Action! Cut! Fuck!

К моменту, когда им наконец выкатили сцену поцелуя, Джон считал себя морально готовым. Ну, по крайней мере, так он думал. Идиот. По сюжету они с Гоустом оказались заблокированы на подземной базе, которая вот-вот должна была самоуничтожиться. Жить им оставалось десять минут — последние десять минут на всё, что было отложено, недоговорено, запрещено. И Соуп, сжав кулаки от адреналина и отчаяния, решил, что хватит это терпеть. Что можно, наконец, вывалить наружу всю ту херню, что все это время гноилась у него внутри. Мол, элти, я с ума по тебе схожу. Сгораю нахрен до угольков, разрываюсь на толпу маленьких Соупиков! А ты… ты долбаный, холодный, закрытый, таинственный ублюдок! Как глыба льда, как стена за этой своей чертовой маской. И я, блядь, в душе не ебу, как к тебе подступиться, с какой стороны в тебя вгрызться, чтобы достучаться! Но сейчас… Сейчас уж точно похеру. Говорю как есть. Я. Схожу. С. Ума. Потом он должен был подойти к нему вплотную — так близко, чтобы романтично почувствовать дыхание сквозь ткань маски, — спросить тихое «можно?» и, не получив прямого и явного отказа, медленно закатать балаклаву и поцеловать. А потом выдохнуть еще одну реплику: «Давно нужно было сказать», чтобы зрители захлебнулись слезами в ожидании их неотвратимой скорой гибели. Потом их, конечно же, спасали — прерывая сцену на самом интересном месте, когда от напряжения становилось трудно дышать. Теоретически — ничего сложного. Практически — Джон всё проёбывал с таким изяществом, будто ему за это платили отдельно. Внутренний Соуп, уже уверенно доросший до девяноста процентов, должен был прыгать от счастья. Это же его момент! Его признание! Его ебаный поцелуй с Гоустом, о котором мечтали тысячи фанатов! Но стоило только приблизиться к Райли — к его хрипловатому голосу, спокойному дыханию, губам, скрытым под тканью — всё, мозг вылетал в трубу. Он забывал слова. Он сбивался. Он говорил «мож… бля… можно… можно?» таким тоном, будто просил не поцелуй, а аванс до зарплаты. Когда касался пальцами балаклавы, думал не о роли, а о том, как бы не сорвать её слишком быстро, как бы — не дай боже — не поцеловать Саймона так, как хотел бы поцеловать, а не так, как нужно по сцене. Иначе все точно поймут. Всё. И немедленно. Что именно все поймут, он пока и сам не очень хорошо понимал. Но что-то поймут — сто процентов. Режиссёр уже третий дубль подряд нервно бегал перед камерой, размахивая руками: — Джон, дорогой, где огонь?! Я просил «отчаяние и нежность», а ты целуешь его, как свою тётю Мэри на Рождество! Ну! Мир рушится, понимаешь?! У тебя десять минут осталось! Дай мне химии, мать твою! Да эта ебучая химия бурлила в Мактавише так, что искры из глаз сыпались. Просто вся она ушла в подгибающиеся ноги, в сводящий живот, в дрожащие кончики пальцев — куда угодно, но не в кадр. Райли держался безупречно. Не злился, не торопил, спокойно ждал, когда Джон соберет мозги обратно в череп и перестанет вести себя как конченый дебил. Раз за разом терпеливо опускал балаклаву, чтобы Мактавиш мог снова ее задрать, снова дотронуться, снова потерять остатки самоконтроля. А Джон рассыпался прямо на глазах. Прижавшись один раз к губам Саймона — узким, бледным, неожиданно мягким — он мог думать уже только о них. О том, что ему нужно — необходимо — облизать их, прикусить, втянуть в свой рот — и услышать, застонет ли Райли. Что до смерти хочется пройтись языком по этому нарисованному шраму, который так натурально выглядел. Заставляя себя оторваться, он блеял что-то уж вообще нечленораздельное, приводя режиссера в отчаяние. На каком-то особенно позорном дубле Джон был готов попросить перерыв, потому что если ещё раз дотронется до этих губ — камера непременно заснимет что-нибудь, что потом придётся вырезать из всех бэкстейджей, а лучше — сжечь всю плёнку и ликвидировать свидетелей. Но судьба решила шмякнуть Мактавиша о бетон иначе. Когда он с грехом пополам справился с первой репликой и взялся дрожащими пальцами за балаклаву, когда поднял ткань, обнажив рот и подбородок Райли, когда потянулся к нему — Саймон подался вперед. Резко, не оставляя пространства ни для мысли, ни для дыхания. Его губы врезались в губы Джона так точно, будто всю жизнь репетировали именно этот момент. Большая, сильная рука в перчатке обхватила его за шею сзади, мягко, но властно притянула вперёд, надежно фиксируя, не позволяя отстраниться — если бы такая мысль вообще могла прийти в его голову. Ведь мозг Мактавиша к этому моменту окончательно растворился в теплой белой вспышке, благополучно похерив все свои функции, кроме внезапно появившейся новой опции «дышать Саймоном». Это был не нежный, прощальный поцелуй обреченного Соупа — неуверенный и полный вопроса. Это был поцелуй Гоуста. Властный. Жадный. Горящий немой, кипящей яростью и отчаянием. В нём была вся накопленная за шесть сезонов тяжесть, весь груз, который этот персонаж тащил на себе — все потери, все смерти, все те, кого он не смог спасти. Это был ответ. Наконец-то. После стольких лет молчания. И он длился ровно столько, сколько нужно, чтобы перевернуть всю сцену — и жизнь Мактавиша — с ног на голову. Губы Саймона двигались уверенно, требуя полной капитуляции, и Джон — ебаный ад! — капитулировал решительно. Приоткрыл рот, впустил в самое своё нутро, позволил взять всё, что тот хотел, а хотел он, казалось, всю его душу, вывернутую наизнанку. Рука на шее сжалась крепче, почти до боли, и это было так ненормально правильно, что Мактавиш едва сдержал стон. Когда Райли наконец отстранился — всего на пару сантиметров, их дыхание всё ещё смешивалось и обжигало кожу — Джон просто смотрел на него. Широко раскрытыми глазами, с приоткрытым — влажным от чужих губ — ртом. Абсолютно потерянный, уничтоженный и заново рождённый за один бесконечный миг. — Ка-а-ат! — крик режиссёра прозвучал как взрыв ликования. — ДА, БЛЯТЬ! ВОТ ОНА! ВОТ ОХУЕННАЯ ХИМИЯ! Саймон, ты гений! Ты чертов гений! Даже говорить ничего не надо, ты всё сказал этим поцелуем! Джон, твоя реакция — идеальный шок, так и оставляем! Это золото! Чистое золото! А Джон… Джон просто повис в вакууме. В полном, ледяном космосе, где нет воздуха, нет мыслей, нет слов, а есть только одно. Он… меня… поцеловал? И было абсолютно непонятно — это всё ещё девяносто процентов Соупа в нём дрожали и плавились. Или уже все сто процентов Джона.

***

К счастью, на этом съемочный день закончился, и Мактавиш мог продолжить охреневать уже в своем трейлере. Стирая грим, он пытался найти хоть какое-то рациональное объяснение той херни, что творилась у него под рёбрами после сцены. Пытался разложить всё по полочкам, как учили на актёрских интенсивах — но полочки обрушились, едва он дошёл до пункта «мне нравится Райли». Потому что да, похоже, нравился. Не Гоуст — брутальный и загадочный персонаж в маске, которого боготворила фанбаза. А вот этот вот человек — спокойный, терпеливый, чудовищно профессиональный и неизменно готовый помочь. Красавец-британец с холодным взглядом и широченными плечами, на которых можно дом построить при желании. Мужчина. И вот тут всё становилось особенно погано. Джон вдруг понял, что целуя Гоуста… он втайне целовал Саймона. И это уже было не по роли. Это было неправильно. Нечестно. Непрофессионально. И чем сильнее он пытался уверить себя в обратном, тем откровеннее ложь зудела в горле, и выть хотелось от того, что он даже не мог понять — это он слишком застрял в образе или, наоборот, наконец-то из него выскочил. По итогу он всё-таки собрался с духом и приперся к трейлеру Райли, вооружившись бутылочкой виски, как дипломатическим пропуском. — Входи, — раздался из-за двери ровный голос. Саймон сидел в кресле с ноутбуком, в своей медицинской маске — но, увидев, что это Мактавиш, сразу стянул её на шею, открыв лицо. Пустяк, конечно. Разумеется, он не обязан был прятаться от съемочной группы. Маска была скорее символом, оговоренным в контракте элементом имиджа, чем настоящей тайной. Однако Саймон так дотошно этот контракт соблюдал, что увидеть его без маски было практически невозможно. И сейчас, когда Райли без малейших сомнений, будто делая что-то само собой разумеющееся, спустил ткань при Джоне, обнажив бледную кожу, резкие линии скул и тот самый рот, это кольнуло где-то под сердцем. Как будто он доверял ему больше, чем остальным. — Привет, — брякнул Мактавиш, водружая бутылку на столик. — Твой любимый бурбон принес. — Не откажусь, — Саймон кивнул, отложил ноутбук и достал два стакана. Они посидели немного, потягивая виски и болтая о всякой ерунде. Джон старался не пялиться слишком откровенно на непривычно открытые губы Райли, которые сегодня превратили его из человека в какой-то дрожащий кусок биоматериала. Когда уровень янтарной жидкости в бутылке пересек уровень «Ну, а теперь можно и по правде», Мактавиш тяжело вздохнул и выдал: — Хотел извиниться. Я сегодня там, на площадке, полный дебил был, тупил, как сраный новичок. Терпение у тебя, блять, ангельское. — Ты не тупил, — спокойно ответил Саймон. — Ты просто старался слишком сильно. Это сложная сцена, Джонни. — А этот поцелуй… — добавил Мактавиш, как будто просто продолжая тему, как будто не пытаясь узнать больше, чем спрашивал, но слово все равно пульсировало во рту раскаленным угольком. — Ты круто придумал, чтобы Гоуст взял инициативу. Охрененно получилось. Райли отпил глоток, не отводя от него немного усталого взгляда. — Просто импровизация. Мы актёры, Джонни. Нам платят за то, чтобы сцена выглядела правдой. Гоуст не стал бы ждать — я лишь сделал то, что он бы сделал. В этом нет ничего особенного. Ничего особенного. Поцелуй, который вывернул его наизнанку, перепахал изнутри — ничего особенного. Просто еще одна успешная правка в сценарии. Галочка в чек-листе под названием «убедительность». Райли чуть подался вперёд. — Если хочешь совет? Джон кивнул. — Ты отлично чувствуешь Соупа, Джонни. Но слишком погружаешься в него. Сливаешься с ним. Поэтому тебя и клинит на таких моментах. Это Соуп пытается поцеловать своего лейтенанта, но переживаешь по этому поводу ты, Джон Мактавиш, которому сложно поцеловать коллегу-мужчину. Мозг протестует, отсюда и зажим. Это нормально, тебе просто нужно научиться с этим работать. Отделять себя от персонажа. Саймон не упрекал и не указывал. Он мягко и бережно пытался помочь. Он видел, в чем дело — или думал, что видел. И от этого внутри у Джона скрутило горький, едкий комок. Потому что Саймон ошибался на все сто. Мактавиш смотрел в его глаза и думал с ледяной, тоскливой ясностью: «Нет, Сай, ты все перепутал. Соуп тут совсем ни при чем. Это не Соуп хотел поцеловать Гоуста, это я, Джон, невыносимо хотел поцеловать именно тебя. И мозг у меня протестует только против одного — против того, чтобы остановиться». Лицо Райли было спокойно. В его невозмутимом выражении не нашлось ни намёка на замешательство, которое спасло бы тщедушную мечту Мактавиша. Ни капли едкой, сладкой надежды, что Саймон тоже что-то почувствовал, тоже запомнил вкус его губ, а не просто как всегда безупречно сыграл. — Понял, — тихо сказал Джон. Не понял. И понял слишком много одновременно. Саймон налил им ещё. Джон выпил, надеясь, что виски вытянет из него хотя бы часть правды, которая давила на ребра. Но правда осталась. Сидела внутри, как нелегальный пассажир, и продолжала давить.

***

Следующие несколько серий стали для Джона чистым, концентрированным мучением. Мучением, носящим балаклаву с черепом и говорящим низким хрипловатым голосом Саймона Райли. Поцелуи Гоуста и Соупа вдруг стали сюжетообразующим элементом — их впихивали в сценарий с упорством маньяков. Сперва они случались только в минуты смертельной опасности, потом — в моменты триумфа, а потом и просто так, в перерывах между взрывами, как будто съебаться в подсобку и впиться друг в друга губами стало у них такой же привычкой, как перезарядить магазин. Сцена проникновения? — Целуйтесь. Сцена допроса? — Да что вы как дети, целуйтесь! Сцена, где можно обойтись касанием руки? — А хрен вам, немного страсти, мальчики! Каждый раз, когда Джон читал очередную версию сценария, он хотел выброситься в мусорный бак. Или засосать Райли прямо на читке — смотря по дню. Он, конечно, научился это скрывать, стал мастером маскировки. Снаружи — профессионал. Четкий, уверенный, играющий с тонкой химией, от которой режиссер писал кипятком и радостно вопил: «Это оно! Это, блять, оно!» А внутри… Внутри Джон жил в постоянном состоянии незаконной страсти. Не той, что было в кадре. В кадре Гоуст в исполнении блистательного Саймона Райли жаждал вылизывать десны Соупу, и Соуп отвечал ему этой наигранной прописанной химией, но на самом деле служил ширмой — тупым прикрытием, за которым прятался Джон Мактавиш — жадный, нечестный, сгорающий от подлого, предательского, ни разу не профессионального желания целовать не Гоуста, а Саймона Райли. Которому было плевать на весь этот кипящий клубок переживаний. Райли, черт бы его побрал, играл, а потом просто выключал эмоции, оставлял весь жар, всю эту ебучую «химию» на площадке, под светом софтбоксов. А Мактавиш… Мактавиш только набирал. После съемок он едва не шатался, наполненный до самого горла чужими губами, чужим горячим дыханием, чужими уверенными руками. Собирал, как ненасытный пылесос, поцелуи, взгляды, прикосновения, растаскивал их по мысленным закуткам, тащил в пустой трейлер или в тишину своей квартиры, где они начинали гноиться и жечь изнутри. Читать фанфики он бросил. В фанфиках Гоуст был главным — а ему нужен был Саймон. Настоящий, живой, с усталыми морщинками у глаз. Поэтому Джон переключился на фанарт — картинки, где не было Гоуста и Соупа, а были только двое мужчин — один темноволосый, широкоплечий, с синими глазами, другой светловолосый, высокий, с карими — до хрипоты похожие на Джона и Саймона. Где можно было без всякого сюжета представить себя. И его. Он дрочил на эти картинки, на эти нелепо-идеальные рисунки, где не существовало ролей, где не было камеры, где Саймон Райли имел Джона Мактавиша во всех позах, какие только могли придумать влюбленные сумасшедшие художники, и еще в десятке, которые придумывал он сам. Это было грязно, по-идиотски и безнадёжно. Но это был единственный способ выпустить пар из того котла, в котором он варился заживо. Единственный способ прикоснуться к Саймону Райли, не предавая при этом ни Соупа, ни Гоуста, ни священные устои съёмочного процесса. Только в темноте своей квартиры, под мерцающий свет экрана телефона, заваленного фанартами по тегу «Ghost/Soap». И пока рукой он занимался чистой физиологией, мозг пытался понять, в какой момент обычная рабочая динамика превратила его в кретина, который влюбился в человека, даже не заметив, когда это случилось. Он хотел Райли. И от этого хотелось одновременно жить и выть.