Случайно выживший

      Жёсткие волосы — это проблема. Вьющиеся жёсткие волосы — проблема в квадрате. Альбус сталкивался с ней каждое утро и, в общем-то, давно привык, но всё-таки встречать новый день хотелось бы в более приличном виде. Растрёпанные после сна, торчащие во все стороны кудри в понятие «приличный» не вписывались, но не было утра, когда бы зеркало с раздражающим постоянством не сообщило Альбусу: «Только взгляните, ваша милость, какой бардак у вас на голове». А бардак был знатный.       Флетто часто подначивал брата по этому поводу: его собственные послушные каштановые волосы, которые он по обычаю офицеров флота зачёсывал назад и собирал в низкий хвост, вились лишь слегка и проблем не доставляли. Альбусу же каждое утро приходилось с боем укладывать свои кудри, и хоть изо всех битв он неизменно выходил победителем, времени на них тратилось порядочно.       — Н-да, господин Альзаро, — сообщил он своему отражению, — вы, простите, не барон, а самый настоящий баран.       В приоткрытое окно влетела Тень. Облетев комнату по кругу, она уверенно направилась к Альбусу, опустилась прямиком к нему на голову, повозилась там, устраиваясь поудобнее, и принялась издавать почти неслышимые ласковые трели.       — Бог мой, Тень, это же не гнездо... — вздохнул Альбус. Зеркало, наплевав на его слова с высокой башни, демонстрировало обратное, и ночница явно была с ним согласна.       Пришлось сначала аккуратно пересадить Тень на одну из украшавших раму зеркала завитушек, где летучая мышь мирно повисла вниз головой, укуталась крыльями и задремала. Только тогда Альбус получил возможность наконец привести свою шевелюру в порядок.       В ней когда-то не было прозрачного серебра — так давно, что воспоминание казалось неправдой. И длиннее она была значительно: в четырнадцать лет Альбус поспорил с одноклассницей, что без всякой магии сумеет отрастить волосы длиннее, чем у неё. Грива получилась что надо: пышная, густая, тяжёлая, она закрывала лопатки. Правда, дальше не росла, так что Альбус проиграл спор. Но стричься, как было, не стал. Просто потому, что понравилось. Правда, расчёсываться было тяжело — гребни путались в кудрях, а деревянные порой даже оставляли в них зубья, так что иногда Альбус просто завязывал нечёсаные волосы в хвост. Но, по тогдашнему его мнению, все трудности стоили того, чтобы иметь возможность похвастаться роскошной шевелюрой.       Во всех странах, где была распространена вера в Двуединого, существовала традиция в знак траура отрезать и сжигать прядь волос. Альбус, едва отлежавшись в гильдейском лазарете, где его приводили в относительный порядок после ночи на двадцать первое декабря, потребовал ножницы и зеркало. Сразу ему их не дали; пришлось клясться, что зеркало ему нужно не для отвода глаз и ничего опасного он с собой не сделает. Но даже так, несмотря на все его протесты, к нему приставили наблюдателя.       Альбус не удивился тёмному следу на шее, оставленному магической петлёй. Он не удивился бы, если бы тот был ярко-алым и огнём жёг кожу. Седина тоже не стала неожиданностью — юноша видел у себя в волосах серебряные прядки до того, как ему принесли зеркало. Правда, он не думал, что их так много.       В свои девятнадцать Альбус оказался седым примерно на треть.       Насмотревшись на себя в зеркало, он взял в руки ножницы и под чужим удивлённым взглядом начал отрезать волосы. Давалось это с трудом — жёсткие кудри словно выворачивались из-под лезвий, — но когда маг-наблюдатель предложил свою помощь, Альбус решительно её отверг. Старший маг понимающе замолчал, и в наступившей тишине звук, с которым смыкались лезвия ножниц, раздавался отчётливо и резко.       На слушание дела об Астро Кельфе — чернокнижнике и убийце девяти человек, — где Альбус выступал сначала в качестве подозреваемого, а потом жертвы и главного свидетеля, юноша явился с короткими, неровно остриженными лохмами.       Когда цирюльник, у которого он потом подравнивал волосы, спросил, не желает ли молодой господин закрасить седину, Альбус резко и категорично ответил: «Нет». Цирюльник флегматично пожал плечами и впоследствии подобных вопросов не задавал. Не желает — так не желает.       С годами седина проявлялась всё больше. Ярко выделяющаяся на фоне чёрных волос, она служила Альбусу напоминанием. Скрыть её значило бы, что он хочет скрыться сам — от памяти, от короткого слова, прозвучавшего клятвой. Альбус был злопамятен и ничего забывать не желал. Но, тем не менее, нося одежду с глухими воротниками, он именно что прятал след на шее и прятался сам. От чужих взглядов тоже, но в первую очередь от отвратительного чувства собственной беспомощности и ощущения, что метина, оставленная силами изнанки, до сих пор готова вновь обернуться удавкой и задушить его. На этот раз — окончательно.       Альбус не знал, кто, кому и когда шепнул о нём: «Седой как лунь». Равно как и не помнил, когда впервые услышал о своём прозвище. Кто-то просто вспомнил расхожее выражение — а оно возьми и прицепись намертво, хоть всего-то сходства с лунем было, что седина да порою пронзительный, как у хищной птицы, взгляд. И то не янтарный и, тем более, не ярко-жёлтый — антрацитовый. Даже горбатый нос напоминал птичий клюв весьма и весьма отдалённо.       Прицепилось прозвище — и ладно, не оскорбительное же. Даже лестное в какой-то мере: луни — птицы серьёзные.       Только вот Альбус хотел бы, чтобы даже в дурных снах не было того, из-за чего кто-то и сказал однажды о нём: «Седой как лунь».