Lapsarian/Грехопадение

Гермиона встретила непреклонный, непроницаемый взгляд Малфоя, не отступив ни на шаг. Как ни странно, с тех самых пор, как они оба приняли участие в ужасающем кровавом ритуале, леденящий страх, прежде сковывавший её тело при каждой встрече глазами, ослабил свою хватку. Сказать по правде, во многих отношениях она всё ещё считала его пугающим, но теперь, когда над ней больше не висел постоянный страх скорой гибели от его руки, она могла видеть его яснее. В данный момент выражение его лица было скрытым и замкнутым, однако в глазах поблескивало что-то такое, что Гермиона ещё слишком плохо знала, чтобы суметь разгадать. Ни один из них не отвёл взгляда. Гермиона позволила тишине расти и растягиваться между ними, пока стальная хватка Малфоя на её плече наконец не ослабла. В конце концов Гермиона сама нарушила молчание. — Нарцисса… она ведь окклюмент, верно? — тихо произнесла она, затаив дыхание. В её голосе не было и тени вопроса, это было простое утверждение. Пальцы Малфоя на её плече на долю секунды судорожно сжались, но он быстро взял себя в руки. Лицо его сковала холодная покорность судьбе. Он убрал руку, слегка отстранился и с любопытством посмотрел на Гермиону сверху вниз. Когда он наконец заговорил, то ничуть не удивился её выводу. Он словно даже ожидал этого. Удивление кольнуло сознание Гермионы, но она замерла и выжидала, боясь, что любая случайная оговорка или неверное слово лишат её этих с трудом добытых знаний. — Дом Блэков всегда славился своим исключительным мастерством и… генетической предрасположенностью к безумию, — бесстрастно заметил он. Малфой отвернулся и теперь смотрел в окно, но взгляд его казался далёким и отсутствующим. Он глубоко погрузился в свои мысли, выуживая какое-то далёкое воспоминание, к которому Гермиона никогда не получит доступа. — В расцвете сил моя мать была, пожалуй, самым талантливым легилиментом своего поколения. Природная склонность к окклюменции вполне закономерна, поскольку эти сферы во многом пересекаются. И в последние несколько лет она использовала этот навык весьма активно. — Она тебя обучила, — догадалась Гермиона, но осеклась, когда Малфой напрягся и резко повернулся к ней. Казалось, он тщательно взвешивает свои следующие слова, но в итоге всё же уступил. — Она обучила меня легилименции, эту черту я унаследовал от неё, — тихо произнёс он. — Но именно Беллатриса учила меня окклюменции, пока моя мать… отсутствовала, — натянуто закончил он. Голос его стал холодным и плоским, и Гермиона поняла, что лучше не испытывать удачу. — Окклюменция, скорее всего, её и спасла, — нерешительно начала Гермиона, не зная, как подступиться к теме. — Думаю… она использовала её, чтобы создать своего рода защитный барьер в мозге, когда её… пытали Круциатусом. Я никогда не видела, чтобы кто-то выживал после столь мощного воздействия Темной магии и при этом сохранял хоть какой-то уровень… мозговой деятельности. Малфой тихо хмыкнул, и Гермиона вздрогнула от неожиданности. — Окклюменция — крайне полезный инструмент. Беллатриса никогда не ценила это искусство во всех его тонкостях, но моя мать подходила к применению этого навыка творчески. Гермиона нахмурилась и медленно кивнула, переваривая поступающую по крупицам информацию. Она никак не ожидала обнаружить столь яркую, богатую историю и выдающееся мастерство у женщины, которая сейчас лежала без сознания на кровати рядом с ней. После этих коротких вспышек из жизни Нарциссы Малфой, в девичестве Блэк, Гермиона начинала понимать, почему её сын так отчаянно стремится её спасти. И не посмотрит ни на какую цену. *** В конце концов, Гермиона больше не могла откладывать свое возвращение в Сопротивление. Она оставила Миппет тщательно расписанную инструкцию по уходу за Нарциссой в ее отсутствие. С самим же Малфоем они договорились встретиться ровно через неделю. И вот она стояла в вестибюле Малфой-Мэнора, чувствуя некоторую неловкость. Малфой находился прямо перед ней и смотрел на нее, вопросительно выгнув бровь, словно молча спрашивал, почему она до сих пор оскверняет его роскошное чистокровное поместье своим присутствием. Гермиона тяжело сглотнула и принялась крутить туда-сюда маленькую золотую монетку, висевшую у неё на шее. Они согласились, что он заколдует её для отображения даты и времени их следующей встречи. Это было очень похоже на галеоны с Протеевыми чарами, которые она создала на пятом курсе. Что именно Малфой использовал в качестве главной монеты, Гермиона не знала и спрашивать не стала. — Ну, до следующей встречи, — нерешительно произнесла она. Что вообще говорят кому-то вроде Малфоя? С ним она сцепила руки, погружаясь в Тёмную магию, и именно он вел её, пока она делала свои первые шаги в неизведанное. Он изменил её безвозвратно. На каком-то уровне она чувствовала с ним врожденное родство. И только потому, что они оба были измотаны, разорваны на части и вытесаны в солдат для войны, которая была гораздо больше их самих. Малфой коротко кивнул и одной рукой достал из своего дорожного плаща запечатанный свиток пергамента. Он снова надел свои культовые доспехи из драконьей кожи, а в другой руке держал кроваво-красную маску Верховного Рива. Гермиона с любопытством наблюдала за ним, пока он протягивал ей свиток. — Для Грюма, — холодно сказал он. — В обмен на твои оказанные услуги. Её грудь сжалась, и она резко кивнула в ответ, перехватывая пергамент. Её пальцы на мгновение коснулись его руки, прежде чем он отдернул её и в последний раз кивнул. Символизм этой сцены не ускользнул от неё. В одной руке он предлагал ей спасение, а в другой держал их коллективную гибель. Гермиона крутанулась на месте и трансгрессировала с громким хлопком. *** Когда она снова появилась на ступенях площади Гриммо, Гермиона бессильно привалилась к перилам, ограждавшим лестницу. Она оставалась стоять на коленях какое-то время, потрясенная и дрожащая. Масштаб того, что она совершила, во что она ввязалась и во что погрузилась, снова захлестнул её. Она потянулась к золотой монетке на шее и крепко сжала её, чувствуя, как металл вдавливается в пальцы, а цепочка врезается в кожу. Это будет того стоить. Это должно быть того стоить. Какую бы судьбу она себе ни уготовила, это всё равно гораздо лучше того, что ждало их всех, если бы она не пошла на эти жертвы. Если бы Волан-де-Морт победил. Она слегка дрожала, и свиток пергамента зашуршал, когда она сжала его крепче. Всё, что она сделала и ещё сделает, было ради этого. Это стоило того. Гермиона выпустила из рук монетку, служившую ей утешением, ухватилась свободной рукой за кованые железные перила и поднялась на ноги. Быстро отряхнувшись, она повернулась к зловещей чёрной двери и решительно постучала костяшками пальцев. Прошло несколько мгновений, и дверь приоткрылась. Гермиона увидела измученное, осунувшееся лицо Люпина. Он сразу задал ей секретный вопрос для проверки, после чего отступил в сторону, пропуская её внутрь. При входе в затхлое, слегка пахнущее сыростью жилище (которое они не могли полностью отмыть, сколько бы ни отбеливали), Гермиону тут же заключила в теплые объятия Тонкс. — Мы слышали, тебя отправили на задание, — донесся глухой всхлип от Тонкс, которая зарылась лицом в волосы Гермионы. Обычно Тонкс носила лилово-розовую короткую стрижку, но сейчас её волосы были грязно-каштановыми, на несколько тонов холоднее, чем у самой Гермионы. Гермиона ожидала, что Грюм придумает какое-то прикрытие для её исчезновения. Но она не знала деталей, чтобы подыграть, поэтому просто обняла Тонкс крепче и кивнула. — Грейнджер, разговор Гермиона и Тонкс разомкнули объятия, и перед ней предстала узловатая, грузная фигура Грюма, притаившегося в дверном проеме вестибюля. Она коротко кивнула и натянуто улыбнулась мрачному Люпину и встревоженной Тонкс, после чего двинулась за прихрамывающим Грюмом вглубь штаб-квартиры. Опустившись на стул в кабинете Грюма, она уставилась на седого ветерана. Они оценивали друг друга точно так же, как ранее они оценивали друг друга с Малфоем. На этот раз Грюм заговорил первым. — Я состряпал историю о том, что ты была на собственной секретной операции, — начал он хриплым голосом. — Шпионаж с целью установления линий связи с маглами и любыми сочувствующими Сопротивлению в зарубежных странах. Это правдоподобно. Это дает тебе прикрытие и объяснение твоих отлучек. Гермиона кивнула. Это действительно звучало убедительно и, самое главное, избавляло от лишних вопросов. Ей больше не придется запинаться, выслушивая обвинения в том, что она делает недостаточно, или требования объяснить, где она пропадала и почему не участвует в рейдах, миссиях и разведке. — Твой отчет о задании? — надавил Грюм. Гермиона быстро пересказала события, произошедшие с тех пор, как она покинула Сопротивление, дав краткую сводку. Она замялась на моменте с Ритуалом Крови, но переборола себя и описала его, не встречаясь с Грюмом взглядом. Когда она наконец закончила, они какое-то время сидели в тишине, пока Грюм наконец не прервал её. — Очень хорошо. Гермиона посмотрела на него с волной нахлынувшего недоверия. Годы, в течение которых на них рявкали и отчитывали за Темные искусства, страх, который внушали им всем, — все это в этом кабинете словно растаяло без следа. Грюм мотнул головой в сторону свитка пергамента, который Гермиона все еще крепко сжимала в руке, и протянул свою мозолистую ладонь. Выражение его лица было выжидающим, и она не нашла в нем ни сострадания, ни доброты. Только ожидание. Горькое осознание снизошло на неё, когда она безвольно протянула свиток, уважительно кивнула ему и тихо вышла, не проронив больше ни слова. Она тихонько притворила за собой дверь, оставив Грюма с жадностью разворачивать и изучать ценные контрразведывательные данные, которые предложил им Малфой. К горлу подкатил ком, которого не было, когда она только входила в кабинет. *** Если бы кто-нибудь спросил её, поинтересовался её странным состоянием, она бы отмахнулась, на автомате ответив, что просто устала или задумалась. Правда, однако, заключалась в том, что она больше не была полностью уверена в себе как в личности — и была ли она личностью вообще. Этот короткий путь от кабинета Грюма до спальни проделал незнакомец, кто-то, кто тащил её за собой по привычному маршруту и управлял её телом. Она больше не чувствовала себя собой. Она была просто сосудом. Инструментом. Чем-то, что нужно отточить, заострить и использовать. Не просто неодушевленным предметом, но уже и не совсем человеком — не живым существом. Утилитарный подход, через который Грюм смотрел на Сопротивление, низвел её до этой роли, и она приняла это, согласилась на это. Она даже была полна тревожного нетерпения увидеть конец войны, но теперь… внутрь просочилась неуверенность. Гермиона натянула одеяло на голову, прислушиваясь к тихому дыханию и легкому похрапыванию вокруг. Когда мир сузился, а одеяло укрыло её, она поднесла руку к лицу и мягко ощупала его. Тот же нос, те же губы, глаза и щеки. Маленький шрам, спрятанный у линии роста волос, оставшийся с тех пор, как они с Гарри и Роном отважно прошли гигантскую шахматную доску, чтобы спасти Философский камень от Квиррелла. Потрескавшиеся, обезвоженные губы от долгих часов работы над Нарциссой без нормальных перерывов на воду. Крошечный скол на переднем зубе со времен Святочного бала, когда она так разволновалась из-за предложенного Виктором напитка, что в спешке сделать глоток с размаху ударила бокалом по зубу. Её лицо казалось достаточно знакомым. Она все еще была собой, и её не заменил незнакомец. Она лежала в своей привычной постели, под своим привычным одеялом (из плотного, жатого хлопка, который дышал и позволял ей легко спать влажными летними ночами). Ничего вокруг неё, по сути, не изменилось. Значит, изменения произошли в ней самой. Грюм всегда использовал людей, был командиром и лидером. Кем-то, у кого внутри была жесткая дисциплина и железная воля, позволявшие делать трудный выбор, стратегический выбор. Она всегда знала это, но никогда не доводила эту мысль до конца и не развивала её до неизбежного, логического финала: она была таким же расходным материалом, как и все остальные в его игре. Она не была королевой или королем. Она никогда не тешила себя иллюзиями на этот счет, но она никогда не осознавала, что она тоже была всего лишь пешкой, которой он мог пожертвовать. Её сердце упало, и одеяло вокруг неё, казалось, тоже опустилось, становясь тяжелее, теснее и темнее, пока ей не стало трудно дышать. Гермиона в панике сбросила одеяло с головы с тихим вздохом, вырываясь на свободу и жадно глотая свежий, ночной воздух. Бросив взгляд на прикроватную тумбочку, она поняла, что размышляла часами. Сон упорно ускользал от неё, и все попытки уснуть были похожи на безуспешные попытки удержать воду в ладонях. Гермиона поднялась на рассвете вместе с первыми лучами солнца. Она так и не поняла, удалось ли ей поспать хотя бы немного. Всё это время она словно плыла в странном трансе прерывистого полусна, где навязчивые мысли полностью подчинили её себе. Ей оставалось только неподвижно лежать и с нарастающим напряжением следовать за неизбежным течением времени. Сильное истощение гнездилось глубоко в груди и сковывало всё тело, утягивая её вниз и мешая ясно мыслить. Она направилась на кухню, чтобы приготовить себе скромный завтрак. Ей хотелось поесть в тишине и покое, пока остальные обитатели площади Гриммо еще не проснулись. Однако стоило ей переступить порог, как она заметила, что за столом уже кое-кто сидит. Гермиона замерла в дверях от неожиданности. Она во все глаза уставилась на человека, встречи с которым сейчас опасалась сильнее всего. За столом сидел Грюм и его обветренное лицо выражало явное ожидание. Одной рукой он расслабленно баюкал волшебную палочку, а пальцами другой мерно и ритмично постукивал по старой дубовой столешнице. Её раннее появление ничуть его не удивило. Грюм ответил Гермионе коротким кивком, после чего жестом велел сесть за соседний стул. К горлу Гермионы подкатил тяжелый ком, а пальцы против воли задрожали. Она еще не понимала, от чего именно это происходит — от дикой усталости или от нервного напряжения. — Разведывательные отчеты, предоставленные мальчишкой Малфоем, — начал Грюм, но тут же осекся. Он нахмурился и уставился на развернутый пергамент, который лежал перед ним на столе из красного дерева. Гермиона опустилась на свое привычное место напротив него и осторожно посмотрела вниз. С такого расстояния разобрать детали было трудно, но она безошибочно узнала мелкий, убористый почерк Малфоя, покрывавший страницы. Насколько она смогла разглядеть, там были начерчены какие-то схемы и планы зданий. Грюм решил не посвящать Гермиону в этот новый массив ценной информации. Она и сама прекрасно понимала, что расспрашивать его об этом не стоит. Ей была отведена роль обычной пешки, и она твердо знала, что не должна переступать эту черту. — Он рискует многим, предлагая это нам, — в конце концов подытожил Грюм, на его черством лице явно читалось удовлетворение. — Эта контрразведка стоит на вес золота. Короткая вспышка надежды расцвела в груди Гермионы. Она вспыхнула и разгорелась, и это осознание принесло ей заметное облегчение. Вся проделанная ею работа, принесенные жертвы, сомнения, страх, пролитая кровь, скверна Магии Крови и жуткий ритуал — все это окупилось. Это имело значение. Это означало надежду и будущее для Сопротивления. — На данном этапе нам нужно будет обдумать наш следующий шаг — конкретно, твою миссию, — продолжил Грюм, и Гермиона почувствовала, как ликование в её груди пошатнулось. Она недоуменно уставилась на него, внезапно потеряв уверенность. — Извините? — нерешительно спросила она. Волшебный глаз Грюма закрутился и завертелся, прежде чем остановиться на ней, пронзая её своим взглядом. — Наши обстоятельства изменились, — серьезно ответил он с нечитаемым выражением лица. Освещенная золотыми лучами темнота резких теней на его мрачном лице подсказала ей то самое, что, как она знала, сейчас произойдет. — Доступ, которым обладает мальчишка Малфой, беспрецедентен. Он играет столь же важную роль, если не большую, чем Волан-де-Морт в поддержании режима. Внутреннее устройство было неясно нам до сих пор. Возможно, мы подозревали, но никогда не имели подтверждений. Грюм с силой ткнул в пергамент между ними, так что тот смялся, а затем наклонился вперед, чтобы посмотреть прямо на Гермиону. Она едва могла дышать, казалось, что воздух в комнате стал разреженным. — Это — наше доказательство. Мальчишка Малфой преподнес нам его на блюдечке, я не уверен, понимает ли он это сам или это просто часть его плана. Если бы мы просто свергли Волан-де-Морта, похоже, у него самого достаточно влияния, чтобы просто прийти и взять власть в свои руки. Возможно, это и был его план с самого начала — обратиться к нам именно с этой целью. Он откинулся назад с суровым и решительным выражением лица. Волшебный глаз крутился, вертелся и вращался все быстрее, быстрее и быстрее, словно радуясь тому, что разворачивалось перед ними. Он забился в неистовстве, как косяк пираний, почуявший каплю крови в воде. Внезапно он полностью замер на месте, а затем медленно повернулся, чтобы сфокусироваться прямо на Гермионе. Она почувствовала себя пригвожденной к месту, как бабочка, которую протыкают булавками, чтобы выставить напоказ под стеклянной рамой. Булавки уже были закреплены, пронзив её тонкие, как бумага, крылья. Просто до этого момента она об этом не знала. Гермиона поняла, что сейчас произойдет, еще до того, как Грюм открыл рот и подтвердил её худшие опасения. — Твоя миссия изменилась. Ты будешь работать вместе с мальчишкой Малфоем и обменивать свои целительские услуги на его разведывательные отчеты, а как только закончишь, ты уничтожишь его.