Чья ты, Грейнджер?

Сентябрь в Хогвартсе всегда пах мокрым камнем, свечным воском и пылью старых книг. Но в этом году к привычным запахам примешивалось что-то новое — томительное, тревожное, как воздух перед грозой. Седьмой курс давил ответственностью: бесконечные эссе, подготовка к ЖАБА, разговоры о будущем, от которых сводило челюсти. Гермиона Грейнджер старательно загружала себя учёбой, лишь бы не думать о том, что будет после Хогвартса. И о том, что Рон в последнее время стал слишком навязчивым, а Гарри — слишком молчаливым, словно видел то, чего она сама о себе ещё не знала. В тот вечер библиотека опустела раньше обычного. Мадам Пинс прошаркала между стеллажами, многозначительно кашлянув в сторону одинокой фигуры, склонившейся над рунами. Гермиона сделала вид, что не заметила. Она переписывала абзац из «Древних магических договоров» и пыталась игнорировать ноющую пустоту в груди, которая поселилась там с начала учебного года. Ей было двадцать, она была лучшей ученицей Хогвартса и чувствовала себя совершенно потерянной. Шаги она услышала не сразу — только когда тень упала на пергамент. Подняла глаза. Драко Малфой стоял, прислонившись плечом к стеллажу, и смотрел на неё. Не с привычной насмешкой, а как-то иначе — изучающе, почти устало. Он был без мантии, в расстёгнутой на две пуговицы белой рубашке, с закатанными до локтей рукавами. Светлые волосы падали на лоб небрежной волной, под глазами залегли тени. — Малфой, — произнесла Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал холодно. Получилось не очень. — Библиотека закрывается. — Знаю, — ответил он и, вопреки всем правилам, сел напротив. Стул жалобно скрипнул под ним. — Я не за книгой. — Тогда зачем? Он не ответил. Просто откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и уставился в окно, за которым раскачивались под ветром ветви Запретного леса. В библиотеке горели всего три лампы, и в их тусклом свете его лицо казалось вылепленным из мрамора — резкие скулы, твёрдая линия подбородка, тени в уголках губ. Гермиона поймала себя на том, что разглядывает его дольше приличного, и резко опустила взгляд. — Не спится, Грейнджер? — спросил он наконец. — А тебе какое дело? — Никакого, — он пожал плечами и вдруг усмехнулся, но в усмешке не было яда. — Просто здесь тихо. Надоело. Там, — он неопределённо мотнул головой куда-то в сторону подземелий, — все обсуждают отцовские интриги, чистокровные браки и прочую чушь. А здесь только ты и пыль. Гермиона не нашлась что ответить. Она закрыла книгу, демонстративно сложила пергаменты в стопку, ожидая, что он встанет и уйдёт. Но Малфой не двигался. Тишина тянулась, но странно — не напрягала. В ней было что-то общее, словно они оба сбежали от шумного мира в один и тот же тёмный угол. Так они просидели почти час. Малфой достал из кармана серебряный портсигар, покрутил в пальцах, но закуривать не стал — бросил обратно. Гермиона снова раскрыла книгу, но не прочла ни строчки. Кожей чувствовала его присутствие, слышала его дыхание. Один раз их глаза встретились, и она поспешно отвернулась, ощущая, как к щекам приливает жар. — Спокойной ночи, Грейнджер, — сказал он внезапно, поднимаясь. Голос прозвучал ниже обычного. — Спокойной ночи, Малфой, — выдавила она, не поднимая головы. Когда его шаги стихли в коридоре, она выдохнула и уронила лоб на скрещенные руки. Сердце колотилось где-то в горле. Это было неправильно, нелепо, невозможно. И всё же на следующий вечер, собираясь в библиотеку, она поймала себя на том, что надеется снова его увидеть. Он пришёл. И через день. И через два.

***

К концу второй недели это стало их негласным ритуалом. Около десяти вечера, когда библиотека пустела, Драко Малфой появлялся в дальнем секторе Древних Рун и садился напротив неё. Иногда они молчали весь час. Иногда перебрасывались ничего не значащими фразами — о погоде, о профессорах, о чудовищной скуке на лекциях Флитвика. Постепенно напряжение между ними — то самое, многолетнее, замешанное на взаимной неприязни — начало растворяться, уступая место чему-то иному. Чему-то, чему Гермиона боялась дать имя. В один из таких вечеров она заметила, что Малфой не один. Рядом с ним стоял Теодор Нотт — высокий, темноволосый, с вечно бесстрастным лицом и глазами цвета крепкого кофе. Он держался чуть позади, словно тень, и, когда Драко указал ему на стул, сел без единого слова. — Тео, ты знаешь Грейнджер, — лениво бросил Драко, устраиваясь на своём привычном месте. — Грейнджер, это Тео. Он тоже устал от наших. Не прогонишь? Гермиона окинула Нотта взглядом. Тот ответил ей тем же — прямым, изучающим, неожиданно интенсивным. По спине пробежал холодок. Не неприятный. Просто… острый. — Как хочешь, — сказала она, пожимая плечами, хотя внутри всё сжалось. Вторжение третьего нарушало хрупкую интимность их ночных бдений, но отказать Драко она не могла. Ни в чём. Теодор Нотт оказался молчаливым, но его молчание было другого рода — не как у Драко, уютное и понятное, а плотное, насыщенное, словно воздух перед ливнем. Он почти не говорил, но много смотрел. Гермиона ловила его взгляды на себе — не оценивающие, не презрительные, а просто… голодные. Так смотрят на огонь, который хочется потрогать, даже зная, что обожжёшься.

***

В середине октября Драко не пришёл. Гермиона прождала его до полуночи, то и дело поглядывая на дверь, но в библиотеке было пусто. Разочарование оказалось таким острым, что она сама испугалась его силы. Она уже собрала вещи и затушила последнюю лампу, когда у стеллажа возникла тень. — Малфой сегодня у родителей, — произнёс Теодор, выходя на свет. — Семейный ужин. Какая-то помолвка троюродной кузины. — Я не спрашивала, — ответила Гермиона, чувствуя, как краска заливает щёки. — Не спрашивала, — согласился он и шагнул ближе. — Но я видел, как ты смотрела на дверь. Ты ждала его. Она ничего не ответила, только крепче прижала книги к груди, словно щит. Теодор стоял теперь совсем близко — она ощущала исходящий от него жар, слышала запах: сандал, табак и что-то ещё, пряное, дурманящее. — Ты всегда так смотришь на него, — продолжил он, понизив голос до шёпота. — Как будто он — солнце, а ты вращаешься вокруг. Я замечал это. Каждую ночь. — Это не твоё дело, Нотт. — Верно. Не моё. — Он помолчал, склонив голову набок, и вдруг поднял руку, почти касаясь пальцами её щеки. Не коснулся — замер в миллиметре. — Но знаешь что? Его здесь нет. А я есть. И поцеловал её. В первую секунду Гермиона застыла, ошеломлённая. Губы Теодора были горячими и требовательными, совсем не такими, какими она представляла себе губы Драко в своих тайных, стыдных фантазиях. В этом поцелуе не было нежности — был голод. Чистый, обжигающий, животный голод, который смёл все мысли, все возражения, всю её хвалёную логику. Её тело отреагировало раньше разума: пальцы разжались, книги с глухим стуком упали на пол, а руки сами собой взлетели, вцепились в его плечи. Она ответила на поцелуй — яростно, отчаянно, словно падала в пропасть и не хотела, чтобы её ловили. Теодор прижал её к стеллажу, одной рукой обхватив талию, другой — зарывшись в волосы. Его губы переместились на её скулу, на шею, оставляя влажную дорожку, от которой по телу разливался огонь. Гермиона слышала собственное прерывистое дыхание и не узнавала его. Мыслей не было. Было только это — его руки, его губы, его запах, проникающий в лёгкие, как наркотик. — Вот так, — прошептал он ей в ухо, и голос его был низким, вибрирующим, почти мурлыкающим. — Вот какой ты должна быть. Живой. Горячей. Моей. Последнее слово ударило, как пощёчина. Гермиона резко оттолкнула его, приходя в себя. Губы горели, колени дрожали, перед глазами плыло. Она смотрела на Теодора — его волосы были растрёпаны, дыхание сбито, в тёмных глазах плясали бесовские искры, — и не могла понять, кто она сейчас и что натворила. — Это было ошибкой, — выдохнула она, наклоняясь, чтобы подобрать книги. Руки тряслись. — Ошибкой? — Теодор усмехнулся, но в усмешке сквозила горечь. — Ты так дрожала, что я думал, ты рассыплешься в моих руках. Это не ошибка, Грейнджер. Это то, чего ты хочешь. — Я люблю Драко! — выкрикнула она, и собственный голос прозвучал как приговор. Тишина. Теодор перестал улыбаться. Он долго смотрел на неё — уже без голода, скорее с каким-то странным, болезненным любопытством. — Знаю, — сказал он наконец. — Я с самого начала знал. Это ничего не меняет. Ты можешь любить его сколько угодно. Но твоё тело хочет другого. И оно будет хотеть снова. Я подожду. Он развернулся и пошёл к выходу, оставив её стоять посреди тёмной библиотеки в ореоле рассыпанных книг. Гермиона прижала ладонь к губам, всё ещё чувствуя на них его вкус — горьковатый, пряный, запретный. Слёзы подступили к горлу. Она любила Драко Малфоя. Она поняла это с пугающей ясностью где-то между вторым и третьим ночным бдением, когда он заснул, уронив голову на скрещенные руки, и она смотрела на то, как ресницы отбрасывают тени на его скулы, и чувствовала, как внутри что-то ломается и складывается заново. Она любила его — его усталые глаза, его колючие шутки, его редкие, неожиданно тёплые улыбки, которыми он одаривал её одну. С ним она чувствовала себя настоящей. С ним она была собой — не зубрилой, не заучкой, не «самой блестящей ведьмой поколения», а просто Гермионой, которая могла молчать и быть понятой. Но Теодор… Теодор зажёг что-то другое. Тёмное, голодное, не имеющее ничего общего с тихим светом, который дарил Драко. Это была страсть в чистом виде — разрушительная, эгоистичная, не спрашивающая разрешения. И хуже всего было то, что часть её хотела этого огня. Хотела сгореть. Она опустилась на колени и собрала книги. Потом долго сидела на полу библиотеки, обхватив плечи руками, и слушала, как за окном завывает ветер. Где-то в подземельях Драко Малфой, ничего не знающий о буре в её сердце, переворачивался на подушке в своей спальне и думал о кареглазой гриффиндорке, которая стала для него единственным светлым пятном в сером, бессмысленном существовании. Он не знал, что в эту самую минуту его лучший друг уже перешёл черту, которую нельзя переходить. И что война за Гермиону Грейнджер ещё даже не началась.