Военный трофей Драко Малфоя

      «Мисс больше не позволено покидать пределы комнаты,» — всё, о чём уже на протяжении нескольких дней твердит Либерта, едва переступая порог комнаты, неся в руках подносы с едой.       «Мисс не стоит выходить из комнаты»       «Если что-то потребуется, мисс должна говорить Либерте»       «Мисс не должна вести себя шумно»       «Мисс разрешено…»       «Мисс более не разрешено…»       Даже заключенным Азкабана разрешено организованное передвижение в пределах его стен.       Если бы в штабе кто-нибудь позволил себе раздавать ей приказы, Гарри бы обязательно заступился за неё, она и сама не стала бы молчать, но здесь всё было иначе. Она понимала, что условия, в которых она пребывает, могли бы в сотню раз быть хуже, но особо легче от осознания этого не становилось.       Просыпаясь и засыпая, она осознавала, что скучает по прошлому. Здесь ей даже хуже, чем если бы она находилась в тюремном заключении.       Гермиона чувствует скорое приближение своего схождения с ума. Так обязательно и будет. Она уверена, что если ещё хоть день проведёт в четырёх стенах, то просто лишится рассудка. Она слишком привыкла к той более или менее свободе действий, что была ей позволена, но которая уже совсем скоро была отобрана.       Умалишённые не чувствуют никакой боли, правда? В большинстве случаев они даже не осознают того, что что-то происходит. По крайней мере, в пособии по психологии говорилось о том, что в ходе проведения некоторых исследований в области нейробиологии было выявлено, что изменения в работе нейротрансмиттеров, таких как серотонин и дофамин, могут влиять на восприятие боли. У людей с психическими расстройствами могут быть нарушения в этих системах.       А также стоит учесть и когнитивные аспекты, а именно тот факт, что люди с определенными расстройствами могут иметь искаженное восприятие реальности, что вполне может включать и восприятие боли. Как минимум, люди могут не придавать значения ощущениям от испытываемой боли.       Искаженное восприятие реальности…       Она закусывает губу, перелистывая страницу учебника о магических артефактах.       По крайней мере, эти дни Грейнджер провела с пользой, выяснив каким образом существует возможность починить артефакт, а самое главное – начав следовать первым шагам на пути к этому.       Основной источник магии временного артефакта исходит из центральной прозрачной сферы, что на данный момент разломана на две части.       Для починки сферы требуется магия и правильно приготовленное зелье, в котором, починенный при помощи магии элемент артефакта должен будет пролежать определённое время. Зельем она начала заниматься ещё вчера. Союзник в лице домового эльфа пришёлся как никак кстати, а ложная мотивация хоть и не являлась причиной для гордости, но всё же и не казалась до ужаса неправильной. Да, Гермиона соврала Либерте о том, что компоненты нужны для изготовления эликсира счастья.       Всё же с явным подозрением, но Либерта согласилась помочь и даже притащила откуда-то котёл.       Гермиона ловит себя на мысли, что эликсир счастья и вправду не помешал бы в последние дни, а лучше месяцы, но сейчас её интересует нечто иное – нужно раздобыть волшебную палочку. Без неё не получится ничего.       Брать то, что принадлежит Малфою, – слишком рискованно. Палочка – оружие. Оружие для солдата – всё. Если он узнает, что его оружие было украдено, похищено, одолжено, – она будет убита, и не важно как именно будет обозвано деяние совершённое ею.       Другое дело – Астория. Да, вариант не из лучших, но между двух зол принято выбирать меньшее. Максимум, что за прошедшие дни наблюдала Грейнджер со стороны миссис Малфой – недовольство, истерию, высокомерие и раздражение, но всё это, по наблюдениям Гермионы, опасно не граничило с тем, что может представлять прямую угрозу непосредственно жизни.       Асторию больше всех заботило дело касаемо пребывания бывшей однокурсницы в пределах её дома, но оно и неудивительно. Очевидно, всё дело в том, насколько трепетно она относится ко всем вопросам о статусах крови, испытывая особое отвращение к тем, у кого статус ниже полукровного. Другого ответа девушка просто не могла найти, ведь не помнила, чтобы хоть когда-то делала хоть что-нибудь для того, чтобы бывшая Гринграсс ненавидела её. Они и вовсе никогда ранее не общались, никаким образом не контактировали, едва ли виделись в школе.       Изначально в голове Гермионы был вариант обоснования антиапатии хозяйки поместья по отношению к ней, и заключался он в том, кем именно являлась и продолжала оставаться Грейнджер. Она – солдат Ордена. Солдат, вражески настроенный против Тёмного Лорда, его людей и, очевидно, против его верховного генерала – её мужа. Но она скоро отмела этот вариант, осознав, что девушку едва ли заботило всё, что было связанно с войной и ведением боевых действий.       Вероятно, дело лишь касалось её неприязни к маглорождённым.       — Мисс Грейнджер, прошу вас, не покидайте пределы комнаты, иначе хозяйка накажет Либерту.       Девушка проводит кончиками пальцев по корешку книжки и с задумчивостью смотрит на домовика, выглядящего ужасно уставшим. Под глазами Либерты пролегли тёмные мешки, кричащие о том, что сон в последнее время для неё является настоящей непозволительной роскошью.       — Твою хозяйку настолько раздражает моё присутствие?       — Миссис Малфой всё ещё не отошла от дороги, поэтому Либерте приходится изготавливать различные зелья от мигрени и успевать готовить ванну перед тем, как хозяйка отправится спать, а ложится она ещё до того, как солнце заходит за горизонт.       — А твой хозяин? — почти с безразличием спрашивает она. — Он находятся дома?       — Либерте пока что неизвестно это, — с усталостью произносит она. — Либерта с самого утра занимается изготовлением зелий и выходила из комнаты только для того, чтобы принести подносы с едой для мисс Грейнджер.       Девушка поджимает губы. В мыслях моментально вспыхивают ассоциации из прошлого. Она вспоминает Молли Уизли, которая в точности также была вечно нагружена домашней работой.       Её смерть сказалась на всех, кто обитал в штабе, в особенности на её детях и Гарри, которому она почти что заменила мать, в точности так же, как и ей за последние годы. Годы войны сплотили всех, сделав их большой семьёй, и смерть каждого члена семьи болезненно сказывалась на всех орденовцах без исключения.       Если бы было можно что-то исправить, найти способ вернуть погибших… Она могла поклясться, что сделала бы всё, что только было в её силах, чтобы сделать это.       Гермиона была убеждена – ради семьи человек может совершить самые разные поступки, и не могла обвинять человека, сделавшего что-то ужасное во имя родных. Раньше – могла, будучи уверенной в том, что всё, что они совершают, делается во имя всеобщего блага, ради спасения мира, но сейчас понимала, в чём именно для каждого из них заключался этот самый мир.       Она осознала всё это в тот день, когда захваченная в плен Парвати выдала вражеским солдатам месторасположения одного из военных хранилищ Ордена. Сделала она это лишь в тот момент, когда увидела перед собой измученную Падму.       Об этом инциденте в штабе было говорить не принято, но именно тогда Грейнджер впервые задумалась о том, как бы на месте Патил поступила в подобной ситуации она?       Она не знала. Никогда не сталкивалась с подобным, но знала точно, что осуждать Парвати не может.       — Мисс Грейнджер выглядит опечаленной, — робко произносит эльфийка, касаясь холодными пальцами предплечья девушки. — Что-то происходит?       Гермиона быстро моргает и пытается выглядеть безразличной.       — Я очень хочу вернуться обратно. Хочу встретиться со своими близкими, уснуть на своей постели, поговорить со своими друзьями.       — Но мисс, в Малфой-мэноре намного лучше, чем в штабе, и намного безопаснее, чем на войне, — тонкий голосок дрожит. — Разве Либерта плохо относится к гостье?       — Ты не понимаешь, — шепчет девушка. — Всё это не то. Здесь я не гостья – здесь я пленница, которой даже не позволено выйти из комнаты. Единственное, что я здесь ощущаю – страх, а дома я чувствую любовь.       Она нервно кусает губы.       — Исходящую от моих друзей, от Энтони, от…       — Энтони? — переспрашивает эльфийка, прерывая девушку.       — Да, от Энтони, — почти с восторгом произносит Грейнджер. — После войны мы должны пожениться, я не представляю, что он чувствует с тех пор, как я попала сюда. Должно быть, он места себе не находит.       Эльфийка быстро хлопает своими огромными голубыми глазами и отходит на несколько шагов назад. Скорее всего, слова пленницы оказали на неё какое-то влияние, возможно, надавили на жалость, судя по тому, насколько сильно изменилось её выражение лица.       Нет смысла отрицать – Гермиона надеялась на это. Из всех эльфов, которых она повстречала в этом доме, самой понимающей оказалась Либерта. Она единственная, кто решалась нарушать устав, осмеливалась ослушиваться приказов своих хозяев, единственная, кто выслушивала её и говорила с ней, не смотря с каким-то пренебрежением.       Даже девушки-служанки относились к ней так, словно искренне верили в своё превосходство над той, кого заключили в плен в этом доме, смотрели на неё как на домового эльфа.       — Мне надо… — хрипит эльфийка, идя спиной в сторону двери. — Мне надо… приготовить зелье для миссис Малфой.       Она спешно скрывается за дверьми в комнату, и Гермиона устало опускается в кресло, открывая массивный фолиант.       Отворив дверцу шкафчика, находящегося под столом, она достаёт обломки артефакта и на протяжении нескольких минут сидит, рассматривая его, в сотый раз изучая внешний вид.       С тем, как именно работает артефакт и для чего он предназначен, она разобралась ещё давно, поняла, что нужно делать, чтобы починить его.       Магический артефакт позволял заглянуть в будущее, но сам определял, какой именно отрывок из будущего должен видеть тот, кто воспользуется предметом, наделённым возможностью предсказывания.       Грейнджер интересовал единственный вопрос: в чьих руках окажется победа. Единственное, что её интересует, – эпизод, в котором она надеется увидеть момент свержения власти Тёмного Лорда.       Орден победит, она верит в это. По крайней мере, хочет верить. Иначе всё, что происходит в её жизни, – напрасно.       Когда слышится звук открытия двери, Гермионе кажется, что в комнату вернулась Либерта, но как только её взгляд поднимается, она осознаёт всю неверность своего предположения.       Карие глаза уже по умолчанию пропитаны высокомерием, полностью отражающим отвращение их владелицы по отношению к той, что находится в одной комнате с ней.       Грейнджер крепче сжимает в ладони три маленьких камушка и смотрит на вошедшую хозяйку поместья, пытаясь выглядеть спокойной.       — Встань со своего места, грязнокровка, когда я вхожу в комнату.       Взгляд девушки скользит к прикрытой книге, откуда виднеется несколько кусочков разломанного артефакта. Если Астория подойдёт ближе, то обязательно увидит их.       Она делает то, что ей было сказано, но, приподнявшись, заводит руку чуть за спину, пытаясь ненавязчиво спрятать содержимое ладони.       Когда девушка делает два больших шага вперёд, Гермиона выходит из-за стола и становится сбоку.       Они слишком похожи. До пугающего похожи. Глаза Астории ровно того же тёмно-карего оттенка, что и у Гермионы, каштановые локоны рассыпаются по открытым острым ключицам и плечам, даже платья, в которые одеты обе девушки, одного фасона.       Астория стоит со вздёрнутым подбородком, сложив руки на груди. Изучающий взгляд её глаз прикован к лицу Гермионы, губы кривятся от явного, нескрываемого отвращения.       — Так значит ты, грязнокровка, теперь уже носишь мою одежду? — спокойно произносит Астория, присаживаясь на кресло перед столом.       Она долго бродила изучающим взглядом по телу девушки.       — А ты предпочла бы, чтобы я ходила голой? — невозмутимо отзывается Грейнджер, после чего сразу же замечает на лице девушки явное отвращение.       — Я предпочла бы, чтобы ты, носила ту же одежду, что надета на наших домовиках, ведь по своему статусу ты не выше их, — на её лбу образуется глубокая морщина. — Сначала ты носишь мою одежду, а потом, в один прекрасный день, ляжешь в одну постель с моим мужем?       Гермиона чувствует, как её дыхание перехватывает после услышанных слов. Голова начинает кружиться, а лёгкие внезапно ощущают острый недостаток кислорода.       Брови Астории быстро ползут вверх, губы подрагивают, но она не успевает выразить ни удивления, ни злости, ни ненависти от вида выражения лица пленницы, что в один миг наполнилось ужасом.       — Это платье, как и всё остальное, что надето на мне, я надела только по причине того, что меня заставили сделать это, — голосовые связки дрожат, а в горле образовывается ком гигантских размеров. — Единственное, чего я хочу, – попасть домой.       — Но домой, — попыталась театрально повторить слово пленницы Астория, — ты не попадёшь, — её губы ползут наверх. — Присутствие грязи подобной тебе – унизительно для нас, но ничего, — ухмылка ломает её голос, — Драко обещал, что совсем скоро избавит нас от тебя.       Гермиона поджимает губы в тонкую линию. Презрение во взгляде, голосе и поведении Астории и вправду заставляет её ладони сжиматься в кулаки от злости, но она молчит. Очевидно, Астория ждёт того, что получит хотя бы словесный отпор, но для Гермионы этот шаг оказался бы неосмотрительным и крайне глупым. В данный момент, при данных обстоятельствах, рационально будет промолчать, ведь в этом доме нет её союзников, по крайней мере, среди людей.       — Но будь моя воля, ты бы и близко не подошла к моему дому, а уж тем более не запачкала бы здесь всё своими грязными руками, и да… — она широко улыбается, — платье можешь себе оставить, после тебя его можно разве что только сжечь.       Гермиона отводит взгляд, будто бы это может поспособствовать тому, чтобы раздражение не взяло верх над её чувствами.       Она убивала и за меньшее.       Астория смотрит на неё с нескрываемой ненавистью, и даже венка на её лбу заметно выделяется и пульсирует от напряжения.       Неужели это ревность?       Можно подумать, виновницей всего происходящего является сама Гермиона. Словно она хотела всего этого. Обвинения в её сторону абсолютно беспочвенны, ведь всё чего желает она – вернуться домой, забыть обо всём, что происходило здесь.       Малфой и его жена со своей влюблённостью в него абсолютно ей безразличны и уж точно не вызывают каких-то острых чувств.       Говорят, что человек за свою жизнь влюбляется только один раз, а уже потом ищет человека, похожего на его первую любовь.       Гермиона понимает, что с легкостью бы поспорила с тем, кто придумал подобное. Саму её никогда не привлекали блондины, и Энтони оказался для неё первым. Малфой женился на Астории, которая в свою очередь ни на йоту не была похожа на Паркинсон. Прогадал. И речь шла не только о внешности, но и о внутренних качествах обеих девушек.       Особой любви к Пэнси Гермиона не питала никогда, но она не могла не отдать должное – истерическими наклонностями слизеринка никогда не славилась.

***

      Плотный запах варящегося зелья заполняет помещение ванной комнаты. Гермиона склоняется над котлом, добавляя в него мелкодроблёный компонент из таволги, после чего содержимое котла приобретает нежно-молочный оттенок.       Для конечного шага в приготовлении зелья потребуется магия. Палочку следует добыть как можно раньше, ведь если передержать зелье, придётся начинать его приготовление с самого начала.       Либерта вскользь упоминала о том, что миссис Малфой ложится спать ещё до возвращения своего мужа, следовательно, есть вероятность, что она ложится рано – ещё задолго до наступления полуночи. Если выждать нужный момент и попытаться проникнуть в комнату Астории в то время, когда она уже спит, а Малфой ещё не вернулся, успеть добежать до комнаты, применить магию для изготовления зелья, починки артефакта и вернуть всё на место, получится совершить всё задуманное.       Риск того, что она будет схвачена слишком велик, но попытаться стоит.       — Принесла? — спрашивает девушка, даже не поворачиваясь к двери, когда слышит негромкие шажки по направлению к себе.       Ответа не следует.       — Либерта? — произносит девушка, а после разворачивается и замирает на месте.       К ней движется пёс. Его зелёные глаза, что за время её пребывания в поместье, напугали её дважды, поблескивают в вечернем свете.       Девушка чувствует, как во рту пересыхает, а в горле начинает скрести от каждого шажка добермана, подкрадываясь медленно, словно хищник к своей жертве, движущегося к ней. Его мускулистое тело напряжено, и это заставляет её чувствовать ещё большую опасность. Кажется, ещё шаг, и он нападёт на неё.       — Мерлин… — с её губ слетает тихий шёпот. — Стой…       Она не встаёт с коленей, но пытается чуть сдвинуться в сторону, ближе к небольшому ножу, что лежит всего в нескольких шагах, ближе к раковине, но едва она совершает телодвижение, доберман замирает, хмурится, издавая различимый рык.       Единственное, что ей остаётся, – неподвижно сидеть на полу, возле котла с варящимся зельем, в то время пока пёс медленно движется к ней.       Она прикрывает глаза, когда он подходит слишком близко. Из его ноздрей вырывается горячее дыхание, а короткий скулёж разрезает воздух комнаты.       Девушка распахивает веки лишь тогда, когда чувствует, как что-то тёплое касается её коленей. Пёс лёг перед ней, прислонившись подбородком к её ногам.       Она долго не решается, но, не видя в глазах добермана враждебности, всё же аккуратно касается ладонью его головы. Её пальцы мягко скользят по гладкой, тёмной шерсти. Движения становятся чуть увереннее, когда он вытягивает шею навстречу к её прикосновению и прикрывает глаза, издавая тихое урчание.       В голове мелькает мысль, заставляющая её сдерживать улыбку. Всё происходящее здесь напоминает ей ситуацию, произошедшую между ней и Малфоем всего несколько дней назад.       Ей казалось, что Малфой, как человек, окажется намного хуже. В последнее время она часто ловила себя на мысли, что он не видится ей больше тем пугающим монстром, коим казался ранее.       А утром она едва ли не ужаснулась от того, что он вполне смахивает на адекватного человека, и, возможно, не настолько злого, каким казался ей ранее.       Может, она и не ошибалась, и он не был тем монстром, каким ей хотелось о нём думать. Он вполне адекватный и даже…       — Ой-ой-ой-ой! — раздаётся громкий голос эльфийки, входящей в ванную комнату. — Девильна!       Доберман распахивает глаза и резко поворачивает голову в сторону домовика.       Либерта видит в этом жесте предупреждение, поэтому резко замолкает и движется медленнее.       — Это… — неуверенно произносит Гермиона, — она девочка? Вот уж и вправду дьяволица.       — Она жуткая собственница, — с улыбкой произносит Либерта. — А ещё Деви никогда и никого постороннего к себе и близко не подпускает, а уж тем более не даёт к себе прикасаться.       — Видимо, она спутала меня с Асторией.       Ничего удивительного.       Положив тару с измельчённым шалфеем на пол, эльф аккуратно утягивает с коленей девушки добермана, который лишь со второй попытки поднимает голову. Девильна нехотя поднимается на лапы и подчиняется.       — Я отведу её на первый этаж, чтобы Деви не отвлекала мисс от приготовления эликсира счастья, ведь он и вправду ей нужен, — мягко произносит эльфийка. — И если у мисс останется хотя бы чуть-чуть эликсира, не может ли она дать самую малость Либерте, если не жалко?       — Разве же можно пожалеть что-то для своего друга? — голос Гермионы отдаётся ровным тоном.       Эльф замирает, так и оставив ладонь на шерсти добермана. Её и без того огромные голубые глаза становятся по своим размерам больше раза в два, а нелепый колпак спадает с головы на пол.       — Мисс имеет ввиду… — пищит она. — Мисс назвала Либерту своим…       — Другом, — договаривает девушка, озаряя лицо тёплой улыбкой. — Я считаю тебя своим другом.       — Мисс… — с восторгом лепечет Либерта и хватается обеими руками за руку Гермионы, которая надевает на её голову упавший колпак. — Мисс считает Либерту своим другом!       Гермиона не может сдержать улыбку, когда заключает до сих пор с восторгом пищащего домовика в свои объятия.       — Мисс! — почти кричит она, придерживая на голове колпак. — Дайте Либерте несколько часов, и к утру она приготовит для своей подруги огромный торт!       Деви громко стучит зубами, когда эльф издаёт очередной восторженный писк, и только после этого домовик всё же решает наконец увести её.       Едва Либерта выходит из комнаты, Гермиона бросается к дверям. Из-за щёлочки дверей, оставленной приоткрытой, она наблюдает за тем, как радостный домовик почти вприпрыжку ступает по коридору, ведя за собой добермана, неустанно повторяя о том, что «Мисс Грейнджер считает Либерту своим другом».       Когда они обе скрываются за поворотом, девушка тихо выскальзывает из своей комнаты и идёт по коридору.       Если Астория уже приняла зелье, изготовленное её прислугой, скорее всего, она уже спит, а соответственно Гермиона вполне могла полагать, что может успеть воспользоваться её палочкой ещё до прихода её мужа.       По маршруту, который она уже успела выучить за всё время своего пребывания здесь, Гермиона спешно направляется к западному крылу, стараясь издавать как можно меньше шума, чтобы не бросаться в глаза.       На её пути попадались служанки, которые не обращали на неё особого внимания, но едва девушка перемещается из восточного крыла к западному, ни одна из девушек больше не виднеется в коридорах или из приоткрытых дверей гостиных комнат.       Изредка здесь можно встретить лишь эльфов, которые молча выполняют свою работу, не оглядываясь, будучи сосредоточенными на том, чем занимаются.       — О, так она же в точности похожа на другую шатенку, Эдвард, взгляни на неё! — шёпот картин отчётливо слышен Грейнджер, но она не уверена в том, что они пытаются скрыть свои разговоры.       — Дорогая, мы говорим об одном и том же человеке, — уверяет женщину с картины мужчина сжимающий трость в руках.       — Нет же, дорогой, взгляни на неё, эта чуть ниже той и у неё другие черты лица.       Гермиона закусывает внутреннюю сторону щеки. Сравнение её с Асторией на каком-то инстинктивном уровне вызывает в ней раздражение.       — Да они же одинаковые! — произносит мужчина.       — Потомки нашего рода не будут похожи на своих предков! — произносит женщина. — Что та, что эта шатенки, какой кошмар!       — Нет! — резко отвечает Гермиона. — Мы не одинаковые! Я никак не отношусь к Малфою! Никаких детей у него от меня не будет!       — Ах! — удивляется женщина. — Как же это по-хамски начать разговор со взрослыми людьми и даже не поздороваться! Малфои обречены на невоспитанное потомство, не обученное даже самым базовым манерам!       Девушка ничего не произносит, двигаясь дальше. Отвечать было бы бессмысленно.       Она заворачивает по коридору и ускоряет шаг, двигаясь в сторону знакомой двери.       Спальня Малфоев.       Никаких звуков не слышно. Скорее всего Астория уже спала. Когда Грейнджер была здесь в прошлый раз, она обратила внимание на то, что пол здесь, хотя как и во всём поместье, не скрипел, а значит, передвижение будет не столь рискованным.       Она аккуратно прикасается к ручке двери, медленно поворачивает её и, применив всю свою осторожность, ювелирно приоткрывает её, чтобы не создать ненужного шума.       Едва она делает это, до её слуха доносится голос хозяйки поместья, сидящей у зеркала, расчёсывая свои кудри.       — И если ты хочешь знать, мадам Виктория была этому несказанно удивлена! — с жаром произносит она.       Раздосадовано вздохнув, Грейнджер уже хочет прикрыть дверь, пока в поле её зрения не оказывается Малфой. Его пальцы пробегаются по пуговицам кителя формы, расстёгивая его, а после стягивая его с плеч, обнажая торс.       Гермиона всего на пару секунд задерживает взгляд на его теле, отмечая его подтянутость, и небольшой, но хорошо заметный шрам, рассекающий участок кожи в области груди, а после, когда верх формы откидывается к спинке стула, внимание девушки переключается к Астории, что моментально поворачивает голову в сторону своего мужа и приподнимается со своего кресла.       Карие глаза гриффиндорки вновь переключаются на Малфоя. Он внимательно изучает содержимое какого-то свитка, не замечая того, как его жена медленно подходит к нему. Она останавливается напротив и молчит ещё несколько секунд.       Взгляд Гермионы мечется от Малфоя, сидящего на постели, к Астории, смотрящей на него.       — Но для меня имеешь значение лишь ты, — мягко произносит шатенка.       Грейнджер чувствует, как вспыхивают её щёки, когда, приблизившись, Астория отнимает из рук мужа пергамент бумаги и отбрасывает его куда-то в сторону. Она взбирается на его колени, и аккуратным движением руки поворачивает его лицо к себе, замечая, что Драко всё ещё смотрел в ту сторону, куда был отброшен бумажный лист.       Её ладони аккуратно обхватывают его лицо, взгляд наполняется теплотой и нежностью. Гермиона только сейчас понимает, что никогда в своей жизни не видела на лице Астории той любви, что отображается на нём сейчас. Это кажется слишком непривычным и таким противоестественным. Астория Малфой – вечно высокомерная бывшая слизеринка, презирающая всё, что только можно, способна на какие-то тёплые чувства.       — Я скучала, — слова звучат полушёпотом. — Каждый день и каждую ночь во Франции я думала о тебе.       Лёгким движением она проводит языком по губам, смачивая их слюной, а после приближает своё лицо вплотную к лицу Малфоя. Она оставляет короткие поцелуи сначала на уголках его губ, быстро перемещаясь к центру, пока ладони аккуратно скользят к его волосам.       Гермиона резко отходит от двери на несколько шагов, когда видит, как ладонь Драко скользит по талии жены.       Чёрт…       Зачем она вообще здесь стояла?       Она почти бежит по коридору, уносясь прочь от спальни. Ей не стоило так долго стоять там, она должна была уйти ещё в ту секунду, когда поняла, что Астория не ложилась спать. Грудную клетку разрывает от мысли, что она видела то, чего видеть не должна была. Так оно и было. Ей не хотелось бы когда-либо видеть всё это. Это было слишком неправильно. С каких пор она вообще так бесстыдно подглядывала за кем-то?       Её сердцебиение громко отдаётся в районе висков, туманя сознание.       Преодолевая очередной поворот, она понимает, что всё это время бежала не разбирая дороги слишком поздно – когда оказывается на распутье развилки двух коридоров.       Плевать.       В любом случае, дорога приведёт её в какую-нибудь часть поместья. Она сворачивает налево, продолжает бежать по коридору, спускается по лестнице вниз, поворачивает направо и вновь оказывается в очередном коридоре.       — Осторожнее! — громко выпаливает служанка, когда девушка задевает её плечом.       Она выбегает в какой-то огромный зал, наполненный искусственным светом, осматривается по сторонам и, приложив ладонь к груди, пытается отдышаться.       Её кроет от мысли о том, что всё здесь такое же искусственное, как и свет в этом зале.       Резко обернувшись, она вновь решается бежать, пока внезапно перед её лицом не возникает тёмная ткань одежды чьей-то фигуры, в которую она ударяется.       — Детка? — слышится мужской голос, и Гермиона запрокидывает голову, чтобы понять, в кого её угораздило наскочить. — О… — коротко издаёт Теодор Нотт, встречаясь со взглядом карих глаз. — Грейнджер?       Девушка быстро отступает на пару шагов назад, всё ещё не отрывая взгляда от бывшего однокурсника. Он стал выше, намного выше её так точно. Волосы тёмные, кудрявые, черты лица острые, а взгляд источающий ледяную опасность.       — Потерялась? — его губы кривятся в лёгкой улыбке, и Гермиона видит, как он размышляет о чём-то своём.       Он знает. Она уверена. Это его голос она слышала при разговоре с Малфоем. От него исходит опасность.       Она долго изучает выражение его лица, сквозящее абсолютным непониманием происходящего на данный момент. Что именно его может смущать?       — Что ты здесь делаешь, Грейнджер?       Он делает небольшой шаг к ней, но замирает, когда она отрывисто выпаливает короткое: «Нет!».       Он не её друг и не союзник, и она чётко понимает это. Он пришёл к Малфою, и несмотря на прошлое обучение на одном курсе, угрозу для неё представляют они оба.       Развернувшись, она, словно сошедшая с ума, продолжает бежать прочь. Теперь уже от Теодора.       Она забегает в одну из гостевых комнат и быстро прячется за одним из кожаных кресел.       Следом за ней в комнату поспевает Нотт. Он оглядывается по сторонам и проходит в другую дверь, думая, что она побежала туда.       Спешно выбежав из комнаты, Грейнджер продолжает своё брожение по неизведанному крылу поместья медленным шагом. Она пытается привести в порядок мысли, понимая, что слишком бурно отреагировала на произошедшее.       Она уверена, ей совершенно точно плевать на обоих Малфоев. Ей плевать, чем они занимаются, тем более, что они женаты. Скорее всего, такая странная реакция была обусловлена тем, что она просто-напросто не ожидала всего этого, ведь никогда не задумывалась.       Она была крайне удивлена тем, что в голосе Астории может звучать ласка, а глаза могут быть наполнены теплотой и нежностью. Больше всего ей неприятна сама только мысль о том, что она хоть и не так долго, но подглядывала за ними. Этот момент был слишком интимным, и она в него не вписывалась никоим образом и не должна была присутствовать.       Она останавливается у высокого окна, обнимая себя за плечи и смотрит на горизонт, изучая вечернее небо.       Больше всего на свете ей хотелось бы оказаться дома.       Она долго стоит, смотря на небо, видя, как солнце полностью скрывается за горизонтом. Её мысли больше не обращены к тому, что произошло не более часа назад. Теперь она вспоминает то, насколько обрадовалась Либерта в тот момент, когда она назвала её своей подругой.       В момент, когда это было произнесено, Гермиона была абсолютно искренней.       Скорее всего, это напомнило эльфийке о Паркинсон, которую она считала своей подругой. Очевидно, она всё ещё скучает по ней, даже несмотря на то, что со времени её гибели прошло немало времени. Либерта верила в то, что и её хозяин всё ещё помнил о своей возлюбленной, но та картина, что предстала сегодня перед девушкой лишь укоренила её мысли о том, что это всё было далеко не так.       Да, Гермиону это никак не касалось и не должно было касаться, но почему-то она не могла перестать думать обо всём этом, словно сам факт того, что Малфой женился на Астории, стал его предательством по отношению к Пэнси.       Она отходит от окна, потирая руки, понимая, что здесь слишком холодно. Само по себе западное крыло источало лишь холод, поэтому пребывание в восточном крыле было для Гермионы намного предпочтительнее.       Покинув гостиную, она пересекает ещё одну комнату и замирает у приоткрытой двери, слыша доносящиеся голоса.       Она может поклясться, что не хочет подслушивать в точности также, как более часа назад, но голос Астории привлекает её внимание, а дверь сама оставлена приоткрытой. Всё, что ей остаётся, – шагнуть ближе.       — Тори, я хотел у тебя ещё кое о чём спросить… — его голос звучит неуверенно.       — Ты не понимаешь, — доносится шёпот Астории. — Клянусь, мне будет достаточно этого. Я забуду. Не вспомню никогда, буду делать вид, что всё в порядке, даже если это продолжится. Только не безразличие, оно невыносимо…       Она стоит вплотную к Нотту, смотрит на него с какой-то надеждой в своих раскрасневшихся глазах.       — Ты не безразлична мне, Тори, — шепчет Нотт.       — Тео… помоги мне не вспоминать о… — шепчет она, прежде чем самой вцепиться в его губы в жарком поцелуе.       Руки Теодора спешно стягивают с её плеч материю платья. Девушка издаёт громкий стон в его губы, когда он добирается до её груди.       Медленно переступая, но не отрываясь друг от друга, они перемещаются к дивану.       Гермиона закусывает внутреннюю сторону щеки и прикрывает дверь. Астория спит с Теодором, потому что хочет забыть что-то. О чём шла речь? О Малфое? Очевидно. Речь шла о каком-нибудь разговоре, произошедшем между ними, или дело заключалось непосредственно в физическом контакте?       Если дело было в физическом контакте, тогда почему Астория хотела забыть о нём? Она не любила Малфоя или же ей не нравился сам процесс? Должно быть, он был совершенно ужасен в этом плане, раз уже спустя пару часов она шла к его другу.       Как бы на это отреагировал Драко? На то, что его жена изменяет ему с его другом? Должно быть, он был бы в ярости.

***

      Грейнджер никак не может сосредоточиться на чтении. Её мысли находятся далеко отсюда, и даже не там, где находятся её друзья. Она просто не была готова ко всему тому, что произошло только за сегодняшний день и вечер.       Слава небесам, наконец наступила ночь, и утром она будет относиться ко всему этому намного проще.       Откровенно говоря, её это вообще никак не касалось. Ей не хотелось становиться свидетельницей всего произошедшего.       Спросить о происходящем у Либерты, чтобы иметь больше информации или же молча наблюдать за происходящем?       Что если эльфийке не известны все детали, и она расскажет обо всём своему хозяину? Что будет с Асторией и Теодором? Отразится ли всё это на самой Гермионе?       Но если разузнать больше, она сможет найти слабости Малфоев. Слабость Астории к Нотту ей уже известна.       Дилемма.       Она подумает об этом утром, когда взойдёт солнце. Сейчас она смотрит в окно, отмечая насколько огромной оказывается луна.

«Все тихо – полная луна

Блестит меж ветел над прудом,

И возле берега волна

С холодным резвится лучом.»

      Девушка по памяти выводит пером несколько строк, самостоятельно заученных ещё много лет назад, в школьные годы, во времена летних каникул.       Она замирает, когда чувствует какой-то слабый сладкий аромат.       Всё дело в чернилах.       Она захлопывает разбросанные на столе книги, закатывает лист пергамента, но не решается встать со своего места, когда видит, что на пороге её комнаты возникает Малфой.       Следов крови на нём не имеется, поэтому его появление ей априори кажется совершенно неправильным.       Она пробегается беглым взглядом по нему – всего лишь мятая рубашка, расстёгнутая на верхние пуговицы, потрёпанный вид и заметный блеск в его глазах.       Он пьян. Очевидно, сильно.       То, что он вообще в её комнате не приводит её в восторг, но раз уж он совершенно не трезв… у неё есть шанс воспользоваться его палочкой.       Если она его убьёт, снимутся ли чары? Насколько ей известно, скорее всего, нет. Само зачарованное поместье не выпустит её – это, во-первых. А, во-вторых, она не сможет открыто причинить вред его хозяевам. Это замкнутый круг.       Ей следует дождаться того момента, когда он заснёт, и тогда уже воспользоваться палочкой для изготовления зелья и починки артефакта.       — Малфой? — максимально дружелюбным тоном спрашивает она.       Он делает несколько длинных шагов по направлению к ней и садится на кресло напротив. Совсем также, как это делала Астория парой дней назад.       — Тоже не спится, грязнокровка? — спрашивает он, и его голос оказывается намного ровнее, нежели она могла предположить.       Не зная, чем следует себя занять, Гермиона разворачивает свиток и замирает от неожиданности, когда буквы стихотворения, воссозданные чернилами со сладким ароматом, начинают плыть, образуя иллюстрацию написанного, которая движется прямо на бумаге.       Она издаёт восторженный вздох, и из горла Драко вырывается громкий низкий смех.       Она смущается своего несдержанного восторга и вгоняет ногти во внутреннюю сторону своих ладоней.       Всё дело в чернилах.       — Здесь для письма используются чернила с каким-то сладким ароматом, — с чуть заметной улыбкой на губах произносит она. — Это интересно.       Рот Малфоя приоткрывается, обнажая ряд зубов. Он опирается подбородком на руку и смотрит на неё.       Она сглатывает, считая этот взгляд чересчур проницательным. Если бы она не владела искусством управления своим сознанием, то решила бы и скорее всего даже была бы уверенна, что в эту самую секунду он роется в её голове, выуживая нужную для него информацию.       — Портреты в твоём доме такие… болтливые… — произносит она, и только через секунду начинает мысленно молить небеса о том, чтобы он не услышал произнесённого, ведь иначе станет очевидно о её нахождении в западном крыле.       Улыбка на его лице становится шире, и это пугает её по-настоящему. Чтобы он улыбался вообще… а уж тем более улыбался ей?       — Портреты, говоришь? — ухмыляется он, на долю секунды о чём-то задумывается и ближе склоняется к ней. В его глазах виднеется блеск азарта. — Давай их снимем и перенесём в соседний кабинет на третьем этаже?       Она отодвигается назад, и он разражается громким смехом, замечая пугливость на её лице.       Она быстро прочищает горло и сжимает ладони в кулаки.       Зря он пришёл к ней.       — Не ожидала тебя увидеть настолько поздно, — проговаривает она, неосознанно убирая за ухо прядь волос. — И вообще то, что я нахожусь здесь для Ордена…       Он громко усмехается, и она ёжится сильнее, чувствуя, как в нос ударяет запах огневиски.       — Расслабься, Грейнджер. Считай, я выпросил для тебя отпуск.       — Раз ты говоришь «отпуск» – это значит, что вскоре я вернусь домой, правда? — с надеждой спрашивает она.       Он пожимает плечами, и она с досадой тихо выдыхает. Неужели она ожидала положительный ответ?       Когда он кивает ей в сторону кровати, она уже не реагирует так остро, как это было ранее, и, поднявшись со своего места, послушно идёт туда, куда ей было указано.       Она садится, поправляет ткань пеньюара за секунду до того, как светлая макушка оказывается на её коленях.       Видел бы её кто-нибудь из Ордена…       На этот раз Малфой молча ложится, сразу прикрывает глаза и не открывает их на протяжении нескольких минут, которые девушка отсчитывает, ориентируясь на настенные часы.       Дыхание ровное. Мышцы его лица и тела расслаблены.       Гермиона чуть наклоняется вперёд, чтобы аккуратно попробовать подцепить кончиками пальцев палочку, прикреплённую к поясу, но внезапно глаза Малфоя распахиваются, смотрят прямо в её, отчего по телу девушки пробегаются мурашки. Обычно Малфой смотрел на неё по-другому, не всматривался настолько, насколько это происходило сейчас. Его ладонь быстро скользит по её шее, останавливается на затылке, сжимает волосы и притягивает лицо к себе.       Вошедшая в продолжительный ступор девушка не сразу осознаёт, что их губы мягко соприкасаются, а сразу после этого язык Пожирателя скользит в её рот.       Она чувствует на языке вкус алкоголя, чувствует тепло, но не может отстраниться или хотя бы пошевелиться. Её тело сковывает неожиданность и непонимание.       — Карамелька… — едва может разобрать произнесённое его хриплым голосом она, когда их губы наконец отстраняются, а после он переворачивается на кровати, толкая её лечь на спину.       Их взгляды встречаются. Она чувствует, как где-то внизу живота начинает ноюще тянуть, отчего ей хочется взвыть.       — Что? — её выдаёт дрожащий от страха голос, когда он нависает сверху и дёргает за ткань одежды, отрывая лямку и приоткрывая участок груди.       Его грудная клетка явно приподнимается при каждом вздохе. Он тяжело дышит, смотрит на неё расширенными зрачками, в то время пока она пытается прикрыться.       — Нет… — её голос надламывается, — пожалуйста, нет…       Она знала, что так и случится. Ещё с самого первого дня, поняла это в самую первую минуту.       Из её горла вырывается очередной тихий всхлип, а по щекам начинают стекать горячие слезинки.       Она… плачет перед ним? Клялась, что убьёт, если он хотя бы помыслит о подобном, что даст отпор, но в итоге ничего не может сделать кроме того, как начать рыдать?       Горло сдавливает напряжение, перед глазами начинает мутнеть.       Она замечает насколько сильно сужаются глаза Малфоя. Настолько сильно, что кажется даже неестественным.       — Ненавижу сладкое.