шею и мокрые, потемневшие золотистые волосы.       Продлилось это недолго. Генерал, безошибочно почувствовав чужой, пристальный взгляд, плавно развернул голову в её сторону. Николь испуганно втянула воздух и резко отвернулась обратно к стене, чувствуя, как к лицу прилила кровь.       Поймав девушку за шалостью, он лишь едва заметно качнул головой. Осуждать или ругать её за этот порыв он не собирался, спокойно возвращаясь к своему делу.       Только спустя долгих десять минут, когда бешено колотящееся сердце Николь наконец утихомирилось, а щеки слегка остыли, мужчина снова подал голос:       — Я сообщу тебе завтра о своем решении.       Николь молча кивнула самой себе. Это решение было казнить или помиловать. Отпустить на все четыре стороны или оставить при лагере. Она не стала отвечать, лишь позволила себе обреченно вздохнуть.       Еще один безумный, странный день подходил к концу. Еще одну ночь ей предстояло провести в одном шатре с этим пугающим мужчиной. Николь оставалось только молиться, чтобы завтра её отпустили, и этот кошмар наконец закончился.