Чья ты, Грейнджер?

Утро после поцелуя с Теодором Ноттом выдалось серым и безжалостным. Гермиона не спала почти всю ночь — лежала с открытыми глазами, слушая мерное дыхание соседок по спальне, и прокручивала в голове каждое мгновение вчерашнего вечера. Губы всё ещё горели фантомным жаром. Стоило закрыть глаза, и перед ней вставало лицо Теодора — не холодное и отстранённое, каким она привыкла его видеть днём, а хищное, голодное, с этими невозможными тёмными глазами, в которых плясали искры. «Я подожду», — сказал он. И от этих слов мороз продирал по коже. Она села на кровати, обхватила колени руками и уставилась в окно. За стеклом моросил дождь, капли стучали по подоконнику, и этот монотонный звук отчего-то казался обвиняющим. Гермиона Грейнджер, которая всегда гордилась своей волей и самоконтролем, впервые в жизни не понимала, кто она такая. Она любила Драко — в этом не было сомнений. Но то, что случилось с Теодором, не было ни ошибкой, ни случайностью. Её тело предало её с пугающей лёгкостью, и хуже всего было то, что часть её не хотела, чтобы это прекращалось. Она умылась ледяной водой, привела в порядок волосы и спустилась в Большой зал, надеясь, что привычная рутина вернёт ей равновесие. Но равновесие было нарушено с первой же минуты. Драко уже сидел за слизеринским столом, и когда Гермиона вошла, он поднял голову и улыбнулся ей — не той кривой усмешкой, которую он дарил остальным, а настоящей, тёплой, предназначенной только для неё. Сердце Гермионы сжалось, а потом забилось часто-часто, словно пойманная птица. Она едва заметно кивнула ему и поспешила за гриффиндорский стол, чувствуя на себе взгляд. Не один. От слизеринского стола на неё смотрел ещё и Теодор. Его взгляд был совершенно спокойным, но на губах играла лёгкая, понимающая улыбка. Он чуть приподнял бровь — и это движение сказало больше, чем тысяча слов: «Я помню. Ты помнишь. И это не конец». Гермиона резко отвернулась и уткнулась в тарелку с овсянкой, которая тут же показалась ей безвкусной, как песок. — Ты сегодня какая-то дёрганая, — заметил Рон, с аппетитом уплетающий яичницу. — Опять всю ночь зубрила? — Что-то вроде того, — пробормотала Гермиона, не поднимая глаз. Гарри сидел напротив и молчал, но его взгляд был цепким. Он всегда видел больше, чем показывал. Гермиона кожей чувствовала его беспокойство и молилась, чтобы он не стал задавать вопросы. Не сейчас. Не тогда, когда она сама не знала ответов. — Ты слишком много работаешь, — безапелляционно заявил Рон. — Так и до нервного срыва недалеко. Может, прогуляем Зельеварение? Слизнорт всё равно не заметит. — Не говори глупостей, — отрезала Гермиона, но в глубине души ей хотелось закричать: если бы её проблемы ограничивались переутомлением! Если бы всё было так просто.

***

После завтрака Драко перехватил её у лестницы. Он мягко взял её за локоть и увлёк в нишу за рыцарскими доспехами — место, которое они обнаружили ещё в первые недели своего тайного общения и которое стало их маленьким убежищем. Здесь их никто не видел, и можно было на несколько минут перестать быть старостой Гриффиндора и слизеринским принцем, а просто быть Драко и Гермионой. — Ты сегодня странная, — произнёс он, внимательно вглядываясь в её лицо. — Что-то случилось? Она заставила себя улыбнуться, хотя улыбка вышла натянутой. — Просто плохо спала. Экзамены, сам понимаешь. Драко не выглядел убеждённым. Он положил ладони ей на плечи — тёплые, сухие, такие знакомые — и слегка сжал, словно пытался передать ей частичку своего спокойствия. — Ты можешь рассказать мне что угодно, — сказал он тихо. — Я не сбегу. От этих простых слов у Гермионы защипало в глазах. Вот он, Драко, — настоящий, уязвимый, доверяющий ей так, как не доверял никому. Он смотрел на неё своими серыми глазами, в которых больше не было ни следа былой враждебности, только тепло и тревога. И в этот момент она поняла с новой, пронзительной ясностью: да, это и есть любовь. Не страсть, не влечение, не игра — а глубокое, спокойное чувство, от которого хотелось стать лучше. С ним она была дома. — Я в порядке, правда, — солгала она и привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его в уголок губ. Драко ответил на поцелуй — мягко, бережно, и от этой нежности у неё защемило сердце. — Сегодня вечером? — спросил он, отстранившись. — В нашем обычном месте? — Да, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Конечно. Он ещё раз сжал её плечи и ушёл — высокий, прямой, уверенный. А Гермиона осталась стоять в нише, прислонившись лбом к холодному камню, и ненавидела себя так сильно, как никогда в жизни.

***

День прошёл как в тумане. Она отвечала на вопросы профессоров, даже заработала десять баллов Гриффиндору за правильный ответ по Трансфигурации, но всё это происходило будто не с ней. Мысли то и дело возвращались к Теодору. Она избегала смотреть в его сторону, но каким-то шестым чувством всегда знала, где он находится, — словно между ними протянулась невидимая нить. На Зельеварении он сидел через два стола от неё, и когда их глаза случайно встретились, он медленно, почти лениво облизал нижнюю губу. Гермиона вспыхнула и опрокинула чернильницу. Рон выругался, помогая ей собирать пергаменты, а она готова была провалиться сквозь землю. К вечеру нервы были натянуты до предела. Она твердила себе, что не пойдёт в библиотеку. Что останется в гриффиндорской гостиной, сделает домашнее задание и ляжет спать. Что вчерашнее было единичным помутнением, которое больше не повторится. Она сидела у камина с книгой, не понимая ни слова, и уговаривала себя не двигаться с места. Но когда часы пробили десять, она поднялась, накинула мантию и вышла. Ноги сами несли её к библиотеке, а внутренний голос, который должен был кричать «остановись!», молчал, словно заворожённый.

***

В библиотеке было темно и тихо. Мадам Пинс давно ушла, оставив только дежурные лампы, которые отбрасывали на стеллажи длинные дрожащие тени. Гермиона прошла в свой дальний угол, туда, где стоял массивный дубовый стол, за которым они столько вечеров провели втроём. Она надеялась — молилась, — что там никого не будет. Но он уже ждал. Теодор Нотт стоял у окна, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на дождь. Его тёмные волосы были слегка влажными, словно он только что зачем-то выходил на улицу. Услышав шаги, он обернулся, и его лицо озарилось медленной, опасной улыбкой. — Я знал, что ты придёшь. — Это ничего не значит, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я просто… я должна сказать тебе: то, что случилось вчера, больше не повторится. Я люблю Драко. Ты это знаешь. — Знаю, — согласился Теодор и шагнул к ней. — Ты уже говорила. И я уже говорил: это ничего не меняет. Он остановился в полушаге. Близко. Слишком близко. Она снова ощутила этот запах — сандал, табак, что-то тёмное и пряное, — и сердце предательски ускорило ритм. — Я не хочу этого, — прошептала она, но её голос прозвучал неубедительно даже для неё самой. — Твоё сердце не хочет, — сказал Теодор, поднимая руку и касаясь кончиками пальцев её скулы. — А тело хочет. Лжёт только голова. — Он провёл пальцами вниз, по линии челюсти, к шее, к ямочке между ключицами. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но кожа под его пальцами вспыхнула, словно он прижигал её огнём. — Перестань, — выдохнула она, но не отшатнулась. — Не перестану, — ответил он и припал губами к её шее — туда, где бешено бился пульс. Мир сорвался с петель. Это было не так, как вчера. Вчера был ураган, внезапный и ошеломляющий. Сегодня Теодор действовал медленно, расчётливо, словно опытный дегустатор, смакующий редкое вино. Он покрывал её шею поцелуями — не жадными, а мучительно неторопливыми, — и каждое прикосновение губ отдавалось электрическим разрядом, добегающим до самых кончиков пальцев. Его руки легли ей на талию, потом скользнули выше, по спине, заставив выгнуться ему навстречу. — Ты не представляешь, — прошептал он, его дыхание обожгло ей ухо, — сколько раз я смотрел на тебя и думал об этом. О том, какая ты на вкус. О том, как ты дрожишь. Гермиона должна была остановить его. Должна была оттолкнуть, сказать «нет», уйти. Но её тело больше не подчинялось ей. Оно жило своей жизнью, требовало его прикосновений, изгибалось под его ладонями, словно ждало этого веками. Она запустила пальцы в его волосы — они оказались мягче, чем она представляла, — и притянула его к себе, впиваясь в губы поцелуем, полным отчаяния и стыда. Теодор издал низкий, довольный звук и прижал её к стеллажу. Книги посыпались на пол, но ни один из них не обратил на это внимания. Его поцелуи становились всё требовательнее, руки — всё смелее. Он знал, что делает. Каждое движение было точным, выверенным, подводящим к грани, за которой рассудок просто отключался. И Гермиона падала в эту пропасть с открытыми глазами, ненавидя себя и не в силах остановиться. — Твоя кожа, — шептал он между поцелуями. — Твой запах. Ты сводишь меня с ума, Грейнджер. Я думаю о тебе днём и ночью. Я хочу тебя всю, целиком. Его слова были как наркотик. В них не было любви — только чистое, концентрированное желание, — но именно это и кружило голову. Она чувствовала, как его сердце колотится в груди, слышала его сбившееся дыхание, и это ощущение собственной власти над ним пьянило не меньше, чем его прикосновения. Она была нужна ему. Не как личность, не как умница и заучка — просто как женщина, желанная до дрожи. И это наполняло её странной, тёмной эйфорией. Они целовались, пока губы не распухли, пока воздух вокруг не нагрелся и не стал влажным. Пальцы Теодора расстёгивали пуговицы на её блузке — медленно, словно дразня, — и она не останавливала его. Она сама потянула его рубашку из-за пояса брюк, коснулась горячей кожи его живота и услышала, как он резко втянул воздух. — Ты играешь с огнём, — проговорил он глухо, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Его зрачки были расширены, дыхание сбито, на щеках выступил румянец. — Однажды ты обожжёшься. — Я уже обожглась, — ответила она, и это была самая честная фраза за весь вечер. Он снова приник к её губам, и время остановилось.

***

Позже, когда она, на ватных ногах, приводила в порядок одежду и волосы, Теодор сидел на подоконнике и смотрел на неё всё тем же голодным взглядом. — Ты всё равно вернёшься, — сказал он спокойно, без вызова. — Может, завтра. Может, через неделю. Но вернёшься. Потому что я даю тебе то, чего не даёт он. И тебе это нужно. Гермиона не ответила. Она подхватила сумку и вышла из библиотеки, оставив его в темноте. В коридоре она прислонилась к стене и зажмурилась, пытаясь унять дрожь. Перед глазами стояло лицо Драко — его утренняя улыбка, его ласковые руки на её плечах, его слова «я не сбегу». А она… Она медленно сползла по стене и села на холодный пол. Слёзы текли по щекам, но она не замечала их. Она любила Драко. Она предавала его. И самое страшное — она знала, что Теодор прав. Она вернётся. Потому что её тело уже стало полем битвы, на котором любовь и страсть воевали друг с другом без правил и пощады. И победителя в этой войне пока не было видно. Где-то в спальне старост Драко Малфой ждал её, чтобы рассказать о том, как прошёл день, поделиться глупой шуткой про Крэбба и, возможно, просто помолчать рядом. Он не знал, что его лучший друг снова прикасался к женщине, которую он любил. И Гермиона молилась всем богам, в которых не верила, чтобы он не узнал никогда. Но тайны в Хогвартсе имеют обыкновение всплывать. Особенно те, что замешаны на огне и пепле.