die Gottes Stimme

      How many years

I know I'll bear

I found something in the woods somewhere

      Место его скитаний никогда не менялось. Ущелье всегда скалилось сыростью и затхлым запахом, холод отражался от каменных стен, заставляя ежиться и кутаться в хилый плащ, стены тянулись вверх на километры. Вессель давно не запрокидывал головы, в попытке узнать, как далеко поверхность: из ущелья нет выхода, ему придется идти и идти вперед, обмораживая босые ноги, пока он не найдет Его. Или пока Он не захочет, чтобы Вессель его нашел.       Сон – тьма в бесконечном туннеле. Вессель узнал это в ту ночь, когда бог не снизошел до него. Он призвал его сюда, оставил наедине с ледяным ущельем, но Вессель так и не нашел его. В ту ночь Вессель заблудился в своей собственной голове, забился в мизерный грот, одинокий, пока в километрах наверху скрежетали и клекотали, заставляя его вздрагивать, существа, которых он всегда только слышал. Может, их и не было вовсе, может, Вессель сходил с ума каждый раз, когда вдыхал ледяной воздух Сонной лощины.              В эту ночь он слышал свое дыхание, слышал, как под босыми ногами коротким хрустом оживает ледяная корка мертвой воды, когда-то расплесканной по ущелью. Наверху никого не было. Вокруг была мертвая тишина, и он невольно посмотрел вверх, туда, где черное небо никогда не было изрешечено звездами. Здесь всегда было только одно светило. Вессель никогда не задавался вопросом откуда и как его свет достигает дна ущелья – это был Его мир, законы, известные Весселю, здесь не действовали.       Что ты ищешь, дитя мое?       Вессель не знал, раздается этот голос в его голове или гулом разносится по всему миру. Или его голова и есть весь этот мир? Вдоль позвоночника стек чужой вязкий смех – Сон всегда знает, о чем Вессель думает, но никогда не отвечает на его мысли. Весселю кажется, ему нравится играть с ним в человеческий диалог. Ему нравится показывать Весселю, как слаб и ограничен человек.       – Тех, кто наверху, – Вессель прислушался снова. Он ждал постукиваний костяных ног или шорохов скользящих по камням змеиных тел.       Они были бы там, были бы здесь, если бы ты хотел.       Вессель оглянулся, ища их или Его. Вокруг по-прежнему не было ничего кроме тишины, сводов каменных стен и сине-серебряного света. И холода. Такого острого колющего холода, что хотелось проснуться. Там, снаружи, будет холодно тоже, но там будут звуки, раздающиеся не по его воле. Там будет солнечный и пламенеющий свет. Там будет кто-то кроме него.       – Не важно, чего я хочу, – Вессель обнял себя дрожащими руками, – я только твой голос.       Мой прекрасный чарующий голос. Я должен быть благодарен тебе за то, сколько увлекательных историй ты рассказал обо мне, как я могу не уважать твоих желаний?        Вессель зажмурился – голос божества стекал по нему вязкой нефтью, утягивая в смоляную яму. Сон – тьма бесконечного тоннеля, не приносящая покоя, притягательная и подчиняющая, нестерпимая. Ласка его слов вонзалась в Весселя острыми зубами, напоминая: все это – мнимое покровительство снисходящего до него божества, для которого Вессель навсегда останется только голосом, способом пробраться в осязаемый бездуховный мир.       Ты, должно быть, ненавидишь меня, мое дитя?       Глаза непроизвольно распахнулись, голова запрокинулась к черному небу – занимая четверть небосвода на нем клубилось и извивалось божество, лишенное взгляда, но смотрящее Весселю в самую суть. Здесь он больше не владел собой, не имел смысла. Остались только холод и голос, не нуждающиеся в сосуде.       – Я не могу ненавидеть тебя, – это правда, Вессель думал об этом, Вессель по-человечески хотел этого, – ты к чему-то меня ведешь.       Я к чему-то тебя привел.        Вессель помнил, как он заблудился, замерзнув до пробуждения – Сон спас его, не дал ему умереть в ущелье – Вессель знал это. В ту ночь скрежет мечей, шуршание змеиных тел и постукивание неизвестных орудий привели Весселя к знанию – он не нуждался в спасении, но ждал, что кто-нибудь, что он сам, услышит запертый в ребра стон, увидит, как в бледно-синем свете искажается, усыхая и содрогаясь тело, отыщет за маской и голосом человека и примет то, что нашел.       Так разве ты не научился желать? Человек, разве ты не научился им быть?       – Вся моя жизнь есть служение тебе, – Вессель впился ногтями в скрытые плащом плечи.       Ты изменил ритуал, поддавшись влиянию того, что есть в тебе без моего ведома и согласия. Разве это не твоя прихоть?       Тело забила крупная дрожь. В ожидании кары он не мог даже склонить голову от страха – Сон заставлял его смотреть, отняв у него возможность даже моргать. Может ли он отнять у него чувство так же просто, как отнял тело?       – Это не прихоть, – онемевшие от холода губы двигались, казалось, только потому, что Сон продолжал играть с ним, указывая на человеческую ничтожность. – Оно нашло меня так же, как нашел меня ты.       Ты молил об этом? Плакал, стоя на коленях, упрашивая ложного бога послать тебе это? Таким я нашел тебя. Так ты просил о ней?       – Ты заберешь ее? – Вессель всматривался в бесконечное переплетение ледяных щупалец, находя в этом странное успокоение.       О, дитя,        Весселю показалось, что бог улыбается.       …как мало ты знаешь обо мне.       Это не казалось ответом, но Вессель знал – оно им было. Сон не говорил с ним прямо, не давал ему инструкций, не поощрял, но не порицал. Сон был древним и оттого жестоким божеством, но он вел Весселя к чему-то, пока Вессель говорил за него.       "Почему ты позволяешь мне быть?" – Вессель смотрел на него, силясь найти неподдающийся осознанию ответ в сплетении синих щупалец и лунных лоз.       Дитя мое       Несуществующий сине-серебряный взгляд сменился пламенеющим светом керосиновой лампы. Вессель почувствовал мелкую дрожь контраста – его замерзшее тело словно окатили теплой водой, насильно согревая. Он чувствовал, как болит голова и саднит после ритуала горло, как покалывает затекшую руку, как чешется плечо, на котором вместо следа от ногтей – легкая сыпь.       Так происходило каждое утро – Сон позволял ему быть.