Lapsarian/Грехопадение

— Грейнджер, ты гребаная садистская сука. Малфой издал еще один мучительный стон. Он лежал на бархатном диване с обнаженной грудью. Тонкие струйки его собственной крови стекали по животу. Гермиона замерла. Она отстранилась и выпрямилась, разгибая затекшую спину. Она посмотрела на него сверху вниз. Ее губы были бесстрастно сжаты, а брови сердито хмурились от досады. — Малфой, я предупреждала тебя, что Магия крови изнурительна и б... — устало начала она, но он снова перебил ее. — Грейнджер, это пытка. Я чувствую каждый порез, каждое движение ножа, впивающегося в мое тело. Как глубоко ты вообще режешь? — зло потребовал он ответа, глядя на растерзанное жуткое месиво, в которое превратилась его грудь. — Достаточно глубоко, — огрызнулась она в ответ. — Ты хочешь, чтобы ритуал прошел успешно, или нет? Руны должны быть вырезаны в плоти. Кожи мало, подкожного жира мало. Их нужно резать и высекать именно в плоти! И Гермиона действительно видела, насколько глубоко она зашла. Она прорезала кожу. Прошла тонкий слой жира, вонзилась глубоко в мышцы, кромсая острым серебряным ножом каждое длинное волокно. Малфой сильно вздрогнул. Затем он медленно расслабился, откинул голову назад и крепко зажмурил глаза. Она слышала скрежет его зубов. Его челюсти были плотно сжаты. — Давай. Он отдал приказ резко. В его голосе отчетливо слышалось глубокое смирение. Гермиона внимательно вгляделась в его лицо. На лбу и над верхней губой выступил тонкий слой пота. Лицо было пепельно-бледным. Под глазами залегли глубокие тени. Его губы были искусаны в кровь. Он слишком сильно сжимал их, когда Гермиона только начала резать. Это началось несколько часов назад. Но она закончила лишь половину замысловатого узора на его груди. Два круга, внешний и внутренний, были вырезаны четко. Она приступила к мелким, сложным рунам между ними. Но до финала было еще далеко. Казалось, Малфой просто потеряет сознание от истощения раньше, чем она успеет закончить. Гермиона с тревогой смотрела на его изуродованную грудь. Ей доводилось оперировать раненых бессчетное количество раз, но сейчас всё было совершенно иначе. Она привыкла лечить, латать и зашивать людей, а не кромсать их плоть до тех пор, пока нож едва не начинал скрежетать по костям. Края глубоких надрезов на его груди сильно разошлись в стороны, и обнажившиеся слои мышц теперь напоминали тектонические плиты в местах разлома земной коры. Окклюменция неплохо притупляла панику, страх и живые эмоции, но под этой обманчиво спокойной гладью разума Гермиона всё равно чувствовала нарастающий шторм. Её раздирали вина, стыд, ужас и раскаяние, сквозь которые внезапно пробился укол удовлетворения. Это было чистое злорадство — тайное чувство торжества от того, что она наконец-то могла отомстить этому чудовищному псу войны. Мысль о том, что она стала настолько безжалостной и холодной, раз начала получать удовольствие от чужой боли, по-настоящему испугала её. Тяжело вздохнув, Гермиона отложила серебряный нож гоблинской работы и мягко взяла Малфоя за подбородок. Он был так сосредоточен на блокировании боли, что слегка вздрогнул от её прикосновения. Его глаза распахнулись, и взгляд, похожий на расплавленное серебро, намертво сцепился с её зрачками. Малфой опасно сузил глаза. — Грейнджер, — предупреждающе выдохнул он. Несмотря на всю жесткость его тона, за ним отчетливо угадывалось смертельное, граничащее с обмороком истощение. Она встретила его взгляд своим — прямым и уверенным, после чего тихо ответила: — Я могу оглушить тебя, если хочешь. Так всё пройдет быстрее и проще для нас обоих. Я приведу тебя в чувство, когда закончу ритуал и соберу достаточно крови. Малфой нахмурился, обдумывая ее слова. Гермиона ожидала, что он отвергнет это предложение и продолжит терпеть мучения, но… — Давай, — медленно выдохнул Малфой. Она посмотрела на него, слегка озадаченная такой покорностью, но Драко лишь тихо хмыкнул. — Грейнджер, если бы ты хотела моей смерти, то уже давно сдала бы меня Тёмному Лорду. Ты не причинишь мне вреда, потому что ваша победа в войне зависит от меня, — лениво протянул он. Гермиона смотрела на него сверху вниз, пока он вызывающе удерживал её взгляд. Она слегка прищурилась, заметив сквозящую в его глазах абсолютную уверенность. Она достала волшебную палочку, направила её на Малфоя и тихо прошептала: «Остолбеней». Его лицо мгновенно разгладилось, глаза закрылись, а голова откинулась назад — он тут же обмяк. Подвинувшись к нему ближе, Гермиона поймала себя на мысли, насколько иначе он выглядит без сознания. В моменты бодрствования его лицо застывало в холодной усмешке или превращалось в пустую маску, из-за чего его невозможно было прочесть. Он был просто… Малфоем. Убийцей, диверсантом, шпионом. Верховным Правителем. Но сейчас, когда он был отключен, Гермиона вдруг осознала, насколько он на самом деле молод. Она быстро прикинула в уме: до этого момента она видела его только на шестом курсе. Сейчас им обоим было по двадцать лет — они едва перешагнули порог совершеннолетия. Без привычного холодного и жестокого выражения его лицо казалось гораздо более юным, мальчишеским. Он стал больше похож на того парня, которого она помнила по Хогвартсу. Гермиона с любопытством разглядывала его. Она помнила школьного Малфоя. Избалованного, высокомерного, тщеславного. Безусловно, жестокого, но той поверхностной жестокостью, которая бывает свойственна детям. Однако Малфой, который уехал домой на Хогвартс-экспрессе в конце пятого курса, и Малфой, вернувшийся на том же поезде первого сентября, были двумя совершенно разными людьми. Между ними пролегала целая пропасть. Гермиона нахмурилась, пытаясь представить, что же могло произойти тем роковым летом, раз это превратило его в безжалостного Верховного Правителя, которым он являлся сегодня. Она медленно повернула голову и посмотрела на Нарциссу, которая безмятежно спала в своей роскошной постели, даже не подозревая о жуткой Тёмной магии, творящейся всего в нескольких футах от неё. Малфой был Верховным Правителем и убил сотни людей. И этот же Малфой сейчас лежал перед ней без сознания, добровольно отдав себя в жертву для кровавого ритуала ради спасения собственной матери. Гермиона тяжело вздохнула. Она снова взяла серебряный нож и вернулась к работе. *** Пока Малфой больше не отвлекал её, у Гермионы появилось время для внутреннего психоанализа. Пока она физически препарировала его тело, её разум препарировал собственную душу. Окклюменция, которой её обучил Снейп, действительно оказалась незаменимой вещью. Вопреки тому, как пренебрежительно Малфой отозвался об этих навыках (хотя её до сих пор мучил вопрос, как именно он раскусил её), это умение стало отличным подспорьем в работе с ним. Так она могла лучше концентрироваться. Она аккуратно упаковывала и откладывала в сторону чувство вины, страдания и моральные принципы. Она превращалась в идеальный инструмент для нужд Сопротивления. Благодаря Окклюменции она открыла в себе способность к жестокости, на которую раньше никогда не была способна. Гермиона не знала, к лучшему ли эти перемены, но они определенно были необходимы. Она оправдывала себя тем, что именно такая трансформация требовалась от неё ради победы в войне. Она уже пожертвовала своим здоровьем — ментальным, физическим и эмоциональным. Моральные ориентиры стояли в этом списке не сильно дальше. Другие члены Сопротивления отдали куда больше. Они теряли конечности, семьи, собственные жизни и самих себя. Её попранные принципы казались блеклой тенью на фоне того, что этот ненасытный, неизбежный зверь войны уже успел забрать у них всех. Она посмотрела вниз, оценивая плоды своего творчества. Грудь Малфоя превратилась в неузнаваемое, кровавое месиво из глубоких порезов и надрезов. Мелкая моторика Гермионы была безупречной, а каждый порез — ровным и точным. И всё же из-за того, что на ограниченном пространстве его торса круги накладывались на руны, а глубина каждого надреза должна была быть внушительной, финал оказался неизбежно жутким. В некоторых местах его кожа превратилась в лоскуты и практически исчезла, но, несмотря на это, сами знаки просматривались удивительно четко. Гермиона поднялась с табурета на затекших, подкашивающихся ногах и осторожно покрутила шеей, разминая затекшее тело. Посмотрев в окно, она с удивлением обнаружила, что чернильная тьма самой глухой ночи уже уступила место мутно-синим сумеркам раннего утра, предвещающим скорый рассвет. Она вдруг осознала, что работает без перерыва уже больше половины суток. Из-за колоссального напряжения и спешки время пролетело совершенно незаметно. Гермиона медленно подошла к Малфою и остановилась над его распластанным телом, глядя на него сверху вниз. В голове промелькнула предательская, вкрадчивая мысль: она ведь могла бы так легко убить его прямо сейчас. Он был полностью во власти её чар, беззащитен и беспомощен. Она могла бы одним ударом уничтожить Верховного Правителя. Подобный крах мгновенно отбросил бы силы Волан-де-Морта назад, ведь им пришлось бы судорожно перегруппировываться под началом нового главнокомандующего. Она прогнала прочь этот мрачный внутренний шепот, покрепче перехватила волшебную палочку и принялась тихо напевать заклинание, чтобы вытянуть кровь Малфоя через вырезанные на коже руны. Поначалу ничего не происходило. Грудь Драко оставалась всё такой же окровавленной, растерзанной и полностью изуродованной. Но затем надрезы начали светиться багровым огнем, и этот пульсирующий свет стал пробиваться сквозь каждую рану. Медленно, капля за каплей, кровь принялась заполнять рунические борозды. Сначала она затопила сами порезы, а затем закипела и хлынула наружу, растекаясь по коже. Гермиона быстро наколдовала большую серебряную чашу и взмахом палочки направила струю всё еще светящейся крови по воздуху прямо в сосуд. Гермиона медленно подошла к чаше, чтобы заглянуть в её сияющую глубину. Кровь Малфоя отливала густым, насыщенным багрянцем. Она пахла дурманяще и как-то по-особенному притягательно — в этом запахе не было того резкого металлического привкуса обычной крови, от которого Гермиону часто мутило. Кровь, полученная в ходе этого ритуала, пахла божественно. Девушка физически ощущала глубокую древнюю магию, которая словно пульсировала прямо из чаши. В какой-то момент у Гермионы появилось непреодолимое желание потянуться к ней и пригубить хотя бы одну-единственную каплю, но она вовремя остановила себя и с отвращением отпрянула. «Магия крови — это Тёмная магия», — сурово напомнила она себе. Этот дар предназначался Нарциссе, а не ей. Она поспешно вернулась к Малфою, чтобы продолжить внимательное наблюдение. Если она заберет у него слишком много крови, это полностью истощит его организм и может стать опасным для жизни, вплоть до летального исхода. Если же она возьмет слишком мало, Нарцисса может не выжить, или её состояние улучшится недостаточно, чтобы она смогла продержаться до следующего сеанса лечения. Когда чаша наполнилась почти до краев, а Малфой стал выглядеть гораздо слабее и бледнее, превратившись в блеклую тень самого себя, Гермиона перекрыла поток. Она осторожно провела палочкой над руническими надрезами, нашептывая тихое, тягучее исцеляющее заклинание, больше похожее на мелодичное пение. Девушка наблюдала, как порезы медленно стягиваются в свежие багровые шрамы, пока еще воспаленные и очень чувствительные. Затем она направила на него палочку и коротко выдохнула: «Энервейт». Его глаза мгновенно распахнулись, и он резко сел, судорожно и громко глотая ртом воздух Малфой дико огляделся по сторонам. Он тяжело дышал, его грудь высоко вздымалась, пока взгляд наконец не остановился на Гермионе. Всё его тело было напряжено и натянуто как струна, словно он готовился отразить нападение. Гермиона видела, как сводит судорога его ладони, а по пальцам пробегает легкая дрожь — совсем как у Нарциссы. Однако его глаза оставались жесткими и отливали серебром. На мгновение они расширились от растерянности и явного удивления, но затем к нему вернулось осознание, и он слегка прищурился. Его расплавленный взгляд вспыхнул и изменился, когда он оценил вид испачканной в крови и явно изнуренной Гермионы. Он облизал губы. — Грейнджер, — хрипло выдавил он, а затем запнулся. — Выглядишь дерьмово, — констатировал он. Гермиона посмотрела на него с крайним недоверием, после чего скептически фыркнула. Как это типично для Малфоя: очнуться после тяжелейшего, высасывающего все силы Тёмного ритуала и отпустить шпильку по поводу её внешности. — Ты выглядишь ещё хуже, — сухо отозвалась она. Она критически оглядела его с ног до головы, поджав губы и оценивая его изможденный вид. Его грудная клетка часто вздрагивала от поверхностного, быстрого дыхания. Она понимала, что это вполне ожидаемое следствие пережитой им потери крови. Рунические надрезы на его груди теперь превратились в воспаленную, содранную до мяса кожу вместо недавнего жуткого месива, но выглядело это всё равно неважно. Гермиона по опыту знала, что восстановление после Тёмной магии занимает много времени, а с каждым разом исцеление становится всё менее эффективным. В зависимости от того, сколько крови ещё потребуется от Малфоя (она сама пока не знала точных объемов), ему, возможно, придется проходить через этот варварский ритуал довольно часто. И в какой-то момент исцеление просто прекратится. Её заклинания со временем станут менее действенными. Магия не всесильна: она способна лишь ускорить деление и регенерацию клеток, создать новые ткани. Но она не способна остановить старение или неизбежное разрушение клеток и накопление в них мутаций при делении. Клетка, которую заставляют делиться в тысячи раз быстрее, чем это происходит в природе. Как скоро в ней возникнет ошибка, которая затем стремительно распространится по организму? Гермиона решительно прогнала эти вкрадчивые мысли. Это не её забота. То, что происходит с телом Малфоя за пределами их странного союза, её вообще не касается. Он полезен для Сопротивления только в одном качестве — как инструмент. Точно так же, как и она была инструментом для него. Всего лишь средство для достижения цели. — Люмос Минимум, — устало прошептала она. На кончике её палочки вспыхнул крошечный огонек. Она медленно повела им из стороны в сторону перед глазами Малфоя, удерживая палочку в нескольких дюймах от его лица. Ему даже не пришлось ничего говорить: его взгляд послушно последовал за светом, хотя на лице застыло откровенно скучающее выражение. Гермиона наклонила голову и свободной рукой осторожно взяла его за подбородок, поворачивая его голову то в одну сторону, то в другую. Малфой не сопротивлялся, лишь с привычным высокомерием приподнял бровь в немом вопросе. Она взяла себя в руки и заглянула ему прямо в глаза, отмечая, как сужаются его зрачки от света. Крошечный Люмос ничуть не сглаживал то, насколько сильно потрепал его ритуал крови — Драко действительно выглядел ужасно. Под глазами залегли глубокие впадины, а кожа в слабом свете казалась болезненно-фиолетовой. Когда Гермиона медленно водила палочкой из стороны в сторону, колеблющиеся тени то и дело ложились на его лицо. Она отстранилась и погасила огонек, после чего указала на полную серебряную чашу с кровью, которую только что из него вытянула. Из сосуда исходило потустороннее багровое сияние, зловеще, но при этом почти торжественно подсвечивая содержимое. Поверхность крови густо поблескивала вопреки полумраку комнаты — она словно отражала свет, которого здесь не было и быть не могло. — Хм. Гермиона наблюдала за Малфоем, пока тот безучастно разглядывал чашу. Она физически ощущала глубокую Тёмную силу, которая исходила от крови, пульсируя в такт её собственному сердцебиению. Девушка знала, что он тоже чувствует это, даже если не подает виду. В этом обмене было что-то сверхъестественное. То, как задумчиво он всматривался в мерцающую глубину своей собственной крови, вызывало у Гермионы странное чувство, которое она не могла до конца объяснить самой себе. — И сколько конкретно ты забрала, Грейнджер? — лениво протянул он после нескольких мгновений тишины, переводя на неё тяжелый взгляд. Она прикусила губу и, не встречаясь с ним глазами, быстро ответила: — Около… литра, может, полутора. Мне нужно было взять достаточно, чтобы гарантированно стабилизировать Нарциссу. Если бы я взяла слишком мало, всё это было бы напрасно. Мы сможем скорректировать объем и частоту сеансов после того, как я проведу первое исцеление. Она резко захлопнула рот, занервничав. Гермиона не сомневалась, что Малфой прекрасно знает цену Магии крови. Уж точно он не мог винить её за то, что она взяла то, что он сам добровольно предложил. — Ты действительно садистская сука, — выдохнул он с холодной усмешкой. Тихий смех застрял у него в горле, перейдя в хриплый кашель. Гермиона быстро наколдовала стакан воды и протянула Малфою, который принял его с кривой гримасой. Убедившись, что для своего положения он в относительном порядке, она повернулась и нерешительно подошла к Нарциссе. Пожилая женщина продолжала спать мертвым сном, пребывая в счастливом неведении о том, какие жуткие манипуляции только что разыгрались в её спальне. Нарцисса была настолько близка к смерти, насколько это вообще возможно, ещё не переступив черту. Девушка протянула руку и после секундного колебания мягко сжала ладонь женщины. Та была прохладной на ощупь, и её время от времени всё ещё била крупная дрожь. Рука самой Гермионы тоже мелко подрагивала, словно зеркальное отражение. Она замерла, а затем медленно выдохнула. В своем воображении она снова заходила в тихие, спокойные воды разума. Она отпустила руку Нарциссы, повернулась, чтобы забрать серебряную чашу с кровью, и принесла её к постели. А затем начала ритуал. *** Само исцеление кровью проходило гораздо менее травматично, чем её извлечение, что было вполне логично. Когда она вытягивала кровь из Малфоя, она буквально разрывала на части магическую суть его существа, насильно вкачивала её в кровь, а затем выдирала это искалеченное месиво через глубокие порезы в его теле. Целительная часть Магии крови давалась проще. Направляя кровь палочкой и превращая её в тонкую парящую в воздухе струю, Гермиона отметила, как плавно та поднимается вверх. Подобно тихо журчащему ручью, кровь двигалась легко, словно жидкий шелк. Она будто сама стремилась к телу, которое теперь признала своим хозяином. Яркое багровое сияние, исходившее от неё, больше не казалось угрожающим. Оно выглядело приветливым. Это было похоже на возвращение домой к любимому человеку, на теплые объятия после долгого и тяжелого дня. Гермиона направила кровь так, чтобы та покрыла тело Нарциссы, а затем заставила её впитаться в кожу. Потоки проникали сквозь поры, прокладывая путь внутрь её существа. Если извлечение крови из тела Малфоя напоминало вырывание души, то вливание её в Нарциссу было сродни возвращению души домой ради исцеления того, что было сломано. Когда струя крови иссякла и в чаше не осталось ни единой капли, Гермиона медленно отозвала свою магию и замерла. Она посмотрела на лежащую перед ней женщину и поразилась перемене. До начала ритуала Нарцисса казалась блеклой тенью самой себя, но после вливания она словно обрела плоть. Она больше не была угасающим призраком, который удерживался в этом мире лишь благодаря отчаянию и чувству вины Малфоя. Казалось, она… снова стала человеком. Её щеки округлились и порозовели, и хотя лицо всё еще оставалось худым, оно больше не выглядело пепельно-серым и изможденным. Её руки по-прежнему подрагивали, но тело наконец расслабилось. Наложив простое диагностическое заклинание, Гермиона убедилась, что состояние женщины стабилизировалось. Работа органов улучшилась. Вернувшихся функций вполне хватало, чтобы поддерживать в ней жизнь на данном этапе, однако Гермиона понимала: позже ей придется взять у Малфоя еще больше крови, чтобы полностью восстановить или вырастить их заново. Гермиона применила ещё одни диагностические чары — на этот раз более сложные, направив их на мозг Нарциссы. Результаты, которые она получила, в лучшем случае можно было назвать неоднозначными. Тёмные пустоты, укоренившиеся в мозгу Нарциссы, никуда не исчезли, но они хотя бы перестали разрастаться и захватывать новые участки. Тем не менее их присутствие серьезно тревожило Гермиону. Она закусила губу, молча анализируя увиденное. Того объема крови, который она взяла, должно было с лихвой хватить на заметные улучшения в мозгу Нарциссы — куда более явные, чем то, что она видела сейчас. Неужели она что-то не учла? Что-то упустила? Взмахом палочки она сняла диагностические чары и принялась лихорадочно, быстро все просчитывать, не сводя взгляда с Нарциссы. Всматриваясь в ее лицо, она подмечала тот же прямой нос и высокие скулы, что были и у Малфоя. С самого детства ей казалось, что Драко — вылитый Люциус, но теперь, глядя на Нарциссу вблизи, она видела в нем только её. Гермиона замерла. Люциус. Отцом Малфоя был Люциус. Матерью Малфоя была Нарцисса, и он делил с ней половину своего генетического набора, но вторую-то половину он унаследовал от Люциуса. Он всё еще состоял из него наполовину. Она резко обернулась и ошарашенно уставилась на Малфоя, который всё это время внимательно наблюдал за ней. Нахмурившись, Гермиона пару секунд пыталась совладать с собой, после чего выпалила на одном дыхании: — Ты не являешься точной копией Нарциссы. Ты унаследовал от неё лишь половину генетики, в тебе наполовину течет кровь Люциуса. Чтобы исцелить её, мне придется брать у тебя в два раза больше крови, чем я рассчитывала изначально. Слова вырвались вместе с судорожным вздохом, когда первый шок прошел и уступил место нарастающему леденящему ужасу. Малфой ответил ей всё тем же тщательно скрываемым, непроницаемым выражением лица. Он лишь дерзко вскинул холеную бровь, глядя на нее в упор. Их взгляды встретились. Гермионе не нужна была Легилименция, чтобы понять: Малфой знал. Он знал об этом с самого начала