Военный трофей Драко Малфоя

      Грейнджер неотрывно пялится в потолок уже на протяжении, кажется, не меньше нескольких мучительных часов.        Это её первое утро в штабе после долгого отсутствия. Она не может не признаться себе, что ожидала чего-то иного. Не объяснить почему, но она ждала чего-то… и не получила этого. Возможно, она просто отвыкла от этих стен, и теперь они кажутся ей чужими.       Она не может перестать думать о сне, и о Малфое, посетившем её ночью в этом самом сне. Даже здесь он никак не может от неё отвязаться.        По крайней мере, в этом кошмаре есть и что-то положительное, а именно – отсутствие в нём одной из самых неприятных для девушки представительниц фамилии Малфой, в нём хотя бы не было чёртовой Астории.        Совсем скоро эти сны перестанут тревожить её, ведь время должно стереть воспоминания о Малфое. В противном случае они сведут её с ума, потому что одна лишь мысль о том, что ей пришлось жить в его доме несколько недель, кажется унизительной и в корне противоестественной.        Сейчас ей нужно сосредоточиться на главном — приложить все силы, чтобы оправдаться перед Орденом и вернуть его доверие. Он стал для неё частью того, ради чего она на протяжении многих лет находила в себе силы жить. Вторым смыслом была семья.       Она давит в себе измученный стон, когда вспоминает произошедшее в мэноре между ней и Малфоем всего чуть больше суток назад. Её начинает тошнить от самой себя, ведь она едва не позволила себя поцеловать.        На то, чем обусловлено странное поведение Малфоя, ей почти плевать: влечение, которое он испытывает к той, кто ниже его по статусу крови, — его личная проблема. А вот то, что она едва не позволила себе проявить хоть какие-то чувства к нему, пожирает изнутри, заставляет внутренне завыть от разочарования в самой себе.       Единственное, что заставило её опомниться, — это чувства Энтони. Лишь осознание того, насколько сильно он любит её и скучает, отрезвило в тот момент, не позволив окончательно отдаться безумию.       А что дело до Малфоя… очевидно, его может привлекать всё, что движется и дышит, раз он снизошёл с небес до маглорождённой.        Голдстейн лениво потягивается на своей постели, поворачивает голову в её сторону. Она боковым зрением видит, как его сонное лицо искажается улыбкой, но девушка не поворачивается к нему и решается посмотреть на него только тогда, когда он, приподнявшись со своего места, коротко целует её в щёку.        — Милая, ты что не сомкнула глаз? — спрашивает он, нависая сверху, сверля карие глаза взглядом своих голубых.        Она коротко смотрит на его светлые волосы, закусывает внутреннюю сторону щеки в задумчивости. Её мысли в очередной раз совершенно случайным образом сворачивают не в том направлении.        — Мне приснился один сон, я проснулась и не смогла больше уснуть, — заставляет себя выдавить она, стараясь отвести взгляд в сторону.        — Дай-ка угадаю, — загадочно начинает Голдстейн. — Тебе ночью снилось то, что произошло между нами перед сном, я прав?        — Нет, — честно отвечает она. — Мне снился Малфой, и я не знаю почему, но это произошло уже не в первый раз.        Голубые радужки блондина мрачнеют, он чуть отстраняется, натягивая на лицо холодное выражение.        — Он же спал с тобой? — тон его голоса отстранённый. Серый. Пустой.        Бледное лицо Энтони становится почти что белым. Очевидно, он уже думал об этом и не один раз. Возможно, он целыми днями прокручивал в голове этот вопрос, предполагал, представлял, что именно происходило в тот момент, когда она была вдали от него.       Грейнджер садится, поправляя простыню на груди. Внутри тяжёлое чувство вины за всё, что произошло, и за то, что могло бы случиться. Она винит себя даже за потускневший взгляд Энтони, за кошмарные мысли, терзающие его голову.       Это она виновата.        — Если ты имеешь ввиду, спал ли он со мной в одной постели, то… — её ладонь скользит вниз по лицу. — Мерлин, это может странно и неправдоподобно прозвучать… я хотела поговорить с тобой обо всём этом, мне нужно высказаться.        Он выглядит полностью разбитым, хотя и пытается спрятать это за неуклюжей маской.       — Нет, давай не будем об этом, хорошо? Мне будет неприятно это слушать, ты должна меня понять, — он вновь тянется к ней, но она чуть отстраняется, не позволяя себя поцеловать.        Ей это нужно. Нужно высказаться. Она готова молить о том, чтобы быть услышанной им. Никому из Ордена она не сможет рассказать о том, как Малфой спал с ней в одной постели, как странно он себя вёл, о том, что иногда он выдавал в пьяном бреду. Просто потому, что Орден её никогда не поймёт. Если она проявит неосторожность упомянуть о том, что мало того, что находилась в одном помещении в столь соблазнительной близости к врагу и не убила его, а тем более спала в его постели, то ей никогда не отмыться от ужасного клейма, которым её обязательно наградят.       После вчерашнего слушания она уверена: представители высшего руководства даже не попытаются завуалировать свои слова — они скажут прямо, что она должна была выбрать смерть вместо подобного бесчестия.       — Мне хотелось хоть кому-то рассказать о том, что произошло, но Гарри сам не свой, хоть и пытается держать лицо, а Орден… — она тяжело сглатывает. — Когда я вчера вернулась, я думала… думала, что реакция людей будет другой, но на собрании…       — Детка, — шепчет он, прикладывая к губам девушки указательный палец. — Ты расскажешь обо всём потом, а сейчас я хочу слышать только твои стоны и моё имя, которое ты будешь выкрикивать, ведь ты моя.        — Но мне нужно выговориться, — почти с отчаянием произносит она. — Пожалуйста…       Он не слушает. Энтони толкает её лечь обратно, наваливаясь весом своего тела, прижимая её к матрасу. Его пальцы ловко сжимаются на белоснежной ткани и срывают простынь с обнажённого тела девушки, чтобы отбросить её на пол.        Гермиона прикрывает веки и судорожно вздыхает в его губы, когда он целует её, начиная почти судорожно водить руками по её телу.        Из него вновь вырывается шёпот, восклицающий о любви к ней и об ужасной тоске, которую он испытывал во время её отсутствия. Грейнджер не может не признать, что это заставляет и вправду её забыться на время.        Она чуть выгибается в спине и начинает судорожно дышать в разомкнутые губы Голлдстейна, когда его пальцы резко проникают внутрь неё. Его горячий стон щекочет её нёбо, затем он вновь вонзается в неё ещё резче.        — Громче, детка, я знаю, тебе нравится, — хрипло проговаривает он.        — Подожди-подожди, — она внезапно пытается отстраниться. — Мне что-то колет в спину, что-то металлическое.        — Не обращай внимания, — произносит он прямо ей в губы, но она слабо отталкивает его от себя.        Глаза Голдстейна округляются, когда девушка достаёт из-под лопаток чёртову находку, стирающую с её лица ту слабую улыбку, что была на нём ещё совсем недавно.        Она видит, как его взгляд мечется из стороны в сторону. Слышит, как его дыхание сбивается, а лицо и уши становятся багрово-красным. На его лбу виднеется пот, быстро стекающий к щекам.        — Это же не моё, Энтони… — только несколько секунд спустя наконец выдавливает её охрипший голос. — Я не ношу красное.        Ей кажется, что мир в одночасье рухнул, потерял все краски, стал могильно–серым. По ощущениям, она умерла, а та телесная оболочка, лишившаяся души, бесцельно сверлит взглядом блондина, выглядящего ошарашенным не в меньшей степени, чем она сама.       Нет…       Этот бред не может быть правдой. Это какая-то ужаснейшая шутка. Должно быть, она просто не заметила, как стремительно пролетело время, и уже наступил апрель.       Голдстейн неотрывно смотрит на неё ещё какое-то время, наблюдая за тем, как в уголках глаз девушки скапливаются слёзы, уже начинающие застилать её карие глаза.        Почему он молчит?       Какого чёрта он не улыбается с глупым: «С первым апреля!»       Это что очередной её ночной кошмар? Сон, от которого надо пробудиться?       — Детка… — шепчет он, крепко обхватывая её дрожащие плечи. — Я не знаю, откуда… ты уверена, что это не твоё? Я помню, что…        Ей кажется, что его слова растворяются в какой-то невидимой пелене, которая к тому же поглощает разумную часть её самой.       Почему она не может выдавить из себя ни слова?       Словно обжёгшись пламенем костра, она вырывается из его хватки и обхватывает себя руками. Ладони скользят по плечам — попытка унять дрожь, заставить себя успокоиться.       Её по-настоящему выводит из себя его очередная попытка прикоснуться к ней.       — По-твоему, я сошла с ума? — неожиданно выпаливает она, с силой отталкивая его от себя, что он едва не падает с кровати, лишь в последний момент успевая ухватиться за одеяло.        — Прости-прости-прости меня, Гермиона, пожалуйста, прости… я люблю тебя…        — Это же шутка, верно? Почему ты так долго держишься? Я поверила. Всё. Можешь радоваться – ты выиграл! А теперь скажи мне, что пошутил!       — Я люблю тебя…       Принятие реальности беспощадно рушится на неё, не оставляя место слабой надежде, что теплилась в её душе вплоть до последнего чёртова признания в любви.       Когда и где она успела согрешить настолько, что небеса столь резко перестали ей благоволить, обрушив на плечи все возможные тяготы?       Разве же она была настолько плохим человеком, что заслужила подобное? Заслужила каждое страдание, каждую слезу, каждый кошмар в своей жизни?       — Уходи, — холодно произносит она, чувствуя, как сильно щиплет глаза. — Я не хочу тебя больше видеть.        — Нет, Гермиона, пожалуйста, ты должна меня выслушать, ведь ты тоже любишь меня, ты же знаешь!       — Уходи, Энтони! — она срывается на крик. — Как ты можешь говорить о любви?        Он настойчиво обхватывает её плечи и прижимает её к себе, когда она в очередной раз пытается его оттолкнуть от себя. Его руки плотно стискивают её в объятиях, он чувствует, как она всхлипывает, ощущает на своём плече её горячие слёзы.       — Ты не можешь осуждать меня, — тихо проговаривает он. — Я люблю тебя, и мне было невыносимо больно, когда нам сказали, что ты скорее всего мертва, да я был в отчаянии, а чёртова Лаванда просто оказалась рядом! — он жмурится, когда слышит, как она начинает почти что скулить после услышанного, поэтому его объятие становится только плотнее. — Я ничего к ней не испытываю это был просто секс, а тебя я люблю, Гермиона.        Видит бог, лучше бы он молчал, не решаясь причинять ей своими словами только ещё большую боль.       Она почти не может ничего осознавать. Это и вправду похоже на сон. На один из тех снов, когда горло стискивают чьи-то ментальные ледяные пальцы, не позволяя прокричаться, а голосовые связки рвутся в самый неподходящий момент.       — Я не могу… — почти неразборчиво изрекает она. — Не могу… не могу! Не могу! Чёрт… Энтони, умоляю тебя, уйди…       — Это была моя самая большая ошибка, и я клянусь, что этого больше никогда не повторится, просто верь мне, — хрипит он. — Ты же помнишь? Мы будем счастливы, у нас будет большой дом и куча детей, нам просто нужно пережить всё это, и клянусь, если ты простишь меня, ты будешь счастлива со мной, ведь ты любишь меня. 

***

      Гермиона неуверенно переминается с ноги на ногу, стоя посреди широкого коридора напротив двери, ведующей в главный зал.        Она чувствует, как от волнения немеют пальцы, леденеет кончик носа.        В её голове в сотый раз прокручиваются возможные варианты развития дальнейших событий. Для начала она пройдёт внутрь, на неё снова посыпятся вопросы, перетекающие в почти что не замаскированные угрозы. Ей вновь придётся выслушивать завуалированные обвинения в предательстве, а потом её просто отправят в штаб до выяснения обстоятельств, чтобы потом снова призвать на внеплановый консилиум, который будет неизменно касаться её дальнейшей судьбы.        Ей было бы куда проще, если бы Гарри был рядом, но его нет, а ей даже не известно, на какое время он был отослан, куда и с какой целью.        Как сказал Мейер – это секретное задание. Ну и к чёрту.        — Грейнджер!        Гермиона оборачивается на женский голос, который не сразу узнаёт. Он заставляет её ошарашено замереть на месте и приоткрыть губы от удивления.        Ускоренные шаги Лаванды Браун стремительно перетекают в подобие бега, после чего её фигура врезается в девушку, и руки заключают её в крепкие объятия, на которые Грейнджер даже не может отреагировать.        — О, Гермиона, — лепечет Лаванда у самого её уха. — Знала бы ты, как ты нас всех напугала…        Девушка неизменно молчит и не решается заговорить даже в тот момент, когда Браун наконец отцепляется от неё и делает шаг назад, всё ещё не стирая с лица широкую улыбку.        Она просто не знает, что должна делать. Ещё два дня назад, утром, в их с Энтони комнате она была решительно настроена на ненависть по отношению к ней, но сейчас она просто не может найти в себе хоть какие-то силы на неё.       — Боже, я думала, ты будешь выглядеть куда хуже, — признаётся Лаванда, сжимая ладони стоящей перед ней девушки с приоткрытым ртом. — Ты не представляешь, как мы волновались, как сильно скучали по тебе…       — Кажется, могу, — хрипло выдавливает девушка, наконец найдя в себе силы говорить.        Почему Браун ведёт себя так, словно ничего не произошло? Почему, чёрт возьми, она совершенно не похожа на ту, что бессовестно спала с чужим парнем? Разве может человек так искусно отыгрывать подобную роль?       Грейнджер даже ловит себя на мысли, что может и вправду ничего не было? Не очень-то похоже, чтобы Браун была хоть немного расстроенной или обеспокоенной её внезапным возвращением. Она совсем не похожа на ту, на ком лежит вина в подобном.       — Я так рада, что ты всё-таки вернулась! Ты хорошо себя чувствуешь? Выглядишь такой бледной…        — Что ты здесь делаешь?        — О! — задумчиво проговаривает девушка. — Тебе разве не сказали?        Грейнджер никак не реагирует на её слова, стоя молча, ожидая наконец услышать, о чём таком важном ей не сказали.        Голова Браун чуть вжимается в поднявшиеся плечи, а на лицо натягивается неловкая, по-идиотски широкая улыбка, которая, очевидно, не сулит для её собеседницы ничем хорошим.       — За то время, пока тебя не было, я временно заняла твоё место, а сегодня я вернулась с порученного задания и буду присутствовать на собрании, которое созвали специально для тебя, — её брови медленно ползут вверх. — О, я надеюсь, ты не обижаешься на меня?        Это не может не ввести в ступор. Новость ощущается ударом в под дых. Её место занято. Сначала Лаванда заняла её место в жизни Энтони, отобрав её роль, а теперь и дело всей её жизни…       Её накрывает странное ощущение, вьющее свои корни где-то в её подсознании. Слишком непривычное, ещё неизведанное чувство.       — О нет, — холодно произносит девушка, не выказывая внешне ни единой эмоции. — Думаю, тебе не в первой занимать моё место.        Дышать становится невыносимо тяжело. Но она должна сдержаться.       — Думаю, нас с тобой уже заждались, — шепчет Лаванда, очевидно, испытывая дискомфорт от ледяного взгляда карих глаз на себе.        Всё ещё пребывающая в потрясении Гермиона, словно безвольная кукла следует за девушкой, что утягивает её за руку пройти внутрь.       Главный зал встречает её замолкающими всего на пару минут голосами членов Ордена, которые, после того, как прошлись беглыми взглядами по «виновнице торжества», вновь как ни в чём ни бывало продолжают обсуждать самые разные темы.        Грейнджер проходится взглядом по каждому из присутствующих, а после опускает его в пол, начиная думать о своём.        Нет… лучше бы она лишилась возможности здраво что-то соображать, ведь осознание ужаса происходящего приносит лишь невыносимую боль.       Лаванда уже куда-то делась. И чёрт с ней.       Гермиона не может ни на чём сконцентрироваться. Бурный мысленный поток не прерывается даже в тот момент, когда извещение о начале собрания гулко разносится по помещению. Она не слушает. Не слышит. Всё, что она хочет, – молча лежать в своей постели, бесцельно изучая потолок.       До неё доносятся лишь обрывки фраз, отдельные слова открытых обвинений в предательстве и предположений о том, в чём она может быть виновной.       «Если бы мисс Грейнджер не сопротивлялась, Орден проверил бы её воспоминания, и не имел бы поводов для подозрений!» — несколько раз прокрутились в её голове слова незнакомой ей женщины из руководства.       Что бы ни отвечала Гермиона, её просто-напросто не желали услышать.       Её сердце пропускает несколько ударов, когда стремительно вошедшая Джинни Уизли останавливается на месте, громко восклицая имя подруги, за что тут же получает хмурый взгляд и короткий выговор со стороны одного из верховных генералов, после чего становится вынужденной молча пройти к столам и опуститься на своё место.       — Вы, мисс Грейнджер, должны будете пройти несколько процедур допроса, после чего предоставить Ордену доступ к своим воспоминаниям, — он пристально пожирает девушку серьёзным взглядом, когда видит, что она хочет возразить, поэтому не позволяет ей озвучить мысль. — Никаких отговорок быть не может.        По всей видимости, ей никогда не быть услышанной.       — Я не буду сопротивляться этому, — робко выговаривает она. — Как и не сопротивлялась в предыдущие разы, когда Орден пытался сделать это.       — Что мы в конечном итоге имеем, — наконец подаёт свой голос Лаванда Браун. — Грейнджер провела долгое время во вражеском логове, не сумела разузнать никаких подробностей, связанных с военными планами, не смогла убить вражеского генерала или расправиться с его семьёй, и уверяет всех нас в том, что в его доме «просто жила», а мы не можем проверить этого, ведь не имеем доступа к её сознанию.       Нельзя не заметить взгляда, которым одаривает Лаванду Джинни, почти что вскочившая со своего места, сжимая кулаки от ярости, но тут же будучи прикованной обратно под строгим взглядом главнокомандующего.       — И не забывайте, что благодаря мисс Грейнджер Орден лишился ценных пленников, — добавляет Мейер размеренным голосом и добродушной улыбкой на лице.       Такой ничтожной и виноватой во всех бедах мира она не чувствовала себя никогда. Ей казалось, что после возвращения домой жизнь станет прежней, что всё наладится. Она не думала, что здесь будет чувствовать себя ещё более одинокой, чем в заточении. Только ли там она была пленницей?       — Как ты можешь? — наконец вмешивается Джинни. — Уж кто-кто, но ты не можешь выступать с подобными заявлениями!       — Я попрошу вести себя сдержанней на общем собрании, и озвучивать лишь факты, — моментально перебивает её Мишель Бейкер.       — Невозможность просмотра воспоминаний усугубляет ситуацию мисс Грейнджер, и совсем недавно стоял вопрос о её полном отстранении от дел Ордена на неопределённый срок.       — Ну же, Грейнджер, — вновь вмешивается Лаванда. Её голос звучит куда мягче. — Неужели совершенно нет способа предоставить нам то, что от тебя требуется?       Гермиона молчит и даже не смотрит в её сторону. Ей неприятно от осознания, глушащего голос разума, доселе твердившего о том, что она должна оправдываться. Как же всё это бесполезно. В любом случае услышанной она не будет при всём желании.       Более того, она стоит в одиночестве под взглядами десятков глаз, будучи вынужденной оправдываться перед всеми, выслушивая подозрение в голосе той, что уже успела полностью занять её место. Как же всё это омерзительно, ведь она и вправду понятия не имела, что такое вообще возможно.       Она никогда не думала, что то, чему она отдала всю себя, в любой момент готово от неё отказаться, к тому же, не имея тех особо веских причин, что должны были бы вынудить сделать это.       — Что ж, — задумчиво заключает Мишель, глядя на молчаливую девушку. — Орден сам рассмотрит вопрос о дальнейшей судьбе мисс Грейнджер, но если у неё остались какие-то вопросы, она может задать их непосредственно сейчас, ведь после нет уверенности, что ответы на них будут получены.       И какой вопрос она должна задать? О том, что с ней будет после? Определённо, ответа на него она не получит. Всё, о чём было только можно, она уже успела спросить в те дни, когда её вызывали на допросы, правда на большинство из них она так и не получила внятных ответов.       Её уже расспрашивали обо всём, и она давала на заданные вопросы точные ответы, разве что упуская детали того, что Малфой спал с ней и один раз поцеловал в пьяном бреду.       Ордену уже прекрасно известно о том, что Астория не была верной женой Малфою, более того, известно и то, с кем именно она изменяла, и о том, что её муж, по наблюдениям девушки, не был похож на психически здорового представителя людей Волдеморта. Орден осведомлён обо всех слугах мэнора, об их отношениях между собой и прочей информации, не несущей в себе ничего особо ценного. Он даже имеет представление о внутренней планировке родового поместья.       Единственной проблемой было то, что никто не мог удостовериться в правдивости её слов, а верить просто так ей никто не собирался, даже если дело не имело в себе какое-то значение.       Неужели подобное отношение было и раньше? Она просто никогда не замечала, никогда даже не пыталась обратить на это внимания?       Даже на этот вопрос она не может дать точного ответа.       — Могу я узнать больше подробностей о гибели Пэнси Паркинсон? — собравшись, наконец спрашивает она.       Совершенно внезапным образом люди начинают переглядываться между собой, бросать короткие взгляды в её сторону. Бейкер молча опускается на своё кресло и начинает сверлить взглядом Мейера, выглядящего так, словно только что ему сообщили какую-то поистине ужасающую новость.       Грейнджер сосредоточивает взгляд на Джинни, лицо которой моментально бледнеет после услышанных слов, и ровно в этот момент раздаётся голос одного из верховных генералов:       — Собрание окончено. 

***

      — Мерлин, Драко, нам конец! — глухо отдаётся где-то издалека голос Гермионы.       — Я что-нибудь придумаю, только не надо так на меня смотреть.       — О нет… — голос стихает до шёпота. — А что если они обо всём расскажут?        — Я попробую поговорить с ними, — настаивает Драко.       — Нет! Избавься от них!        Грейнджер рвано глотает ртом воздух. Она озирается по сторонам, не сразу сориентировавшись, резко пробудившись в непривычных для неё стенах, увешанных десятками натюрмортов. Это гостиная штаба.       Девушка растирает ладонью шею, мнёт ткань своего свитера, который, по ощущениям, решил её задушить.        Она не может вспомнить весь свой сон, но отчётливо помнит, что он каким-то образом связан с Малфоем.        Как и все остальные, что снились ей в последние дни.       Её ладонь скользит по уставшему лицу, развеивая последние остатки сна, уходящие вместе с измученным вздохом, вырывающимся из грудной клетки.        Взгляд утыкается в стену, пока мозг пытается разобраться со всем, что навалилось за последнее время.        Даже после того, как Орден освободил её из плена, она не может избавиться от Малфоя. Теперь он каждую ночь является к ней во снах. Она не видит в них его лица, или, по крайней мере, не помнит его. То, что отчётливо фигурирует в каждом эпизоде, что снится ей, – его голос. Чёртовы интонации, к которым она уже успела привыкнуть. Ей хотелось думать, что всё наконец закончилось, что их с Малфоем пути больше никогда не пересекутся, и всё произошедшее никогда не будет вспоминаться, но, Мерлин, как же сильно она ошибалась.        Малфой бывает с ней каждую ночь, а утром в напоминание о нём Орден пытается отыгрываться на ней. Единственное, что девушка понять не в силах, – за что к ней проявляется вся эта чёртова несправедливость? С какой стати Орден вдруг резко почти записал её в свои враги?        С того дня, как Гарри вернул её домой, по «удачному» стечению обстоятельств, всех, кого она жаждала увидеть на протяжении всех этих недель, отослали куда подальше, дав увидеться с ней только мельком, в то время, пока уполномоченные люди Ордена вели её на очередной допрос.        Её намерено изолируют ото всех близких ей людей, словно решив свети с ума.        Это несправедливо. Орден словно наказывает её этим, будто она и вправду совершила что-то ужасное. Причина всему – его невозможность проникнуть в её разум, и с каждой неудачной попыткой Гермиона уже с сотый раз молила небеса, чтобы это наконец произошло. Возможно, если информация будет получена не только из её уст, к ней снова начнут относиться хорошо.        Единственный, кто всегда находился рядом с ней, и видеться с кем она не имела никакого желания, – Энтони. Он поджидал её на каждом шагу, умоляя его выслушать, едва ли не падая на колени, пытаясь уговорить её пересмотреть своё решение, и с каждым столкновением с Голдстейном решительность Грейнджер расшатывалась всё сильнее и сильнее.        Она часто думала об их отношениях, о его словах и в общем-то о том, что произошло.        Его мольбы о прощении не давали ей сосредотачиваться ни на чем, заставляя обдумывать их снова и снова.        Как он говорил? Ему было невыносимо больно узнать о её смерти, а Лаванда просто оказалась рядом? У него не было никаких чувств по отношению к ней, и произошедшее между ними было не более чем просто сексом?        Может ли она его осуждать?        Ей больно от одной только мысли обо всём этом.        Находясь в плену у вражеского генерала, она часто думала об Энтони, и само только осознание того, что скорее всего, в один из тех моментов, когда мысленно она в очередной раз возвращалась к нему, он мог целовать, обнимать или спать с Браун в его общей с «погибшей невестой» комнате, на их постели, отчаянием разрывает грудную клетку на части.        Коротко взмахнув древком волшебной палочки, Гермиона поджигает дрова в камине, которые, при помощи магии, почти моментально разгораются в приличный источник тепла и света.        Переместившись с дивана на пол, девушка поджимает колени к груди, обхватывает их руками и утыкается в них лицом, начиная тихо всхлипывать.        Всё это не более, чем чёрная полоса в её жизни, которую нужно попытаться пережить.        «Я не переживу, если ты не простишь меня, Гермиона»        «Клянусь, что если было бы можно, я бы расплатился жизнью за эту ошибку»        «Лаванда была рядом… и я понятия не имею, как это произошло»        «Ты же знаешь, как это бывает, когда погибает тот, кого ты любишь больше жизни… Я не осознавал, что делал»        «Ты же любишь меня, Гермиона»        Воспоминания о словах Голдстейна, о сожалении в его взгляде, о дрожащем голосе и покрасневших глазах заставляют очередные незваные всхлипывания вырываться наружу.        Она знает, какого это терять человека, который слишком дорог, ведь война уже забрала многих, и оплакивая их, Гермиона почти всегда проводила отведённое время в одиночестве. Она могла часами пялиться в одну точку, даже не осознавая этого.        Если своё беспамятство она проводила в полной изоляции ото всех, Энтони же…        Он прав, ведь он любит её и говорил об этом слишком часто, чтобы она смогла забыть это.        — Гермиона…        Она поднимает голову с колен, спешно пытается стереть с мокрого лица слёзы.        Джинни Уизли, каким-то образом бесшумно проникшая в комнату, опускается на колени перед ней, молча крепко обнимает и проводит ладонью по спине в попытке утешить, хотя, очевидно, ещё не зная, от чего именно должна утешать.        — Джинни, — дрожаще шепчет девушка. — Почему в моей жизни всё настолько плохо?        Руки Уизли крепче обхватывают плечи подруги, а нежный голос приносит успокоение.        — Расскажи… — тихо произносит она. — Расскажи мне обо всём.        — Орден винит меня в том, что я выжила, — сдавленно выдаёт она.       Внутренние органы сжимаются, когда смысл слов ещё несколько раз проскальзывает в сознании. Уизли замирает, сжимает челюсти от напряжения. Она даже перестаёт дышать, тоже обдумывая услышанное.       — Чёрт… отвратительно, что все эти события вылились в день твоего рождения, — с сожалением выдавливает дрожащий голос Джинни.        — В день моего рождения? — недоверчиво переспрашивает Гермиона.        — Ну да, ты вернулась девятнадцатого сентября и сразу же Орден вызвал тебя в главный штаб.        Мерлин… она даже не вспомнила. За то время, что Грейнджер провела в заточении во вражеском доме, счёт дней для неё утратил всякое значение. Она просто плыла по течению, ни на что не надеясь, и такая мелочь, как день рождения, казалась ей настолько незначительной, что даже не всплыла в памяти.        Гарри был так занят обменом и отчётностью перед Орденом, что, очевидно, забыл о дне её рождения. Энтони, вероятно, тоже было не до того.        Единственный подарок, который она получила в тот день, – подарок судьбы, столь удачно подобравшей дату для её освобождения из заточения.        — Это не так важно, как то, что я счастлива, что снова увидела всех, хоть и почти что мельком, но всё же…       — Это ужасно… — Джинни поджимает губы. — То, что нас силой выставляют из штаба, а тебя таскают по всем этим нескончаемым собраниям и слушаниям.        Ладонь Уизли скользит по щеке подруги, аккуратно смахивая очередную слезинку.        — Я просто хочу, чтобы ты знала, что если ты захочешь с кем-нибудь поговорить о том, что происходило с тобой в доме у Малфоя, я всегда тебя выслушаю и пойму.        — Я так тебя люблю, Джинни, — хрипло признаётся она и меньше чем через секунду слышит ответные признания в чувствах.       Это и вправду позволяет ей почувствовать себя куда лучше, чем это было всего несколько минут назад.       — Рассчитывай на меня во всём, хорошо? Если тебя что-то будет беспокоить, сразу же говори мне.       По реакции Джинни становится ясно, что её удивляет то, насколько резко подруга меняется в лице, когда на него наползает ледяная серьёзность.       — Как погибла Паркинсон? — твёрдо спрашивает Грейнджер, самолично смахивая остатки слёз с лица. — Я видела, как ты сегодня отреагировала, когда я задала вопрос на собрании.        — Её убил тот, кто заточил тебя у себя.       Ещё один удар под дых. Звучит так неправдоподобно. Бред… Нельзя убить человека, которого любишь больше жизни, правда ведь?       — Н-нет… — её глаза расширяются, и она поздно понимает, что неосознанно мотает головой, словно услышанное может решить её собственную судьбу в худшую сторону. — Малфой не мог убить Пэнси, ведь он её любил. Малфой и Пэнси в Хогвартсе…       Уизли отводит взгляд, пытается спрятать свои зелёные глаза, и Грейнджер чувствует отчаяние от того, что ей вновь что-то недоговаривают. Все они, кажется, пытаются её защитить от чего-то, но она всегда предпочитала знать правду, насколько бы ужасной она не была.        — Гермиона… — мнётся Джиневра. — Давай не будем говорить о нём, хорошо? Просто забудь о его существовании, как забывают о страшных снах. Ты теперь в Ордене, и вы больше не встретитесь никогда.        Когда Джинни пытается подняться на ноги, Гермиона удерживает её за предплечье и сверлит её требовательным взглядом до тех пор, пока до неё не доносится усталый вздох отчаяния, без всяких слов говорящий о том, что подруга наконец сдаётся.        — Я обязательно поговорю с Грюмом и остальными насчёт тебя, ведь я тоже считаю несправедливым то, как они к тебе начали относиться, — твёрдо заверяет девушка.        Единственное, что отвечает на это Гермиона, – короткое «спасибо».        — Я думаю, что должна быть честной с тобой… но, когда тебя не было Энтони и Лаванда…       — Я знаю.        Джинни неловко кивает и смотрит строго в пол. Но Гермиона чувствует, что должна рассказать о своих переживаниях. Она знает точно, что подруга не станет её осуждать или пытаться давить на совесть, манипулируя идеями о преданности Ордену.       — Я не знаю, как тебе объяснить, Джинни, но мне снится Малфой, и в этих снах я бываю вместе с ним в разных ситуациях, — она поджимает губы. — Мне снится Драко Малфой.        Веснушчатое лицо девушки в момент становится бледнее, хотя казалось бы, оно не могло. Она приоткрывает рот в недоумении, но не может ничего произнести, бесшумно хватая воздух.        — Драко… — хрипло выдавливает она, повторяя услышанное имя, а после почти беззвучно хмыкает себе под нос, чтобы уже через секунду от осознания этого на её лицо наползло нечто, опасно похожее на страх.       — Почему ты так реагируешь? — отчаянно шепчет Грейнджер. — Что-то не так?        Девушка резко отодвигается, пытается натянуть на лицо фальшивую кривую улыбку.        — Н-нет… всё в порядке, просто неожиданно, что тебе может сниться тот, кто является одним из основных наших врагов, и ты не пытаешься его убить, — она уводит взгляд в сторону. — Нет, конечно, то, что он тебе снится… это ничего не значит, но… я не думала… то есть… ты не должна зацикливаться на этом, просто не обращай внимания.        — Джинни, что происходит? — настаивает девушка и удивляется, когда вдруг ладонь подруги скользит к её волосам, чтобы вытащить из них серебряную заколку, позволяя им рассыпаться по плечам. Кажется, она делает это неосознанно и только для того, чтобы отвлечь себя хоть чем-то.       Всё это настолько неважно, что Грейнджер никак не реагирует на это.       — Ничего, — живо заявляет Уизли, убирая взятое в карман, почти что подпрыгивая со своего места. — Ты слышала, меня вроде кто-то звал? Схожу проверю.        — Джинни, пожалуйста, — в голосе отчётливо слышна мольба.       — Нет, Гермиона, забудь о том, что когда-то попадала в плен, забудь о том, что в твоей жизни вообще когда-то был Малфой, я говорю тебе это как твоя подруга, которая желает тебе только хорошего. Никогда и ни у кого из Ордена не расспрашивай об этом чёртовом Пожирателе смерти.