Случайно выживший

      Альбус — его первое имя. Он привык слышать его постоянно, с самыми разными интонациями — от родителей, от Лиан, от друзей. От Таллии. От госпожи Брианны, когда они остаются одни. От Атейи, вредной остроязыкой ведьмы — когда она не зовёт его по прозвищу. Он любит не само это обращение, — имя как имя, оно могло быть и другим, — а то, как оно звучит из чужих уст. Слыша его, он чувствует себя спокойно — никто лишний, никто, кому он не доверяет, так его не назовёт.       «Альбус Эрнест», — грозно говорил отец, когда считал, что настало время серьёзного разговора — или наоборот, показывая, что он занят и говорить не хочет. Это обращение сулило лишь неприятности, и Альбус страшно его не любил. Ребёнком старался спрятаться и переждать, подростком — щетинился и вежливо огрызался, взрослым — наступал в ответ. «Альбус Эрнест», помимо прочего, значило «я твой отец и я тут главный», но воля самого Альбуса оказалась сильнее, и в какой-то момент он перестал воспринимать обращение как угрозу. И всё равно был счастлив, зная, что больше никогда это не услышит.       «Ваша милость». Титулование это стандартное, естественное, как дыхание, и вызвать какие-то особые эмоции может только интонация говорящего. Обычно так обращаются к нему слуги; ещё они могут сказать «господин». Так может назвать его любой, от крестьянина до дворянина — только последний скажет «господин барон». Альбус к этому давным-давно привык — и привык делать вежливо-внимательный вид в ответ.       «Магистр Альзаро», — слышится там, где его титул менее важен, чем дар. В Гильдии, в университете, в учёном обществе — там он в первую очередь маг и только потом барон, и «магистр» вместо «вашей милости» не даёт об этом забывать. Впрочем, он и без того не жалуется на плохую память.       «Его милость Альбус Эрнест Альзаро, барон Лингемский», — раздаётся под высокими дворцовыми сводами, и Альбус, гордо подняв голову, выступает вперёд. Ему нравится слышать свой полный титул — это приятно греет его самолюбие. И напоминает, что Нейганн, дорогой сосед, может засунуть куда-нибудь глубоко-глубоко свои претензии на часть Лингемского леса — род Альзаро находится под прямым покровительством короны, и Нейганну не видать ни пяди их земли. А ещё напоминает об ответственности и осторожности — это общество всё равно что клубок змей; благо у него самого яда предостаточно.       «Аль», — так почти всегда, ещё с детства, зовёт его Флетто. Это сокращение звучит по-домашнему мягко и уютно, согревая, настраивая на мирный лад. Альбус чувствует себя в безопасности, когда его слышит: Флетто говорит «Аль» только в кругу семьи.       «Альбо!» — радостно заключает его в объятия Арсий, и Альбусу в очередной раз хочется ласково придушить брата — и за то, что опять воняет порохом, и за то, что снова, зараза, коверкает его имя. И ведь знает же, знает, что ему не нравится, не один раз сказано было — но всё равно продолжает. Спасибо, что хоть не каждый раз. Альбус уже не поправляет его — бесполезно — и просто игнорирует дурацкое сокращение. Это проще, чем не замечать запах пороха.       Нежное «барашка», шутливое «башня», ласково-укоряющее «дурилка»... Никому, никому в мире он не позволит себя так называть — кроме жены. Ей можно. Ей вообще много чего можно — чесать его за ухом, например. Ему самому это нужно — чтобы кто-то перебирал ему кудри, почёсывал за ухом, как кота, и ласково называл барашкой. И когда Таллия так делает, сердце его переполняется теплом и бесконечной любовью к ней.       «Лунь», — шелестит по углам и теням. Альбус не помнит, когда и от кого впервые услышал это своё прозвище. Не оскорбительное — красивое, даже лестное в какой-то мере. Он использует его там, где другие обращения кажутся ему неуместными. Так зовёт его Атейя. В приличном обществе в лицо его так никто не называет, оно звучит только шёпотом — но Альбус и не в обиде. Он просто хотел бы, чтобы того, из-за чего его прозвали Лунем, не было даже в дурном сне.