Action! Cut! Fuck!

Прошло две недели с того дня, как Джон, едва дождавшись кивка «свободен», в истеричном, слепом порыве запихал в сумку всё, что попадалось под руку — не футболки и туалетные принадлежности, а куски собственных внутренностей, которые нужно было срочно эвакуировать из зоны боевых действий — швырнул её на пассажирское сиденье и рванул с парковки, как будто за ним гнались. Он не обернулся, даже в зеркало заднего вида не смотрел. Потому что знал — один взгляд через плечо, и его ноги прирастут к асфальту. А он должен был уехать. Быстро, пока не разрыдался, как дешёвая шлюха, или, что ещё хуже, не побежал назад с унизительным воплем «Саймон, возьми меня обратно, я буду хорошим!». После того как Райли взял и разорвал их долбаный контракт — ровным голосом, без тени сожаления, будто отменял не целый год жизни Джона, а бронь в ресторане — Мактавиш был уверен, что сдохнет. Просто ляжет и сдохнет, как собака, от чистого, концентрированного ощущения, будто у него выдрали из груди всё, что отвечает за жизнь, и оставили дыру, в которой гуляет ледяной сквозняк. Боль была такой физической, что он хватал ртом воздух и не мог надышаться. Но оказалось, что смерть — это слишком милостивый исход. Потому что после этого ему пришлось ещё играть. Доснимать серию. Включая сцену, где Гоуст страстно целует Соупа в каком-то подвале, прижимает его к стене, смотрит так, будто он — весь его проклятый мир. Гоуст с Соупом нихера не знали о том, что творится в головах идиотов, которые их играют. И ничего. Ни-че-го не дрогнуло в Саймоне. Когда он своими огромным теплыми ладонями брал его за лицо, когда эти проклятые, бледные, знакомые до каждой трещинки губы прижимались к его губам — он был весь абсолютный, вымерзший до дна контроль. Выполнял работу. А в Джоне… В Джоне дрогнуло всё. Каждая клетка, каждый нерв, каждый сустав. Он содрогнулся изнутри, как будто по его позвоночнику прошла волна землетрясения силой во все двенадцать чёртовых баллов. Его, блядь, едва не вывернуло наизнанку от этого безупречного, ледяного прикосновения. Едва не порвало пополам прямо перед камерой, на глазах у всей съёмочной группы. Это было выше всех его блядских сил. Но Мактавиш не зря провёл целый год, учась у лучшего. Он сглотнул ком, перекрывавший горло, заставил дрожь в руках стать трепетом страсти, а слёзы, жгущие глаза, — влажным блеском обожания. И сыграл идеально. Нахального сержанта, который дразнит своего лейтенанта. Парня, который отчаянно влюблен — и любим. Выдал то, что было нужно. А внутри, за рёбрами, его настоящее сердце орало — хрипло и безумно, словно его резали затупленным, ржавым ножом до кровавых потрохов, медленно и без анестезии. Единственное, чего он хотел в тот момент, — рухнуть перед Саймоном на колени. Вцепиться в его джинсы, прижаться лбом и вымолить хоть что-нибудь. Продолжение этого злоебучего спектакля. Ещё один день. Ещё час. Ещё одну ночь в его трейлере, где всё было неправдой, кроме тепла его кожи. Он был готов на всё. Снова послать к чёрту Прайса. Продать душу. Подписать контракт на этот сериал до скончания веков, до самой своей смерти. Всю оставшуюся жизнь притворяться, что не знает, не видит, не понимает, что Саймон Райли его не любит. Никогда не любил. Но Райли в этом не нуждался — и у Джона не было ни малейшего козыря против него. Поэтому он и сбежал. Чтобы не совершить еще какую-нибудь позорную, унизительную, окончательную глупость. Которая всё равно ничего не изменит — только сделает его ещё более жалким в глазах человека, для которого он уже стал закрытым проектом. Лучшим — и единственно здравым — выходом сейчас было бы уйти с головой в работу. Броситься с разбега в свежую идею, как в ледяную прорубь, чтобы утопить там свое ноющее, отчаянное нутро. Забить его до самого верха чужими словами, чужой болью, чужим смехом. Заглушить вой собственного сердца голосом нового персонажа. Хотя бы на время. Но ебаный мир не торопился идти ему навстречу. Съёмки у Прайса начинались только через месяц. Сам Джонатан, оказавшийся на удивление адекватным и даже симпатичным мужиком со смешинками в спокойных глазах, ухмыльнулся в свои роскошные, как у викторианского аристократа, усы и сослал Мактавиша в принудительный отпуск. — Парень, — сказал он, похлопав Джона по плечу, — ты только что вылез из адского пекла. Не превращайся в загнанную лошадь до начала моих скачек. Отдохни. Наберись сил. Проживи что-нибудь, черт побери, кроме чужих сценариев. Прайс, наверное, представлял себе этот «отпуск» как что-то идиллическое: прогулки, путешествия, может, даже курортный роман. Если бы он только знал, что на самом деле собирался проживать его новый протеже, он бы, наверное, немедленно разорвал контракт. Оставшись без спасительного якоря работы один на один с четырьмя стенами и собственным раздробленным сознанием, Мактавиш не стал бороться и выбрал путь наименьшего сопротивления — позволил себе сползти в оцепенение. Впасть в него, как в тёплую, болотную трясину, которая медленно, но верно затягивает на дно — как в заранее вырытую могилу. Он стал элементом интерьера собственной квартиры. Целыми днями лежал в заваленной крошками от пиццы и пустыми пачками из-под чипсов кровати, уставившись в экран — и не мог даже выползти из этого импровизированного гнезда. Смотрел. Снова и снова. Два последних сезона их проклятого сериала. Бесконечные повторы, где Соуп и Гоуст на экране горели яростной, настоящей страстью. Хер его знает, зачем он это делал. Зачем травил себя этой картинкой, сознательно сыпал соль на ещё не затянувшуюся, развороченную рану. Зачем наблюдал, как у их вымышленных двойников получилось то, что оказалось невозможным для них самих. Чтобы что? Может, это было мазохистское самонаказание. Может, он надеялся, что от переизбытка боли душа, наконец, онемеет. Это было совершенно тупо. Мактавиш и не спорил, что он тупой. Он не мог ничего поделать с собой, не мог оторвать глаз от экрана. Он был пассажиром в этой разбитой машине своего сознания, которая неслась в стену, и всё, что ему оставалось — пялиться в окно на мелькающие кадры своего же проклятого, прекрасного прошлого. Сначала он просто смотрел и тихо, методично подыхал от тоски, которая въедалась в кости, и отчаяния, липкого, как смола. Потом, когда мозг уже немного отупел от бесконечной смены кадров, и отдел в его дебильной башке, отвечающий за страдание, взял передышку, Мактавиш начал невольно присматриваться, фокусироваться, отмечать технические детали. Замечать, как он меняется от серии к серии. Как его игра становится точнее, глубже, смелее. Как Соуп из дерзкого, немного картонного паяца превращается в живого, сложного человека, чей взгляд из просто горячего становится многослойным — в нём появляется ярость, уязвимость, отчаяние, то самое «без кожи», за которое его и заметил Прайс. Он рос. На глазах. Прямо на этом ебучем экране. И, наблюдая за этими метаморфозами, Джон не мог не испытать приступ горькой, выворачивающей наизнанку благодарности. К Саймону Райли. К человеку, который стал его учителем и демоном одновременно. К человеку, который взял его, трещащего по швам от внутреннего конфликта, и перепаковал, собрал заново — уже как работоспособную, эффективную модель. Помог ему решить проблему — но сам стал для него проблемой главной, экзистенциальной, единственной, ради которой стоит просыпаться и от которой хочется сдохнуть. К человеку, который выстроил для него дворец из зеркал — и потом сам же взял и ткнул его носом в холодную, бетонную стену реальности, разбив всё одним равнодушным «это для работы», оставив стоять среди осколков, в каждом из которых отражалась его глупость. И теперь, глядя на то, как сержант Соуп на экране проживает очередную сложную, выстраданную сцену, Джон Мактавиш с какой-то холодной паникой подумал: а сможет ли он вообще играть без него? Не была ли вся его игра, вся эта прокачка, вся эта хваленая химия на экране — лишь побочным продуктом? Отходами производства их больной, горько-сладкой, прекрасной иллюзии? Может, всё, что он умеет, это реагировать на Саймона Райли? А без этого катализатора он просто никудышный реактив? Мактавиш тут же со всей ясностью представил, как он лажает на первых же дублях у Прайса. Тупит, не может выдать простейшую эмоцию. Камера ловит не проживание, а натужную попытку вспомнить, как это делается. Прайс недовольно хмурит свои роскошные брови за монитором. В его взгляде — не гнев, а разочарование. Непонимание. Как я мог так ошибиться? Где тот парень, что горел на экране? Почему этот подающий надежды актёр оказался полной, беспросветной бездарностью? И внутренний голос Джона, злобный и циничный, тут же выдаёт ответ — простой, но до ужаса правдивый: Да потому что его больше не трахает Саймон Райли. Вот и вся формула его успеха. Весь его Оскаровый потенциал. Всё его «искусство». Оно начиналось и заканчивалось в узкой кровати трейлера, в том пространстве между двумя телами.

***

Стук в дверь прозвучал так чуждо и неестественно в его умирающем, законсервированном мире, что Джон сначала даже не заметил. Когда звук повторился — уже четче, настойчивее, — он раздраженно высунул голову из своего подушечно-одеяльного гнезда. Кто, блядь, там приперся? Он никого не ждал. Доставка еды сегодня уже была. Грейвз бы позвонил — или, на крайняк, начал бы ломиться, орать и долбить в дверь одновременно. Это был не он. Постучали в третий раз — и Джона вдруг пронзило ужасной догадкой. Не может быть. Он тихо выполз из кровати, стараясь не производить лишних звуков. На цыпочках, почти не дыша, подкрался к двери — и прильнул к глазку. Во рту внезапно открылся филиал пустыни. Мактавиш сглотнул, и звук был таким громким в тишине его черепа, что, казалось, его должно быть слышно за дверью. — Джонни, я знаю, что ты там, — прозвучал знакомый, безжалостно ровный голос. — Открой, пожалуйста, нам нужно поговорить. Не до конца доверяя собственным глазам и ушам, он открыл. И вот он. На его пороге. В его личном аду, который сам же и устроил. Джон — в заляпанной пиццей и слезами футболке, в мятых шортах, босой, с всклокоченными волосами и, наверное, дикими глазами. А Райли — собранный, чистый, непоколебимый. Как всегда. Что происходит? Мысли понеслись галопом, сбивая друг друга. Галлюцинация. Переизбыток сахара и недосып. Срыв. Я наконец тронулся умом, и мой мозг генерирует самые жестокие картинки — ты здесь, но ты не настоящий. Но во сне ты был бы… другим. Ты был бы… нуждающимся. Ты рвал бы с меня одежду, тащил в постель, шептал что-то не в рамках контракта. А этот… этот слишком вежливый. Слишком похож на самого себя. Зачем моё безумие рисует мне тебя таким, какой ты есть — холодным и закрытым? В этом нет никакого проклятого смысла. Тогда зачем ты здесь? Варианты, один нелепее другого. Я что-то забыл в твоём трейлере, и ты приехал вернуть? — Отправил бы курьера. Ты приехал извиниться? — За что? Ты ни разу не солгал. Это я сам себя обдурил. Боссы осознали, что без Соупа сериалу — пиздец, и послали тебя, последний козырь, чтобы уговорить меня вернуться? Последняя мысль заставила его сердце дико, по-щенячьи ёкнуть. Да. Да, если бы так… Он бы согласился. Сию же секунду. Не спросив условий, не надев даже ботинок. Бросился бы назад, с дебильным, радостным визгом. И от этой мысли его обдало волной такой жгучей, унизительной злости на самого себя, что он чуть не застонал. Ты жалок, Мактавиш. Ты, блядь, отвратителен. Осталась в тебе хоть капля ебучей гордости — или ты окончательно превратился в тупую, дрессированную тварь, которая виляет хвостом при виде хозяина, даже если тот только что вышвырнул её за порог? — Джонни? — позвал Саймон с лёгким, едва уловимым нетерпением. И Джон осознал, что всё это время просто стоял в проёме, вжавшись в косяк, и пялился на него, как придурок. Голос, когда он заговорил, оказался чужим — хриплым, сорванным. — Зачем ты пришёл, Сай? Райли не сразу ответил. Помолчал пару секунд, ожидая, наверное, что Мактавиш все же впустит его и не придется разговаривать на лестнице. Наконец, вздохнул и сказал: — Я сделал ошибку, Джонни. Я хочу продолжить. Джон моргнул. Слова Саймона никак не складывались в предложение, которое имело бы хоть какой-то смысл. — Продолжить? — переспросил он медленно. — Что продолжить? — То, что между нами, — ответил Райли ровно. — Наши отношения. Это прозвучало настолько абсурдно, настолько вопиюще нелепо и дико, что у Джона что-то коротнуло внутри и, наконец, прорвало. — Отношения?! — истерично и зло рассмеялся он. — Какие ещё, на хуй, отношения, Саймон?! Ты сам сказал, что это иллюзия! Что это было для работы! Что нас не существует! Джон шагнул вперёд, ткнул пальцем ему в грудь. — Я больше не играю Соупа, помнишь? Соуп сдох! Нет больше работы! Пользы от меня тебе — абсолютный, беспросветный ноль! Или ты решил заняться блядской благотворительностью, Райли? Подбирать эмоциональных калек и согревать их своим святым членом? — голос его сорвался на крик. — Иди в пизду со своими подачками! Мне это дерьмо не нужно! — Мне нужно. Джон замер. — Что? — выдохнул он. — Что тебе нужно? — Ты. Меня не интересует польза. Я хочу продолжать. — Да что, блядь, продолжать?! — Джон замотал головой, пытаясь вытрясти из неё эти слова. — Иллюзию? Ложь? — Игру, Джон. — Саймон смотрел в упор, даже не моргая. — Я хочу, чтобы ты был моим партнером, я хочу эти отношения. Джон тоже уставился на него — в глаза цвета хорошего виски, в которых не было ничего, ни единой искорки, кроме спокойствия. Он снова рассмеялся — но теперь в этом смехе была только горечь. — Ты псих, Саймон, — прошептал он. — У нас никогда не было отношений. Я — дебил — хотел в это верить. Но ты сам сказал, что я никогда тебя не имел. Ты сам сказал, что не любишь меня! Что изменилось, Сай?! Ты влюбился? Влюбился в меня?! Осознал, что не можешь жить без моего милого лица? — Нет. Райли ответил сразу, не задумавшись ни на секунду, — и Джон отшатнулся, как будто он врезал ему прямо между глаз. — Тогда иди нахер, — прошипел он. — Я не блядская игрушка, чтобы так со мной поступать. Не материал для твоих ебучих экспериментов. Чтобы ты играл моими чувствами, проверял, насколько ты невъебенный актёр, как сильно заставишь меня в себя втрескаться! Мактавиш рванул назад, в квартиру, и попытался захлопнуть дверь, но Саймон шагнул за ним, втиснулся в проем, замер почти вплотную, почти притеревшись грудью к его груди, мешая возвести преграду между ними. — Ты не игрушка, Джонни, — сказал он тихо. — Я никогда так не считал. Выслушай меня. Пожалуйста. Джон замер, ошарашенный этой близостью, которая пробила пространство, ударила его током, пробежавшим по телу, оставляя после себя тянущую пустоту. Взял себя в руки, сжал кулаки и сделал еще шаг назад, сдаваясь. Райли молча вошел, не отрывая взгляда, и закрыл за собой дверь. — Я не люблю тебя так, как ты ждёшь, — сказал он тихо. — Но разве то, что я предлагаю, сильно отличается от любви? Джон непонимающе уставился на него. — Предлагаешь? — переспросил он медленно. — Что ты предлагаешь, Саймон? Продолжить это ебучее безумие?! — Да, я начал всё это, чтобы помочь тебе, Джонни. Для тебя. Для работы. Но то, что получилось… мне понравилось. Он замолчал на секунду, подбирая слова. — Я не хочу это прекращать. Я хочу ещё. И то, что ты больше не играешь Соупа — даже лучше. Значит, ты вполне можешь считать, что для этого нет причины. Что оно просто происходит. Мактавиш молчал, не в силах уложить это в голове. — Ты получишь всё, что ожидаешь получить, — спокойно продолжал Саймон. — Меня. Полностью. Моё время, внимание, близость, тело. Всю внешнюю атрибутику. С той лишь поправкой, что теперь я знаю, чего ты ждёшь на самом деле. И я сделаю это лучше. Райли поднял руку, коснулся пальцами подбородка Джона — и тот умер. Всё, что было в нём живого — весь гнев, вся ярость, вся горькая, выстраданная за две недели обида, — испарилась в одно мгновение. Тело отказалось слушать команды мозга. Оно не дернулось, не отпрянуло, не отшвырнуло эту руку прочь. Все его существо, каждое предательское нервное окончание, рвалось навстречу. Этому прикосновению. Этой невыносимой, неправильной, порочной близости. Этому странному — ненормальному, невозможному — мужчине, который стоял сейчас в его прихожей и одним касанием перечеркнул все попытки собрать себя воедино. Это был не выбор. Это была капитуляция на клеточном уровне. Глухая, всепоглощающая капитуляция того самого желания, что он так и не смог вытравить из себя ни криком, ни слезами, ни самобичеванием перед монитором. Оно просто было. И сейчас оно кричало внутри него оглушительным, позорным, победным воем: Да. Да, чёрт возьми. Да, даже так. Даже так — я твой. — Не для работы, Джонни. Потому что я этого хочу. — Ты хочешь… — прохрипел он. — Разве это сильно отличается от любви? Саймон смотрел ему в глаза, его пальцы мягко фиксировали лицо, не позволяя отвернуться, отвести взгляд. Его лицо без маски было совершенно спокойным, красивым, абсолютно искренним в своей чудовищности. Что он, в сущности, предлагал ему? Ту же самую иллюзию, которая свела Джона с ума? Да. Ту же игру без конца, без победителей, без правды? Безусловно. Саймон никогда не полюбит его по-настоящему. В его вымерзшей, рассчетливой груди не вспыхнет тот самый огонь, не зажжётся тот самый свет, о котором мечтал Джон. Но… Саймон Райли — человек-роль, человек-маска — сказал, что он ему нужен. Не как инструмент. Не как проект. Как… партнёр. И если игра для Саймона — единственная доступная реальность, если он не умеет жить иначе… Разве выбор Джона Мактавиша в качестве своего главного и, похоже, единственного соавтора в этой бесконечной, личной пьесе — не самая высокая честь, на какую только способен этот человек? Не самый близкий эквивалент любви в его искажённой вселенной? Может, это и есть его любовь. Не чувство, а решение. Не слепая страсть, а слепая преданность проекту. И разве такая преданность — сознательная, ежесекундная, требующая величайшего мастерства — не прочнее чьих-то мимолётных, изменчивых эмоций? Не честнее всех тех сладких лживых слов, что он мог бы наговорить, если бы захотел? Всё внутри Джона кричало — двумя разными голосами, в унисон. Один — от ужаса перед этой вечной, добровольной каторгой в позолоченной клетке. Другой — от восторга, потому что клетку эту проектировал гений, и находиться в ней было мучительно, ослепительно интересно. Это было как подписать договор с дьяволом, где взамен своей души, ты получал вечную, захватывающую работу над единственной ролью, которая имела значение: над их жизнью. Мактавиш смотрел в эти тёмные, спокойные глаза и думал, что, возможно, нашёл наконец того самого безумца, который был достоин разбить ему сердце и собрать заново — уже по-своему, странно, неправильно, но навеки. — Ты конченый, — выдохнул он наконец с восхищением. — Самый конченый псих на всем белом свете, Саймон Райли. Уголок губ Саймона дрогнул. — Мне говорили, — сказал он тихо. — Это проблема? Джон сделал глубокий вдох. — Да, — прошептал он. — Это хренова проблема. Саймон ждал. — Но мне похер, — добавил Джон тихо, приняв внутри себя, что уходит туда, откуда уже не вернется. — Перезагружай свой долбаный проект. Пиши новый сезон. И шагнул вперёд. К своему бесконечному сериалу. — Хороший мальчик, Джонни, — сказал Саймон тихо и поцеловал его. Его губы были тёплыми, любимыми, знакомыми до боли. И в них растворилось все, что так пугало Джона. Потому что какая нахрен разница, что там в голове у этого ублюдка, если он всегда будет целовать его вот так. И когда они оторвались друг от друга, мир не перевернулся. Он просто встал на свои новые, странные оси. Джон уткнулся лбом в твердую широкую грудь Саймона — спрятался там, как чертов ребенок. Сильные руки тут же обняли его. Одна легла на затылок, пальцы зарылись в волосы. Вторая — на поясницу, прижимая к себе. Крепко и надежно. Окружая, создавая границы их нового общего пространства. Джон закрыл глаза и в тишине, нарушаемой только стуком чужого сердца под ухом, прошептал, едва слышно, не рассчитывая на ответ, просто выбросив это в пространство между ними: — Я люблю тебя. Пауза длилась одно сердцебиение. Два. — Я тоже люблю тебя, — сказал Саймон. Его голос был ровным. Спокойным. Совершенно лишённым дрожи или надрыва. Эти слова прозвучали не как признание, а как констатация факта. Как следующая, логичная реплика в их сценарии. Они легли в тишину так идеально, так естественно, как будто всегда должны были здесь прозвучать. Джон замер. Где-то в глубине, под рёбрами, что-то ёкнуло — больно и сладко одновременно. Ложь. Это была ложь. Блядь, конечно, ложь. Райли сам сказал, что не любит его. Пять минут назад. Прямо в лицо. Но Джон вдруг понял, что для Саймона это была правда. В этот момент. В этой сцене. В этой игре, которую они только что начали заново. Он играл. Но играл так хорошо, что грань между игрой и реальностью стиралась. Исчезала. Переставала существовать. Разве это сильно отличается от любви? Джон сжал пальцы на футболке Саймона. Зажмурился сильнее. Ложь. Но и не совсем ложь. Игра. Но и не совсем игра. Иллюзия. Но такая, сука, убедительная, что в неё можно поверить. И Джон, прижавшись щекой к груди этого сумасшедшего, прекрасного человека, решил, что он готов в это поверить. Не сегодня. Не завтра. Но, может быть, постепенно. Сезон за сезоном их бесконечного, странного, единственно возможного для них сериала.