Носочная одержимость

Ну а пока Эбби и Лана наслаждались яблочным пирогом, в другом конце города, в кабинете на верхнем этаже элитного небоскрёба, царила совсем иная атмосфера. Жаклин, мать Ланы, сидела в своём кожаном кресле, с отвращением просматривая финансовые отчёты. "Аргх, как же меня всё это бесит."— она с силой ударила кулаками по столу, заставляя стопки бумаг взлететь в воздух и беспорядочно рассыпаться по полу. — "Слишком мало денег... У моего мужа обороты в двадцать раз больше! Я не могу оставаться позади, я не позволю ему смотреть на меня сверху вниз!" Она искала в документах хоть какие-то способы увеличения прибыли, но цифры лишь раздражали её. Внезапно тишину кабинета нарушил робкий стук в дверь, а следом послышался нервный, заикающийся голос её личного помощника: — Ж-Жаклин... позвольте войти? "Опять он... Как же меня тошнит от этого жалкого вида." — подумала она, скривив губы, но вслух произнесла ровным тоном: — Входи. Дверь приоткрылась, и помощник, прижимая к груди гору папок, семенил к её столу. Поправив запотевшие очки, он быстрым тоном начал доклад: — В... в этом месяце наша компания переживает бурный рост! Наши акции на бирже вз... взлетели на целых два процента! — тараторил он, не замечая, как темнеет лицо начальницы. — А ещё отдел логистики сообщает, что... — Довольно. — тихо, но так властно, что помощник мгновенно захлопнул рот, сказала Жаклин. Она медленно подняла на него тяжёлый взгляд. — Два процента. Ты пришёл ко мне из-за двух жалких процентов? Вон отсюда. Помощник побледнел, молча кивнул и поспешил ретироваться, аккуратно закрыв за собой дверь. Оставшись одна, Жаклин тяжело выдохнула и откинулась на спинку кресла, массируя голову. "Мало. Ничтожно мало. Мои личные сбережения — это лишь одна десятая от капитала этого ублюдка Роберта. Если бы Ланы не существовало... я могла бы просто развестись, забрать половину по брачному контракту и больше никогда ни в чём себе не отказывать." Её мысли невольно унеслись в прошлое, к тому самому дню, когда они с мужем приняли судьбоносное решение.

Много лет назад

— Роберт, милый, в этой школе детей учат строго, но при этом очень хорошо! Если мы отправим туда нашу маленькую Лану, она станет прекрасной женщиной! — с наигранной любовью говорила Жаклин, пряча хищную ухмылку за маской заботливой матери. Её истинный план был прост и жесток: избавиться от дочери руками учителей и получить половину богатства мужа. Почему она не могла сделать это просто через развод? Всё из-за её собственного языка. Когда отец Роберта умирал, она, рыдая у его больничной кровати, дала клятву: "Покуда у нас есть дети, мы никогда не разведёмся, я сохраню семью." Она сказала это ради наследства старика, не думая, что эта фраза в будущем станет верёвкой на её шее. "Как же я ненавижу себя за то, что дала то обещание..." — думала она тогда. — "Я слишком сильно "уважаю" память его отца, чтобы открыто предать свои слова перед советом директоров. Я сильная. Я должна держаться." Она не желала пачкать руки кровью собственной дочери. А вот если бы её убила, скажем, мисс Циркуль за невыученный урок математики... это была бы просто трагическая случайность. Несчастный случай в строгой школе. Но Роберт не был дураком. "Эта сука действительно думает, что я не понимаю её истинных мотивов?" — думал Роберт, глядя в глаза своей жене с такой же притворной улыбкой. — "Пытайся сколько хочешь, Жаклин. Но моё богатство ты не получишь. Ни при разводе, ни после смерти Ланы. Я хорошо наслышан о школе "Клён". Хотя... избавиться от девчонки было бы прекрасным решением. Она — единственное, что связывает меня с тобой, мразь." Они оба были лицемерными эгоистами. Но ввиду безупречной репутации и общественного мнения, ни один из них не мог убить свою дочь своими руками. Поэтому они нашли элегантный выход. Они подарили Лане роскошный особняк. На камеру это выглядело как жест безграничной родительской любви. На деле же — это была юридическая уловка. Подарив дом, они изменили её прописку, что автоматически обязывало её перевестись в школу "Клён", закреплённую за этим районом. По плану Жаклин, после смерти Ланы она бы развелась и получила половину состояния. По плану Роберта, после смерти Ланы он бы обвинил жену в умышленном помещении ребёнка в опасную среду, упек бы её в тюрьму до конца жизни и сохранил все деньги себе. Но пока Лана была жива, они были вынуждены играть роль счастливой пары, не имея права открыто мешать друг другу.

Настоящее

"Аж тошно становится от этих воспоминаний." — Жаклин с силой стиснула волосы на затылке, пытаясь заглушить головную боль. — Как же я всех ненавижу... — прошипела она в пустоту своего стерильного кабинета. — И своего мужа, и эту девчонку, и этот мир... Как же я... Её монолог был резко прерван. На столе зазвонил телефон. Не обычный рабочий, а тот самый, на который звонили исключительно в экстренных случаях или по вопросам высочайшей важности. "Надеюсь, это что-то стоящее." — подумала она, поднимая трубку: — Слушаю. — Мисс Жаклин... он... он приехал. — послышался на той стороне дрожащий, едва ли не панический голос администратора ресепшена. — Кто "он"? — холодно спросила Жаклин, мысленно молясь, чтобы это не был её муж с очередной проверкой. — Тот... тот, с кем у вас была назначена встреча ещё два года назад. Мистер... Он не успел договорить. Жаклин сбросила вызов, швырнула телефон на стол и рванула к выходу, на ходу одёргивая строгий пиджак. Войдя в лифт, она нажала кнопку этажа для приёма Вип-гостей. Её сердце билось быстро, но не от страха, а от предвкушения: "Сохраняй деловой вид, Жаклин. Это твой единственный шанс показать ему, что он никто." — твердила она себе, безмерно радуясь возможности утереть нос мужу. Двери лифта с тихим звоном разошлись. Жаклин уверенным шагом прошла по коридору приёмной, на ходу бросив помощникам: — Лучшую выпивку. Немедленно. Остановившись перед гигантскими дверями зала для особых гостей, она глубоко вдохнула, надела на лицо безупречную маску успешной бизнес-леди и толкнула её. Она оглядела просторный зал. И замерла. На дорогом диване в центре комнаты располагался её гость. Это был высокий, мощно сложенный мужчина. Его чёрные волосы были зализаны назад, но пара непослушных прядей падала на лоб, придавая ему пугающе небрежный вид. Острые черты лица были искажены зловещей, почти безумной ухмылкой. Но страшнее всего были глаза: глубоко впалые, с тяжёлыми тёмными кругами, они смотрели на мир с каким-то маниакальным блеском. На нём была одета ярко-красная куртка-поло с белыми полосками и чёрные штаны. — Рада встрече, мистер Гитэ. — произнесла Жаклин, отвешивая идеальный поклон, чтобы скрыть лёгкую дрожь в коленях. Гитэ медленно перевёл на неё свой безумный взгляд. Его зловещая ухмылка стала ещё шире, обнажая зубы. Он открыл рот и сказал...

В доме Ланы

— Эбби... спасибо за пирог. — тихо произнесла Лана, резко отодвигая тарелку. — Я пойду в свою комнату. Она встала и быстрым, почти убегающим шагом направилась в коридор, прежде чем Эбби успел даже поднять руку, чтобы остановить её. ... Сколько же она пережила... Я пережил намного больше. Моя жизнь — это ад. Но... Никто не должен так страдать. Ни я. Ни она. ... Эбби поднялся и двинулся за ней, не желая так просто оставлять её наедине с её демонами. Дойдя до её спальни, он нажал на ручку. Заперто. — Уходи. — послышался из-за двери её голос. Он дрожал. В нём не было ни капли той собственнической уверенности, с которой она привязывала его к дивану. — Я... я не хочу, чтобы ты видел меня такой... прости... ... Это не твоя вина, Лана... Почему... почему мне так больно это слышать? ... Эбби схватился за грудь, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного чувства. Он тихо облокотился спиной на дверь, сползая по ней вниз, чтобы оказаться ближе к ней, пусть и разделённым куском дерева. "Не надо запираться, Лана... я могу поддержать тебя. Я знаю, каково это."— думал Эбби, закрывая глаза и чувствуя себя таким жалким. Он надеялся, что может помочь кому-то, хотя сам был сломан. И тут он услышал. Плач. Не громкие рыдания. А тихий плач человека, который больше не может держать в себе боль. Лана плакала так, как плачут забытые дети в пустых домах. Эбби широко раскрыл глаза. Его кулаки сжались, и он уже хотел вскочить, выломать к чёрту эту дверь, ворваться внутрь и просто обнять её. Но он не смог. Лана попросила оставить её одну. Он не мог причинить ей ещё больше боли, нарушив её последнюю просьбу. Сердце Эбби сжалось в агонии. Каждый её приглушённый всхлип отдавался болью в его собственной груди. ... Это моя вина. Из-за меня она плачет... Прошу... Прошу, не плачь... ... Но Эбби не мог ничего сделать. Ему оставалось только сидеть на полу в пустом коридоре, прижавшись лбом к двери, и слушать плач той, которая медленно, но верно, укладывала его разбитое сердце в свои руки.

...

Прошло около часа.

Лана плакала почти пятьдесят минут. Но постепенно всхлипы стихли. Дыхание за дверью выровнялось. Кажется, она выбилась из сил и уснула, что стало чудом и облегчением для Эбби. Но вот он сам так и остался сидеть на полу, не сдвинувшись ни на шаг. Он слушал её всё это время, и это было сравнимо с пыткой — как физической так и эмоциональной. За эти пятьдесят минут он успел мысленно проклясть не только её родителей, но и учителей, школу и весь этот жестокий мир, который заставлял такую девушку страдать. ... Я должен... я должен ей помочь... Я не могу просто сидеть и слушать, как она разрушается изнутри. ... Эбби медленно поднялся, разминая затёкшие колени, и двинулся в сторону гостиной. Он начал искать хоть что-то, что могло бы дать ему подсказку. Хоть какую-то ниточку, за которую можно зацепиться, чтобы развеселить её или отвлечь от чёрных мыслей. Проверяя шкафы и тумбы, он находил самые разные вещи. Но в одном из скрытых ящиков, он наткнулся на то, чего никак не ожидал. Плётки, кожаные ошейники и металлические наручники с меховой подкладкой. Видимо, пока Лана наблюдала за ним, её богатое воображение рисовало ей очень специфические картины, и она, имея неограниченные средства, закупилась всем, что могло бы вдоволь развеселить её в их совместные вечера. ... Лана... садистка? ... Эбби стоял посреди гостиной, держа в руке чёрную плётку, и смотрел на неё с легким шоком. Но, поматав головой, он отбросил эту мысль: "Нет... она не может быть такой. Ведь так?" Эбби долго сомневался. Стоит ли ему это делать? Не будет ли это выглядеть глупо? Но, вспомнив её дрожащий голос за дверью, он принял решение. Это был его, пусть и слегка мазохистский, способ показать ей, что он полностью в её власти и готов принять любую её боль. Он тяжело выдохнул, собрал некоторые игрушки и направился обратно к комнате Ланы.

Спустя около 30 минут

"Как же болит голова... и глаза опухли..." — вяло подумала Лана, выпуская из рук одеяло, которое она инстинктивно прижала к себе во сне. Это была её детская привычка, обнимать вещи, когда ей было страшно. Она села на кровати, потирая глаза, и обвела взглядом стены, сплошь увешанные фотографиями Эбби. ... Эбби... Надо извиниться перед ним. Что ты скажешь? Что почувствуешь, когда я признаюсь, что плакала из-за тебя? Каким будет твоё выражение лица? Ты испугаешься? Уйдёшь...? ... С этими тревожными мыслями она встала, подошла к двери и, глубоко вздохнув, открыла её, выходя в коридор. И тут же застыла, едва не потеряв дар речи. — Эбби... что ты... — Делай со мной всё, что хочешь. — с лёгкой, чуть смущённой, но абсолютно искренней улыбкой сказал Эбби. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Его руки были заведены за спину и надёжно застёгнуты в пушистые розовые наручники. Рядом с ним на ковре аккуратно лежала свёрнутая плётка и ещё пара вещей. Как Эбби, чёрт возьми, сам надел на себя наручники сзади? ... Какой же он... Милый. Беззащитный. Мой. Так хочу его затискать... задушить в объятиях... Сделать моим.... ... — Эбби, зачем ты себя заковал?! — Лана тут же бросилась на колени рядом с ним. Её глаза расширились от паники. Она нащупала на полу маленький ключик, который он заботливо положил рядом, и дрожащими руками начала открывать замок. — А если бы со мной что-то случилось?! А если бы я... Она не договорила, вовремя заткнувшись. Когда она плакала в комнате, мысли о суициде снова посещали её. И если бы она решила уйти из жизни, он остался бы здесь, прикованный к стене, навсегда. Замок щёлкнул. Эбби потёр освободившиеся запястья, а затем поднял на неё взгляд полный жалости, тепла и чего-то завораживающе прекрасного. — Но в итоге же всё хорошо. — мягко произнёс он. Он потянулся и нежно взял её ладони в свои руки, согревая их. — Ты сейчас здесь, передо мной. И ничто не помешало тебе выйти и вытащить меня. Так зачем думать о плохом, если можно думать только о хорошем? — спросил он с улыбкой. Затем его голос стал тише и серьёзнее: — Я прошу тебя простить меня за мои действия. Я заставил тебя волноваться, не подумав, что моё поведение может пробудить в тебе тёмные воспоминания. Но... Он поднял руку и ласково коснулся её щеки, большим пальцем стирая засохшие следы слёз. Он смотрел ей прямо в глаза, позволяя ей утонуть в глубине своих глаз. — Я уже говорил это, но я клянусь снова. Я никогда и ни за что не сделаю с собой ничего плохого. Я не буду пытаться причинить себе вред. Мне больно осознавать, что ты плачешь из-за меня. Прошу... не плачь больше из-за меня, Лана. Он смотрел на неё с такой тревогой и заботой, что буря эмоций, бушующая в душе девушки, начала утихать. Лана медленно кивнула: — О-обещаю... я не буду плакать... Она шмыгнула носом, а затем снова надела на себя свою привычную маску. Её губы растянулись в широкой улыбке яндере. — Как же ты красив, когда так заботишься обо мне, мой любимый~ — промурлыкала она, бросаясь ему на шею и крепко-крепко обнимая. Эбби молча поднял руки и обнял её в ответ, зарываясь лицом в её волосы. ... Они сидели так несколько минут, наслаждаясь тишиной и теплом друг друга. Но затем Эбби, всё ещё поглаживая её по спине, не выдержал и задал вопрос, который мучил его последние полчаса. — Лана... а зачем тебе вообще все эти... вещи? — он кивнул на лежащую рядом плётку. Лана отстранилась, посмотрела на арсенал, а затем снова на Эбби. Её лицо было невозмутимым. — Они достались мне от прошлого владельца дома. Вместе с мебелью. ... Ох... Кажется, я совершил ошибку... ... Продолжение следует...