Чья ты, Грейнджер?

Прошла неделя. Хогвартс жил своей обычной жизнью: занятия сменялись домашними заданиями, домашние задания — редкими часами отдыха, и над всем этим висело предчувствие скорых экзаменов, словно дамоклов меч, заставляющий даже самых ленивых учеников зарываться в учебники. Но для Гермионы Грейнджер эта неделя превратилась в бесконечный, изматывающий бег по кругу. Днём она была образцовой старостой, лучшей ученицей, верной подругой. Она смеялась шуткам Рона, помогала Гарри с ЗОТИ, отвечала на вопросы профессоров с такой точностью, что МакГонагалл дважды ставила её в пример. А по вечерам, когда за окнами сгущались сумерки, Гермиона исчезала. Она по-прежнему встречалась с Драко. Эти встречи были её единственным спасением, островком тишины и нежности посреди хаоса. Драко ничего не замечал — или делал вид, что не замечает. Он ждал её в Выручай-комнате, которая по их общему желанию превращалась в уютную гостиную: камин, два кресла, плед, брошенный на пол, и неизменный чайник с горячим шоколадом, который он научился заказывать у домовиков специально для неё. — Ты снова не спала, — говорил он, вглядываясь в её лицо, и в его голосе звучала неподдельная тревога. — Гермиона, так нельзя. Ты загнала себя. — Всё хорошо, — отвечала она, прижимаясь к его плечу. — Просто ЖАБА. Ты же знаешь, я вечно паникую. Он вздыхал, обнимал её крепче и начинал рассказывать что-то незначительное — о том, как Крэбб опять опрокинул котёл на Зельеварении, о том, как Пэнси весь день шипела на всех подряд, о том, что его мать прислала письмо, в котором впервые не было ни слова о чистоте крови, а были просто расспросы о его здоровье. Гермиона слушала его голос, глубокий и успокаивающий, и чувствовала, как отступает внутренняя дрожь. С ним она была дома. С ним она была собой. Но потом наступала ночь. И приходил Теодор. Это не было похоже на запланированные встречи. Теодор никогда не назначал время — он просто появлялся. В тёмном коридоре, когда она возвращалась с обхода. В пустом классе, куда она заходила, чтобы побыть одной. На Астрономической башне, куда она поднималась подышать воздухом. Он материализовывался из теней, словно сама тьма принимала его очертания, и каждый раз её сердце падало куда-то в пятки, а потом начинало колотиться с утроенной силой. — Ты ходишь за мной, — сказала она ему однажды, когда он возник у выхода из библиотеки — как раз в том месте, где они впервые поцеловались. — Всего лишь оказываюсь там, где можешь быть ты, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Разве это преступление? — Я не хочу тебя видеть. — Лжёшь. Он подходил ближе, и воздух между ними сгущался, становился горячим и плотным. Она могла бы уйти — у неё были все возможности. Но ноги словно прирастали к полу. Его взгляд, тёмный и глубокий, гипнотизировал, лишал воли. И когда он протягивал руку, касался её щеки, проводил пальцами по губам — она переставала дышать. В один из таких вечеров всё зашло дальше, чем прежде. Они снова оказались в библиотеке, но на этот раз не в дальнем углу, а в Закрытой секции, куда Теодор каким-то образом раздобыл ключ. Здесь пахло старой кожей, пылью и запретными тайнами. Лунный свет лился сквозь узкие окна, рисуя на полу причудливые узоры. Теодор прижал её к одному из стеллажей, и его поцелуи были не просто жадными — они были требовательными, выпивающими душу. Его руки блуждали по её телу с той уверенностью, которая пугала и возбуждала одновременно. Гермиона чувствовала, как последние островки сопротивления рушатся одно за другим. — Я не могу, — прошептала она, когда он потянул её блузку, освобождая плечо от ткани и прижимаясь губами к ключице. — Тео, остановись… — Ты не хочешь, чтобы я останавливался, — его голос был низким, хриплым. — Твоё тело кричит о том, что ты хочешь. Ты дрожишь. Ты горишь. Я чувствую это. И он был прав. Она горела. Каждое его прикосновение было как удар молнии — ослепительный, сжигающий, заставляющий забыть обо всём. О Драко. О друзьях. О том, что завтра она снова будет смотреть в серые глаза и улыбаться, скрывая правду. Сейчас, в этой тёмной комнате, наполненной запахом древних фолиантов и разгорячённой кожи, не существовало ничего, кроме него. Она сама потянула его за воротник рубашки, впиваясь в губы с отчаянием приговорённого к казни. Теодор издал глухой, торжествующий звук и подхватил её, усаживая на край стола. Книги с грохотом посыпались на пол, но ни один из них даже не взглянул в их сторону. Их тела сплетались, дыхание смешивалось, и мир сузился до двух силуэтов в лунном свете. Позже, когда страсть схлынула, оставив после себя опустошение и стыд, Гермиона сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Одежда была в беспорядке, волосы растрёпаны, губы распухли. Теодор стоял у окна, застёгивая рубашку, и в его профиле было что-то хищное, удовлетворённое. — Ты доволен? — спросила она тихо, и голос прозвучал глухо, как из бочки. — Нет, — ответил он, поворачиваясь. Его глаза всё ещё горели. — Я никогда не буду доволен. Ты — как вода посреди пустыни. Чем больше пьёшь, тем сильнее жажда. — Это безумие. — Возможно. — Он подошёл, опустился перед ней на корточки и пальцем приподнял её подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Но это безумие — твоё, Грейнджер. Не моё. Я всего лишь даю тебе то, что ты просишь. Она оттолкнула его руку и отвернулась. Слёзы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. Не перед ним. Ни за что. — Завтра я не приду, — сказала она дрожащим голосом. — Это последний раз. Теодор усмехнулся — не зло, скорее печально. — Ты уже говорила это неделю назад. И вот ты здесь. — Он поднялся и направился к выходу. У двери остановился и бросил через плечо: — Кстати, Малфой завтра приглашает тебя в Хогсмид. Он мне сам сказал. Будет ждать у ворот в одиннадцать. И ушёл, оставив её одну в разрушенной библиотеке, среди рассыпанных книг, разбитых надежд и горького пепла собственных чувств. --- На следующий день она действительно встретилась с Драко в Хогсмиде. Он ждал её у «Трёх мётел», в тёплом шерстяном пальто и с букетом белых роз, которые так нелепо смотрелись в его руках, что Гермиона чуть не расплакалась прямо там, на заснеженной улице. — Ты чего? — спросил он, заметив её состояние. — Цветы не нравятся? Я могу выбросить. — Нет! — она почти выхватила букет, зарылась лицом в прохладные лепестки, чтобы скрыть дрожь в губах. — Они прекрасны. Просто… я не ожидала. — Я хочу, чтобы ты ожидала, — сказал Драко, беря её под руку. — Хочу, чтобы ты привыкала. Я больше не намерен скрываться. Пусть видят. Пусть знают. И они пошли через весь Хогсмид, игнорируя косые взгляды, перешёптывания за спиной и откровенно враждебные гримасы слизеринцев. Драко держал её за руку крепко, и его ладонь была тёплой, надёжной. Они пили горячий сидр в «Кабаньей голове», кормили уток у замёрзшего пруда, и он рассказывал ей о том, как в детстве мечтал стать охотником на драконов, пока отец не высмеял эту идею. Гермиона смеялась, и этот смех был почти искренним. Почти. — Я люблю тебя, — сказал Драко, когда они стояли на окраине деревни, глядя на закат. — Знаешь, я никогда никому этого не говорил. Даже матери. А тебе говорю. Потому что это правда. Гермиона замерла. Сердце сжалось в тугой комок. Она смотрела на него — на его светлые волосы, в которых запутались снежинки, на его глаза, полные такого доверия и такого непривычного, уязвимого счастья, — и чувствовала, как пропасть внутри неё становится всё шире. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она. И это была единственная правда за весь день. Он поцеловал её — нежно, благоговейно, и в этом поцелуе было обещание. Обещание будущего, которое она, возможно, уже разрушила. --- Вечером того же дня, вернувшись в Хогвартс, она столкнулась с Теодором в коридоре возле гриффиндорской башни. Он стоял, прислонившись к стене, и, судя по всему, ждал именно её. — Я же сказала — нет, — произнесла она, проходя мимо и стараясь не замедлять шаг. — Ты сказала это вчера, — он догнал её в два шага, схватил за запястье. — А сегодня ты весь день была с ним. Я видел вас в Хогсмиде. Вы смотрелись… красиво. В его голосе звучала ревность — глухая, тщательно скрываемая, но от этого ещё более опасная. — Отпусти, — прошептала Гермиона. Вместо ответа он развернул её к себе и вжал в стену. Его глаза горели тёмным огнём. — Скажи, что ты не хочешь меня, — прорычал он. — Глядя в глаза. Скажи, что когда я касаюсь тебя, ты ничего не чувствуешь. Скажи — и я уйду навсегда. Она открыла рот — и не смогла произнести ни слова. Потому что это была бы ложь. Чудовищная, трусливая ложь. И он это знал. — Вот именно, — выдохнул Теодор и поцеловал её с такой силой, что у неё закружилась голова. И она снова ответила. Снова. В тысячный раз. А потом, уже ночью, лёжа в постели в гриффиндорской спальне и слушая дыхание спящих девочек, Гермиона поняла страшную вещь: она больше не контролирует собственную жизнь. Её сердце разрывалось между двумя людьми, и каждая её попытка выбрать кого-то одного заканчивалась тем, что она причиняла боль всем — и себе в первую очередь. Трещины уже побежали по стеклу. Оставалось только ждать, когда оно лопнет окончательно.