Сердце из обсидиана

Время в преисподней текло иначе. Лавовое кольцо, заменявшее здешним обитателям солнце, разгоралось и затухало, отсчитывая циклы, непохожие на земные дни и ночи. Прошло три полных цикла с тех пор, как последний Надзиратель пал, и замок на костяном дне Ада обрёл нового хозяина. Фаенон всё это время спал. Он лежал в тех же покоях, на той же огромной кровати под чёрным балдахином, и сон его был глубок и неподвижен, как поверхность замёрзшего озера. Крылья расслабленно раскинулись по простыням, дыхание оставалось ровным и медленным, а лицо — непривычно умиротворённым. Ни кошмаров, ни метаний, ни стонов. Только тишина и покой. Мидей приходил каждый цикл. Он садился на край постели, проверял пульс на шее архангела, поправлял одеяло, иногда просто сидел рядом и смотрел. Меч, бессменно дежуривший у изголовья, докладывал, что хозяин в порядке — просто восстанавливает силы. И Владыка уходил — в тронный зал, в совет, в бесконечные коридоры власти, которую предстояло вернуть. Дел было много. Сопротивление старой знати, присягнувшей покойному Надзирателю, ещё тлело в дальних провинциях Ада. Мелкие лорды, почуявшие слабину, пытались урвать куски территории. Высшие демоны, пережившие его возвращение, пока выжидали — никто не хотел повторять судьбу тех тридцати трёх, чью кровь до сих пор отмывали со стен коридора. Но Мидеймос не зря был Первым Владыкой. Он правил этим миром задолго до того, как нынешние лорды появились на свет, и память о его жестокости ещё жила в древних родах. Достаточно было нескольких публичных казней, пары сожжённых поместий и одного демона, разорванного голыми руками прямо на ступенях замка, чтобы напомнить всем, кто здесь хозяин. К исходу второго цикла сопротивление было сломлено. К исходу третьего — Владыка восседал на троне как полноправный правитель. Теперь нужно было назначить тех, кому он мог доверять. Тех, кто будет исполнять его волю, пока он занят... другими делами.

***

Темницы под замком всё ещё хранили запах старой крови и вековой сырости. Мидей спускался в них один, без стражи, без советников — только пламя факелов дрожало на стенах, отбрасывая длинные тени. Каэль сидел в той же камере, где его оставил предыдущий Владыка. Цепи на его запястьях и щиколотках заржавели, сломанный рог так и не отрос, а крылья — некогда ярко-алые — потускнели и безжизненно свисали за спиной. Но когда демон поднял голову и встретил взгляд Мидеймоса, в его глазах горел всё тот же дерзкий, непокорный огонь. — О, — протянул Каэль, криво усмехаясь разбитыми губами. — Сам Первый Владыка пожаловал в мою скромную обитель. Какая честь. Мидеймос остановился перед решёткой, скрестив руки на груди. — Ты сын прошлого Владыки. — Увы, — Каэль дёрнул плечом. — Родителей не выбирают. — Ты привёл Фаенона в темницу, указав ему путь ко мне, пусть и неосознанно, — продолжил Владыка. Каэль молчал, уставившись на него исподлобья. — Я не ищу тебе оправданий, — Мидеймос шагнул ближе. — Мне плевать на твою родословную. Мне нужно только одно: верность. Он протянул руку, и решётка с оглушительным скрежетом разлетелась вдребезги. Цепи, сковывавшие Каэля, лопнули сами собой, осыпавшись ржавой пылью. Молодой демон рухнул на колени, растирая затёкшие запястья, и поднял на Владыку ошарашенный взгляд. — Серьёзно? — Ты станешь моей правой рукой, — произнёс Мидеймос. — Не потому что ты сын Надзирателя. А потому что у тебя хватило глупости и храбрости не склонить голову перед тем, кто был сильнее. Такие мне и нужны. Каэль моргнул. Затем медленно, неуверенно, его губы растянулись в ухмылке — на этот раз не дерзкой, а почти благодарной. — Ну, — сказал он, поднимаясь на ноги и пошатываясь, — если ты так просишь... — Не наглей, — осадил его Владыка, но в уголках его губ мелькнула усмешка. — И приведи себя в порядок. Ты выглядишь хуже, чем адские гончие после линьки.

***

Пока наверху наводили порядки, Фаенон спал. Но где-то на границе между третьим и четвёртым циклом его сон изменился. Тишина и покой сменились движением — медленным, незаметным погружением куда-то вглубь. Вглубь самого себя? Или куда-то дальше? Он открыл глаза и не увидел ничего. Вокруг была тьма. Не та тьма, что наступает с заходом солнца, и не та, что прячется в углах замка. Это была абсолютная, первозданная тьма — Бездна в её чистейшей форме. Здесь не было ни верха, ни низа, ни направления, ни времени. Только бесконечное чёрное ничто, простирающееся во все стороны. Фаенон висел в этой пустоте, раскинув руки. Его крылья не слушались. Тело казалось чужим и невесомым, словно он сам стал частью этой тьмы. Он попытался закричать, но звук поглотила пустота. И тогда из глубины пришли они. Чёрные щупальца — толстые, маслянисто-блестящие, покрытые присосками и пульсирующими венами — начали подниматься из бездны под ним. Их были десятки, сотни. И на каждом щупальце открывался глаз. Красный, круглый, с вертикальным зрачком. Все они уставились на архангела с голодным, немым обожанием. Фаенон хлопнул глазами. А затем щупальца дёрнулись. Они обвили его лодыжки, запястья, талию, шею. Холодные, склизкие, неумолимые — они тянули его вниз, туда, где во тьме разверзалась огромная зубастая пасть. Тысячи красных глаз горели на её стенках, уходящих в бесконечность. Пасть раскрывалась всё шире, и из неё исходил звук — низкий, вибрирующий гул, от которого тряслись кости и плавился рассудок. Архангел забрыкался. Он рванулся изо всех сил, пытаясь вырвать руки из хватки щупалец, но те лишь сжимались крепче, оставляя на коже красные полосы. Он закричал — и на этот раз звук вырвался, полный ярости и ужаса. — ОТПУСТИТЕ! Он не закончил. Мимо него, рассекая тьму как комета, пролетела золотистая искра. Маленькая сфера размером с мизинец — точь-в-точь такая же, какую он видел тогда, в библиотеке, когда впервые осознал присутствие Каосланы внутри себя. Сфера врезалась в центр пасти. Взрыв был беззвучным, но ослепительным. Золотой свет разорвал тьму, и Бездна завизжала — пронзительно, мучительно, тысячей голосов сразу. Щупальца ослабили хватку, корчась и извиваясь от боли. — Всплывай быстрее! Голос Каосланы прозвучал не в ушах — в самом ядре его существа. Фаенон увидел его: бог, принявший гуманоидную форму, схватил ближайшие щупальца и разрывал их голыми руками, прикрывая архангела собой. Его глаза — два миниатюрных солнца — горели решимостью. Фаенон рванулся вверх, туда, где тьма казалась чуть менее густой, где мерцал далёкий, едва различимый свет. Он плыл, загребая крыльями, которые здесь, в глубинах его подсознания, наконец-то слушались. Оглянувшись на мгновение, он увидел, как Каослана отлетает на приличное расстояние от раненой Бездны. Рядом с его рукой начал формироваться колоссальный меч — два метра чистой, концентрированной силы, сотканной из света и тьмы, переплетённых в невозможном, противоестественном союзе. Лезвие мерцало золотом и чернотой, и от него исходила такая мощь, что сама Бездна отшатнулась. Фаенон поплыл быстрее. Свет над головой становился ярче, ближе, реальнее. Он пробивался сквозь слои тьмы, как сквозь толщу воды, чувствуя, как лёгкие горят от нехватки воздуха. Ещё немного. Ещё чуть-чуть... Его пальцы коснулись каменного края. Он вынырнул, хватаясь за шершавый обсидиан, и с хрипом вытащил себя на твёрдую поверхность. Тяжело дыша, стоя на четвереньках, он огляделся. Вокруг него был ангельский храм. Белоснежные колонны уходили в бесконечную высь. Пол из перламутра переливался под ногами. Арки и своды были украшены золотыми рунами, а воздух дрожал от призрачного, едва различимого пения. Но храм был полуразрушен. Колонны потрескались, арки обвалились, пол был усыпан осколками витражей и перьями ангелов. И повсюду звучали голоса. Голоса прошлого. — ОСТАНОВИТЕСЬ! Громовой раскат прокатился под сводами. Фаенон вздрогнул — он узнал этот голос. Каослана. Но не тот, спокойный, которого он видел в Бездне. Этот был моложе. Отчаяннее. Он звенел от боли и гнева. — Вы созданы из одного источника! Вы не должны убивать друг друга! Архангел, пошатываясь, побрёл вперёд. Его босые ноги ступали по холодному перламутру, и каждый шаг отдавался эхом в пустом храме. Он шёл на голос, но тот звучал отовсюду и ниоткуда одновременно — как запись, навечно вплетённая в эти стены. Детский крик прорезал тишину. Фаенон резко обернулся. Никого. Только тени. Только пыль, танцующая в лучах призрачного света. И другой голос — более властный, более древний, прозвучал словно из-за невидимого трона: — Этот ребёнок — один из потомков богов. Это будет проблемой. Перед глазами архангела всё поплыло. Он схватился за голову, чувствуя, как в висках запульсировала острая боль. Воспоминание ворвалось в его сознание без спроса — яркое, обжигающее, чужое и одновременно до боли знакомое. Он увидел себя. Маленького, израненного, истекающего золотистой кровью. Ребёнок лежал боком на выжженной земле, его белоснежные крылья — ещё слабые, покрытые детским пухом — были сломаны в нескольких местах. Небо над ним полыхало багровым. Земля под ним дымилась. Вокруг не было никого — только трупы, только руины, только пепел. И чьи-то руки подхватили его. Огромные, тёплые, излучающие мягкий золотой свет. Каослана — израненный, истекающий кровью не меньше, чем сам ребёнок, — прижал его к своей груди. — Ты — моё наследие, — прошептал бог, и его голос дрожал. Фаенон резко помотал головой, отгоняя видение. Его сердце колотилось где-то в горле. Ладони дрожали. — Что за хрень происходит? — выдохнул он вслух, и его голос прозвучал глухо и испуганно в пустоте разрушенного храма. Он обернулся к воде — той самой поверхности, из которой только что вынырнул, спасаясь из Бездны. Но теперь это была не вода. Гладкая зеркальная поверхность, подёрнутая золотистой рябью, отражала не его лицо, а огромную светящуюся печать в форме солнца. Печать пульсировала, и от неё исходило тепло — не обжигающее, а успокаивающее, как летний полдень. С той стороны, из глубины, Бездна снова зарычала. Чёрные щупальца с красными глазами били по печати снова и снова, но та держалась, не пропуская тьму. Удары сотрясали храм, но печать стояла неколебимо. Фаенон попятился. Затем развернулся и побежал. Он бежал сквозь анфилады разрушенных залов, сквозь арки, увитые мёртвыми лозами, сквозь коридоры, где на стенах ещё висели обгоревшие гобелены с изображениями крылатых существ. В конце концов он оказался перед массивными дверями — белыми, с золотыми рунами, — и, не задумываясь, распахнул их. За дверями был космос. Бесконечное, бархатисто-чёрное пространство, усыпанное звёздами. Они горели ярко, переливались, пульсировали — и складывались в созвездия, которых Фаенон никогда не видел. Он замер на пороге, поражённый этой красотой, и тут же споткнулся о дверной проход. Он начал падать. Но огромные ладони — мягкие, полупрозрачные, сотканные из золотистого света, — подхватили его. Фаенон поднял голову. Над ним возвышался Каослана. Девятиметровый, величественный, облачённый в струящиеся одежды из чистого света, он держал архангела в ладонях, как держат птенца, выпавшего из гнезда. Его лицо — прекрасное и пугающее одновременно — смотрело на Фаенона с выражением, которое трудно было расшифровать. — Время на исходе, — произнёс бог, и его голос прозвучал как хор из тысячи шёпотов. — Пророчество исполняется. Фаенон осторожно встал на ноги. Ладони Каосланы подстроились под его движения, превратившись в твёрдую платформу. Архангел запрокинул голову, встречая взгляд бога. — Какое ещё пророчество? — спросил он хрипло. — Через несколько циклов, звёзды сойдутся, — продолжил бог, и в его глазах зажглась тревога. — Когда это случится, артефакт, хранимый высшими серафимами, зарядится. Они уверены, что уничтожат демонов. Но они ошибаются. Он сделал паузу, и космос вокруг них, казалось, затаил дыхание. — Артефакт выйдет из-под контроля и уничтожит всё живое в этом мире. Демонов. Ангелов. Всех. Фаенон нахмурился. Он стоял на ладони бога, скрестив руки на груди, и на его лице медленно проступало выражение мрачного, циничного веселья. — И дайте угадаю, — произнёс он, растягивая слова. — Я должен весь этот мир спасти. Он фыркнул и покачал головой. — Знаешь, на самом деле я буду даже рад, если его уничтожат. Потому что в этом мире нет места для меня. Каослана медленно, очень медленно прикрыл рот ладонью. Его плечи едва заметно затряслись. Фаенон поднял бровь. — Что смешного я сказал? Бог опустил руку, и на его лице сияла откровенная, почти мальчишеская улыбка. Он прищурил глаза — два солнца превратились в два сияющих полумесяца. — Я знаю, что ты этого не хочешь, — произнёс он мягко, почти ласково. — Тебе же небезразличен тот демон. Фаенон покраснел. Густо. Мгновенно. До самых корней волос. Его щёки залились румянцем, который был виден даже в призрачном свете космоса, а крылья за спиной взметнулись и тут же плотно прижались к телу, выдавая его с головой. — А вот это уже подло! — выкрикнул он, тыча пальцем в ухмыляющееся божество. Каослана засмеялся. Его смех был похож на перезвон хрустальных колокольчиков — чистый, светлый, совершенно не вяжущийся с образом древнего и грозного божества. Он смеялся, запрокинув голову, и звёзды вокруг них засияли ярче, словно вторя его веселью. Отсмеявшись, он снова посмотрел на архангела — на его пылающие щёки, на сердито сведённые брови, на сжатые в кулаки руки. — Тебе пора, — сказал он, и его голос снова стал серьёзным, хотя в глазах ещё плясали искры смеха. Он легонько, почти невесомо коснулся лба Фаенона кончиком пальца. И мир рухнул.

***

Архангел резко сел в постели. Одеяло слетело на пол. Крылья за спиной распахнулись во всю ширь, задевая балдахин. Глаза — расширенные, дикие, полные отголосков пережитого — метались по комнате. Он тяжело дышал, хватаясь руками за простыни, словно пытаясь убедиться, что они настоящие. Что всё это реально. Покои. Жаровни. Чёрный бархат. Тишина. — Фаееее! Фааай! Голос меча разорвал тишину, полный радости и облегчения. Клинок, стоявший у изголовья, буквально подпрыгнул на месте. Его единственный глаз сиял, как у собаки, дождавшейся хозяина. — Ты проснулся! Ты очнулся! Я так волновался! Ты спал четыре цикла! Четыре! Фаенон медленно перевёл взгляд на меч. Его дыхание постепенно выравнивалось, сердце переставало колотиться. Он провёл ладонью по лицу, стирая холодный пот, и нахмурился. — Кто тебе разрешал сокращать моё имя? — спросил он низким, хриплым голосом. Меч замер. Его глаз моргнул — раз, другой. — Эм... — клинок, казалось, смутился. — Ну... я... мы же столько пережили вместе, и... я подумал... — «Фай», — перебил его архангел, пробуя сокращение на вкус. Его губы дрогнули в чём-то, что при желании можно было принять за намёк на улыбку. — Звучит как кличка домашнего питомца. — А разве нет? — невинно спросил меч. Фаенон уставился на него долгим, тяжёлым взглядом. — Я тебя когда-нибудь перекую, — пообещал он будничным тоном. — Ты это уже не первый раз обещаешь, — радостно отозвался клинок. Архангел хотел ответить что-то едкое, но осёкся. Он опустил взгляд на свои руки. Рога — он чувствовал это кожей — стали ещё длиннее за время его сна. А нимб... поднеся руку к голове, он нащупал его край и ощутил, как по пальцам стекает что-то маслянистое. Чёрная капля сорвалась с шипа и испарилась в воздухе, не долетев до простыней. Он посмотрел на меч. — Где Мидей? — О! — глаз клинка загорелся. — Он здесь был! Совсем недавно! Сидел, смотрел на тебя, а потом его вызвали — там какой-то совет или вроде того. Он сказал, что вернётся, как только... Дверь распахнулась. На пороге стоял он. Его волосы были слегка растрёпаны, а на груди — свежие брызги чёрной крови. Видимо, совет проходил в привычной для Первого Владыки манере. Он посмотрел на сидящего в постели Фаенона — взъерошенного, бледного, с длинными рогами и подозрительно блестящими глазами, — и медленно, хищно улыбнулся. — Доброе утро, птичка. Фаенон фыркнул. Но его крылья, до этого напряжённые, чуть расслабились, а в уголках губ мелькнуло что-то, очень отдалённо похожее на облегчение. — Ты опять весь в крови, — констатировал он. — Это не моя. — Я догадался. Они смотрели друг на друга через всю комнату — архангел в постели, демон на пороге, — и между ними висело невысказанное. Меч тихо вздохнул, глядя на эту сцену, и пробормотал себе под нос: — Ну вот, опять начинается.