Чья ты, Грейнджер?

Три дня после скандала в Большом зале тянулись для Гермионы Грейнджер бесконечно, словно само время решило наказать её за содеянное, растягивая каждую минуту в вязкую, мучительную вечность. Она просыпалась с первыми лучами солнца, но не спешила вставать — лежала, уставившись в полог кровати, и прислушивалась к звукам пробуждающейся спальни. Лаванда и Парвати перешёптывались, одеваясь, и их шёпот обжигал хуже открытых оскорблений. Они больше не звали её с собой на завтрак, не спрашивали домашнее задание, не предлагали расчесать волосы перед сном. Она стала невидимкой в собственной спальне — и это было даже хуже, чем если бы они кричали на неё. Рон не разговаривал с ней вовсе. При встрече в гостиной он демонстративно отворачивался или, что ещё хуже, проходил мимо так, словно её не существовало. За три дня он не произнёс ни единого слова в её адрес, и эта ледяная стена молчания ранила больнее любого проклятия. Однажды она попыталась заговорить с ним — догнала у лестницы, тронула за рукав, — но он вырвал руку и бросил: «Отойди, Грейнджер». Не «Гермиона». Грейнджер. Как чужой человек. Гарри… Гарри хотя бы смотрел на неё. Иногда в его глазах мелькало беспокойство — она ловила эти взгляды за завтраком, на Зельеварении, в коридорах, — но он не подходил. То ли не знал, что сказать, то ли ждал, когда она сама сделает первый шаг. Но она не делала. Ей казалось, что она потеряла право первой заговаривать с ними, право на их дружбу, право на прощение. Остальные ученики разделились на три лагеря. Первые — их было большинство — откровенно злорадствовали. Падение всеобщей любимицы, гриффиндорской заучки, оказалось слишком лакомым зрелищем, чтобы от него отказаться. Ей вслед летели смешки, шепотки, а иногда и обрывки фраз: «сразу с двумя», «а с виду такая скромница», «что взять с грязнокровки». Второй лагерь — меньший — состоял из тех, кто всегда её недолюбливал. Слизеринцы во главе с Пэнси Паркинсон откровенно упивались её унижением. Пэнси ходила по замку с видом победительницы и при каждой встрече с Гермионой растягивала губы в такой ядовитой улыбке, что хотелось ответить ей чем-то не магическим, а по-простому — кулаком в зубы. И наконец, третий лагерь — самый малочисленный — те, кто не поддерживал травлю, но и не защищал её. Невилл пару раз пытался заговорить, но Гермиона, погружённая в собственное горе, лишь односложно отвечала и спешила уйти. Луна Лавгуд однажды подошла к ней после Чар и сказала: «Морщерогие кизляки сейчас особенно активны, они питаются чужим стыдом. Не давай им есть». Гермиона слабо улыбнулась, и это было первое проявление доброты за три дня. Но самое страшное было не это. Самое страшное — это Драко. Он не смотрел на неё. Вообще. За три дня их глаза не встретились ни разу — а ведь в замке не так много коридоров, и раньше они умудрялись находить друг друга в любой толпе, словно их тянуло друг к другу невидимым магнитом. Теперь этот магнит сломался. Когда она видела его издалека — высокую светлую фигуру в мантии старосты, — сердце подпрыгивало к горлу, а потом падало в пропасть, потому что он проходил мимо, не поворачивая головы. Его лицо было холодным, замкнутым, а под глазами залегли тени, говорившие о том, что он тоже не спит ночами. Теодор Нотт действительно уехал. Гермиона узнала об этом от Блейза Забини, случайно подслушав разговор в библиотеке. «Собрал вещи и укатил в Дурмстранг, даже попрощаться толком не дал», — говорил Блейз кому-то из старшекурсников. «Отец рвёт и мечет, но Тео упёрся — сказал, что не вернётся до выпускных экзаменов, а может, и вообще». Гермиона, услышав это, замерла между стеллажами, прижимая к груди учебник. Ей казалось, она должна почувствовать облегчение. Источник её позора, её зависимости, её разрушительной страсти исчез. Но облегчения не было. Была только пустота — странная, гулкая, как брошенный дом. И слабое эхо того жара, который когда-то обжигал её кожу. На четвёртый день она не выдержала. Весь день Гермиона провела как в тумане. На Трансфигурации МакГонагалл дважды обратилась к ней с вопросом, и оба раза она не услышала. На Зельеварении её котёл подозрительно забулькал, и она едва не испортила зелье, над которым работала целый месяц. Слизнорт смерил её разочарованным взглядом, но промолчал. К вечеру напряжение внутри достигло такой точки, что, казалось, ещё немного — и она взорвётся. Она нашла его у озера. Драко сидел на поваленном дереве, их старом месте, где они провели столько часов, разговаривая обо всём на свете. На нём было тёплое пальто с зелёным шарфом, волосы трепал холодный ноябрьский ветер, а в руке он держал сигарету — тонкую, магическую, выпускающую не едкий дым, а лёгкий серебристый пар, который тут же таял в воздухе. Гермиона не знала, что он курит. Ещё одна деталь, которую она упустила, пока была занята собственным разрушением. Она подошла бесшумно, но Драко всё равно услышал. Его плечи едва заметно напряглись — он знал, что это она. — Можно? — спросила Гермиона тихо, останавливаясь в нескольких шагах. Она не решалась сесть рядом. Драко не обернулся. Долго молчал, глядя на серую воду озера, по которой бежала лёгкая рябь. — Я ждал тебя здесь каждый вечер, — произнёс он наконец. Голос был глухим, безжизненным. — После того, что случилось. Три дня подряд. Сидел и ждал. Думал — может, ты придёшь. Может, объяснишь. Может, хотя бы попытаешься. — Я не знала, что ты ждёшь, — прошептала она, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — А ты спросила? — он резко развернулся, и она увидела его лицо. Осунувшееся, бледное, с красными от недосыпа глазами и зажившей ссадиной на скуле — следом драки с Теодором. — Ты спросила, хочу ли я тебя видеть? Или ты просто спряталась в своей башне и жалела себя? — Я не жалела себя! — её голос дрогнул. — Я ненавидела себя. Я до сих пор ненавижу. Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я не знаю, что разрушила всё? Что предала тебя? Что потеряла друзей? Я знаю. Я просыпаюсь каждое утро и первое, что вспоминаю, — это твои глаза там, в Большом зале. Драко встал. Бросил сигарету на землю, придавил каблуком. — Ты говорила, что я — твой выбор, — проговорил он, и голос его сорвался. — Ты говорила, что со мной ты чувствуешь себя дома. А потом ты шла к нему. В ту же ночь. Ты врала мне в глаза, Гермиона. Врала каждый день, каждую минуту. — Я не врала! — она шагнула вперёд, не обращая внимания на слёзы, которые уже текли по щекам. — Я говорила тебе правду. Всё, что я чувствую к тебе, — правда. Я люблю тебя. Но я была слабой. Я запуталась. Он… Тео… — она запнулась, пытаясь подобрать слова. — Это было как одержимость. Как пожар. Я не могла потушить его. Я не знаю, почему. — Потому что тебе было хорошо с ним, — выплюнул Драко. — Потому что он давал тебе то, чего я не мог. Я был тебе удобен. А он был тебе нужен. — Нет! — почти выкрикнула Гермиона. — Нет, Драко, послушай меня! С ним было только тело. Только инстинкты, только тёмная, грязная страсть, после которой я чувствовала себя опустошённой. А с тобой… — она всхлипнула, прижав руку к груди, словно пытаясь вытащить слова прямо из сердца, — с тобой я чувствую себя целой. С тобой я дышу. Я не знала, что такое любовь, пока не встретила тебя. Он — это болезнь. Ты — это жизнь. Драко молчал. Ветер трепал его волосы, бросал пряди на лоб, а он стоял неподвижно, глядя на неё с выражением, в котором смешались боль, гнев и что-то ещё — что-то похожее на отчаянную, нежеланную надежду. — Почему ты не пришла ко мне? — спросил он тихо. — Когда всё только начиналось. Когда он впервые… почему ты не пришла? Гермиона опустила голову. — Мне было стыдно, — прошептала она. — Мне было так стыдно, что я не могла смотреть на тебя. Я думала — если ты узнаешь, ты уйдёшь. А я не могла тебя потерять. И в итоге потеряла всё равно. Она замолчала. Тишина, наступившая между ними, была тяжёлой и плотной, как вода. Где-то вдалеке кричали птицы, готовящиеся к зиме. Драко подошёл ближе. Остановился в шаге от неё. — Знаешь, что самое паршивое? — спросил он, и его голос дрогнул. — Я не могу без тебя. Я пытался. Три дня я пытался убедить себя, что ты мне больше не нужна. Что ты — просто ошибка. Но я не могу. Я возвращаюсь сюда, к этому чёртовому дереву, и жду тебя. Потому что без тебя всё теряет смысл. Гермиона подняла на него заплаканные глаза. Он смотрел на неё — и в его взгляде больше не было льда. Была боль, была обида, была усталость, но где-то глубоко, на самом дне, всё ещё теплился свет. — Я не прощу тебя быстро, — сказал Драко, и его голос стал жёстче. — То, что ты сделала… это не стирается одним разговором. Ты разрушила моё доверие. Ты заставила меня чувствовать себя дураком. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь смотреть на тебя и не вспоминать, как ты была с ним. — Я понимаю, — прошептала Гермиона. — Я готова ждать. Я готова делать всё, что ты скажешь. Я не прошу прощения сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знал правду. Драко протянул руку — медленно, словно преодолевая сопротивление, — и коснулся её щеки. Стёр большим пальцем слезу. Его ладонь была тёплой, как прежде. — Я любил тебя, — сказал он. — Любил так, что самому было страшно. И я не знаю, прошло ли это. Но если ты хочешь попробовать заново… по-настоящему… без лжи, без третьих лиц… тогда я, возможно, смогу. Когда-нибудь. Гермиона зажмурилась, чувствуя, как его пальцы всё ещё касаются её кожи, и этот контакт был лучшим, что случилось с ней за последние дни. — Я хочу, — выдохнула она. — Я так хочу. Я клянусь тебе — больше никогда никакой лжи. Больше никого. Только ты. Он кивнул. Убрал руку. Сунул ладони в карманы пальто и отступил на шаг. — Хорошо, — сказал он. — Но пока — дай мне время. Я не могу просто сделать вид, что ничего не было. Я должен… переварить это. Понять, что чувствую. И ты должна разобраться в себе. Без меня. Без него. Просто побыть одна и понять, чего ты на самом деле хочешь. — Я уже знаю, чего хочу. — Знать — одно, — он покачал головой. — Доказать — другое. Он развернулся и пошёл прочь, вверх по склону, к замку. Гермиона смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри что-то медленно, мучительно начинает срастаться. Он не простил её. Он не бросился в объятия, не сказал, что всё забыто. Но он дал ей шанс. Крошечный, хрупкий, почти невидимый шанс. И этого было больше, чем она заслуживала. В тот вечер она впервые за четыре дня поела нормально — спустилась на ужин и села за гриффиндорский стол, игнорируя косые взгляды. Рона не было — он специально ушёл раньше, — но Гарри остался. И когда она взяла кусок хлеба, он пододвинул к ней маслёнку. — Держи, — сказал он тихо. — Ты бледная. Поешь. Это был первый настоящий разговор между ними за всё время. Гермиона посмотрела на него — на его зелёные глаза, полные тревоги, — и почувствовала, как к горлу подступает комок. — Ты не ненавидишь меня? — спросила она. Гарри покачал головой. — Я не понимаю, что случилось. И я зол на тебя за то, что ты нам не доверилась. Но ненавидеть? — он вздохнул. — Ты моя лучшая подруга, Гермиона. Я не умею тебя ненавидеть. Она закрыла лицо ладонями и расплакалась прямо там, за столом, под прицелом десятков любопытных глаз. Гарри неловко обнял её за плечи и сидел так, пока она не успокоилась, а потом молча налил ей тыквенного сока. До конца ужина они не сказали друг другу ни слова. Но лёд тронулся. Ночью, лёжа в постели и слушая дыхание спящих девочек, Гермиона впервые за долгое время не чувствовала себя совершенно раздавленной. Где-то подземельях Драко Малфой тоже не спал — смотрел в потолок, прокручивая в голове их разговор, и пытался понять, сможет ли он когда-нибудь забыть. А за тысячи миль от Хогвартса, в суровых стенах Дурмстранга, Теодор Нотт стоял у окна, глядя на заснеженные горы, и думал о кареглазой девушке, которую он разрушил почти так же сильно, как хотел.