Чья ты, Грейнджер?

Пэнси Паркинсон была не просто злопамятной — она была наблюдательной, как хищная птица, и терпеливой, как змея. Весь семестр она следила за Гермионой Грейнджер с маниакальной дотошностью, отмечая каждую странность: поздние возвращения в гриффиндорскую башню, тайные взгляды, которыми обменивались Малфой и Нотт с этой грязнокровкой в Большом зале, напряжённое молчание, которое повисало, когда кто-то упоминал Грейнджер в присутствии Теодора. Пэнси не была дурой — она училась на седьмом курсе Слизерина и умела складывать кусочки мозаики. Ключевой кусочек попал к ней в руки в четверг утром. Всё вышло случайно. Гермиона, измученная очередной бессонной ночью и метаниями между двумя мужчинами, забыла в аудитории после Заклинаний потрёпанный учебник. Пэнси, у которой тоже были дела в этом кабинете, увидела книгу, взяла её с намерением либо выбросить, либо оставить себе — из чистой вредности. Но когда она раскрыла фолиант, из него выпал сложенный вчетверо листок пергамента. Записка была короткой. Всего несколько строк, написанных торопливым, но изящным почерком: *«Сегодня в полночь. Наше обычное место. Я не могу больше ждать. Т.Н.»* Пэнси перечитала записку трижды. Её глаза расширились, а потом сузились в торжествующем прищуре. Т.Н. — Теодор Нотт. «Наше обычное место» — значит, встречи происходят регулярно. «Не могу больше ждать» — значит, это не просто дружеские беседы. Она аккуратно сложила пергамент и спрятала в карман мантии. У неё в руках был динамит. Оставалось только выбрать подходящий момент, чтобы поджечь фитиль. Пэнси знала про Драко. Знала, что он пудрит мозги Грейнджер, таскается с ней по всему замку и, судя по слухам, даже был замечен с ней в Хогсмиде. Это бесило Пэнси до скрежета зубовного — она сама годами пыталась привлечь внимание Малфоя, а он даже не смотрел в её сторону. Но Теодор? Нотт, тихий и загадочный, который никогда не проявлял интереса ни к одной девушке в школе, — и тоже с ней? Это было уже слишком. Это требовало возмездия. Она выбрала для удара Большой зал во время обеда. Идеальное место. Идеальное время. Максимальная аудитория. В тот день за гриффиндорским столом было шумно: Рон с Невиллом обсуждали предстоящий матч по квиддичу, Джинни пересказывала Лаванде последние сплетни, Гарри лениво ковырял картофельное пюре, думая о чём-то своём. Гермиона сидела с краю, машинально жевала кусок хлеба и пыталась сосредоточиться на конспектах по Чарам, которые лежали перед ней. Глаза слипались, голова была тяжёлой — она снова почти не спала. За слизеринским столом Драко что-то обсуждал с Блейзом Забини, изредка поглядывая в сторону Гермионы. Каждый раз, когда их взгляды встречались, уголки его губ приподнимались в едва заметной улыбке, и у неё теплело в груди. Теодор сидел чуть поодаль, один, как всегда, и читал книгу. Он не смотрел на Гермиону, но она знала — он чувствует каждое её движение. Она научилась распознавать это по едва заметному напряжению его плеч. Всё рухнуло в один момент. Пэнси Паркинсон, взобравшись на скамью слизеринского стола с грацией разъярённой кошки, хлопнула в ладоши, привлекая внимание. Разговоры начали стихать. Головы поворачивались к ней. — Дорогие однокурсники! — её голос, резкий и звонкий, разнёсся под сводами Большого зала. — Прошу минуту вашего драгоценного внимания. Я хочу поделиться сенсационной новостью, которая, уверена, заинтересует многих. Профессора за преподавательским столом насторожились. МакГонагалл приподняла очки, вглядываясь в происходящее. Слизнорт, наоборот, подался вперёд с любопытством. — Все мы знаем Гермиону Грейнджер, — продолжала Пэнси, и её голос сочился ядом, — нашу образцовую гриффиндорку, лучшую ученицу Хогвартса, гордость магглорожденных. Но знаете ли вы, как она проводит ночи? Пока вы спите, эта добродетельная девица путается со слизеринцами. Причём с двумя. Одновременно. По залу пронёсся вздох — смесь шока, возмущения и жадного любопытства. Гермиона застыла. Вилка выпала из её пальцев и со стуком ударилась о тарелку. Кровь отхлынула от лица. — Что за чушь! — вскочил Рон, багровея. — Заткни свой поганый рот, Паркинсон! — Чушь? — Пэнси театрально подняла брови и вытащила из кармана сложенный пергамент. — А это тогда что? Слушайте внимательно: «Сегодня в полночь. Наше обычное место. Я не могу больше ждать. Т.Н.» Т.Н. — Теодор Нотт, если кто не понял. А Малфой, — она перевела горящий взгляд на Драко, — твой лучший друг, между прочим. Поделился с тобой игрушкой? Тишина, наступившая в зале, была абсолютной. Слышно было, как муха бьётся в витражное окно. А потом начался ад. Гермиона медленно поднялась со скамьи. Её лицо стало белым как мел, губы дрожали. Она смотрела не на Пэнси, не на застывших в шоке гриффиндорцев — она смотрела на Драко. И то, что она увидела, разорвало ей сердце. Драко Малфой поднялся со своего места — медленно, словно во сне. Его лицо окаменело. Глаза, только что тёплые и живые, стали серыми льдинками. Он перевёл взгляд с Пэнси на Гермиону, потом на Теодора, который продолжал сидеть, но книга в его руках была отложена, а лицо приобрело то самое бесстрастное выражение, которое всегда пугало Гермиону больше любой ярости. — Это правда? — голос Драко прозвучал негромко, но в мёртвой тишине его услышали все. Он смотрел на Гермиону, и в этом взгляде была такая боль, что ей захотелось умереть на месте. Она открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Слова застряли в горле, как острые камни. — Я спросил, — повторил Драко, и его голос дрогнул, — это правда? Ты и Тео? — Драко, я… Но тут вмешался Теодор. Он поднялся — неторопливо, с кошачьей грацией, — и обогнул стол. Подошёл к Драко. Встал перед ним. Выше, шире в плечах, с лицом, на котором не отражалось ни страха, ни стыда. — Это правда, — сказал он спокойно. — И прежде чем ты начнёшь обвинять её, знай: это я начал. Я поцеловал её первым. Я преследовал её. Она сопротивлялась сколько могла. Драко смотрел на своего лучшего друга так, словно видел его впервые. Его кулаки сжались. — Ты? — прошептал он. — Ты, Тео? Ты знал, что я люблю её. Ты знал. Я говорил тебе. Я доверял тебе. — Знал, — кивнул Теодор. — И всё равно сделал это. Потому что хотел её. Потому что думал, что смогу забрать её у тебя. И не смог. — Он перевёл взгляд на Гермиону, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Она любит тебя. Всегда любила только тебя. То, что было между нами, — это не любовь. Это другое. И это кончилось. Он говорил честно, и от этой честности было ещё больнее. Драко перевёл взгляд на Гермиону. Его глаза блестели — от ярости, от боли, от слёз, которые он не позволял себе пролить. — Ты спала с ним, — это был не вопрос. Утверждение. Смертный приговор. Гермиона, наконец, обрела голос. По её щекам текли слёзы, она дрожала всем телом, но шагнула вперёд, к нему. — Драко, прости меня, — её голос сорвался. — Прости. Я не знаю, что со мной было. Я не знаю, почему я не остановила это. Но клянусь тебе — я люблю тебя. Только тебя. Все эти недели, каждый день, каждую секунду — я любила только тебя. С ним это было… это было безумие, слабость, ошибка. Но ты — ты моя жизнь. — Ошибка? — переспросил Драко, и его голос стал ледяным. — Ты называешь это ошибкой? Месяцы лжи. Месяцы, пока я думал, что мы… что между нами что-то настоящее. А ты в это время… — Это было настоящее! — закричала Гермиона. — Всё, что между нами, — настоящее! Я не играла с тобой. Я не притворялась. Я люблю тебя. Я знаю, что предала тебя, знаю, что ты не сможешь простить, но я должна была сказать тебе правду. Хоть раз. Рон, всё это время стоявший с открытым ртом, наконец, обрёл дар речи. — Ты… ты спала с Ноттом? — его голос был полон отвращения. — Ты, Гермиона? Наша Гермиона? С этим… с этим слизеринским ублюдком? — Рон, пожалуйста, — взмолилась она, но он уже отшатнулся от неё, словно она была заразной. — Я не знаю тебя, — бросил он и, схватив сумку, вылетел из зала. Гарри остался. Он стоял, бледный как полотно, и смотрел на неё с выражением, которое было хуже любой злости — с разочарованием. С глубоким, горьким разочарованием, от которого у Гермионы подкосились ноги. — Гарри, — прошептала она. Он покачал головой. Медленно, тяжело. И вышел следом за Роном. Зал взорвался шумом. Крики, смех, возмущённые возгласы смешались в оглушительную какофонию. Гермиона стояла посреди этого хаоса, одна, как под перекрёстным огнём. Пэнси смотрела на неё с торжествующей улыбкой. Слизеринцы улюлюкали. Гриффиндорцы отворачивались. Профессора что-то кричали, пытаясь навести порядок, но их никто не слушал. И тут Драко сделал то, чего никто не ожидал. Он схватил Теодора за грудки и с силой толкнул его. Тео отлетел на стол, тарелки и кубки со звоном посыпались на пол. — Ты! — прорычал Драко. — Ты — мой друг! Мой единственный друг! И ты предал меня! — Я предал, — спокойно ответил Теодор, даже не пытаясь защищаться. — Бей. Я заслужил. И Драко ударил. Кулак врезался в скулу Теодора с тошнотворным хрустом. Тот пошатнулся, но устоял. Драко ударил снова — в челюсть, в переносицу, не разбирая, не жалея. Его лицо было искажено яростью и горем, он бил и бил, а Теодор не уклонялся, только закрывал голову руками. Кровь заливала его лицо, капала на дорогую мантию, на мраморный пол, но он не произносил ни слова в свою защиту. Зал ревел. Кто-то кричал «Разнимите их!», кто-то, наоборот, подбадривал. Слизеринцы повскакивали с мест, гриффиндорцы тоже — ещё немного, и драка стала бы всеобщей. Но тут грянул голос МакГонагалл, усиленный магией: — ПРЕКРАТИТЬ НЕМЕДЛЕННО! Драко и Теодора растащили. Несколько старшекурсников держали Драко, который всё ещё вырывался, его костяшки были разбиты в кровь, рубашка порвана. Теодора подхватили под руки, он едва стоял на ногах, но его глаза — опухшие, заплывающие — смотрели только на Гермиону. Смотрели с выражением, которого она никогда не видела: боль. Не физическая — другая, глубокая, идущая откуда-то из самой глубины его тёмной души. — В кабинет директора! Оба! — рявкнула МакГонагалл. — И вы, мисс Грейнджер, тоже! Гермиона двинулась к выходу на негнущихся ногах, чувствуя на себе десятки взглядов. Кто-то плюнул ей под ноги. Кто-то засмеялся. Лаванда Браун демонстративно отвернулась, когда она проходила мимо гриффиндорского стола. Только Невилл, всегда тихий и незаметный, посмотрел на неё с жалостью — и от этой жалости было больнее всего. В кабинете Дамблдора было тихо и душно. Старый волшебник сидел за своим столом, сложив длинные пальцы домиком, и переводил взгляд с одного студента на другого. МакГонагалл стояла у двери, прямая как палка, с лицом, высеченным из камня. Драко сидел на стуле, не глядя ни на кого, его правая рука была замотана окровавленным платком. Теодор стоял у окна, прижимая платок к разбитому носу. Гермиона сидела на краешке стула, боясь поднять глаза. — Я глубоко разочарован, — произнёс Дамблдор, и его голос был печален. — Не столько вашим поведением, сколько тем, что вы позволили ситуации зайти так далеко. Мистер Малфой, мистер Нотт — вы друзья с первого курса. Я помню, как вы вместе пришли на распределение, держась за руки, хотя потом никто из вас в этом не признавался. И вот теперь — драка в Большом зале, на глазах у всей школы. — Он предал меня, — выдавил Драко. Голос был пустым. — А вы, мисс Грейнджер, — Дамблдор перевёл взгляд на неё, и Гермиона сжалась, — вы всегда были голосом разума среди ваших друзей. Что же случилось? — Я не знаю, — прошептала она. — Я запуталась. Я совершила ошибку. Много ошибок. — Ошибки — часть человеческой природы, — кивнул Дамблдор. — Но последствия этих ошибок могут быть разрушительными. Мистер Нотт, вы хотите что-то сказать? Теодор отнял платок от лица. Губа была разбита, нос распух, но говорил он чётко: — Это я виноват, директор. Я преследовал мисс Грейнджер, зная, что она в отношениях с Малфоем. Я воспользовался её слабостью. Мои мотивы были… эгоистичными. — Он помолчал. — Я подам заявление о переводе в Дурмстранг. Мне нет места в этой школе. — Это ваше решение? — уточнил Дамблдор. — Да. — Что ж. Мы обсудим это позже. А пока — вы все трое отправляетесь в больничное крыло. Затем — отработки до конца семестра. И я рекомендую вам подумать о том, что вы натворили. Не только с репутацией друг друга, но и с собственными сердцами. Он отпустил их. В коридоре они разошлись в разные стороны, не сказав друг другу ни слова. Драко ушёл первым, не оглядываясь. Теодор задержался на мгновение, словно хотел что-то сказать, но передумал и тоже скрылся в темноте. Гермиона осталась одна. Она побрела в заброшенную ванную Плаксы Миртл — единственное место, куда никто не ходил. Села на холодный кафельный пол, обхватила колени руками и, наконец, дала волю слезам. Миртл, выплывшая из своего унитаза, долго смотрела на неё, а потом неожиданно мягко сказала: — Парни — они все такие. Приносят одни неприятности. Гермиона не ответила. Она плакала до тех пор, пока не кончились слёзы, а потом ещё долго сидела в тишине, глядя на своё отражение в мутной воде. Отражение девушки, потерявшей всё: друзей, любовь, уважение и себя саму.