Поправка на чувства

      Кира Анатольевна сидела в своем кабинете, втянув ноги в кресло и поджав их под себя. Это была поза, которую она никогда не позволяла себе при посторонних — слишком уязвимая, слишком человеческая. Но сейчас, в предрассветных сумерках, когда за окном только начинало заниматься летнее туманное утро, она могла позволить себе эту маленькую слабость.   Она смотрела на камин. Там, где вчера полыхал огонь, теперь лежала только серая, мертвая зола. Кочерга в ее руке машинально ворошила пепел, поднимая в воздух легкие хлопья, которые кружились в раннем утреннем свете, как призраки сожженных надежд.   Когда она впервые увидела яркие картинки в журналах в салоне красоты - блестящие ткани, улыбающиеся красивые модели, то мечтала, что когда-нибудь тоже наденет такое платье — длинное, струящееся, с открытыми плечами и пышной юбкой. И будет выглядеть так же прекрасно.   Мать тогда рассмеялась, услышав об этой мечте. Холодно, как умела только она. «Ты — Шемаханская, потомок древних, — сказала она. — Ты не имеешь права быть красивой. Ты имеешь право быть сильной. Запомни это навсегда».   Кира запомнила. Она не согласилась с ним, ведь знала, что ее предки именно красотой завоевывали видимое и невидимое. Но выучила. Она выучила этот урок так хорошо, что даже сейчас, почти двадцать лет спустя, она не могла позволить себе забыть его ни на секунду. Красивое — это уязвимое. Уязвимое — это слабое. Слабое — это смертельное.   Кира вонзила кочергу в золу с такой силой, что та лязгнула о каменное дно камина. Искры взметнулись вверх — оранжевые, почти живые, и тут же погасли, превратившись в пепел, как и все остальное, что она когда-то любила. Как журналы, которые она собирала больше десяти лет. Как вырезки, которые хранила в папке под замком. Как комментарии, которые писала на полях — ей, только ей одной. Она сожгла их. Она сожгла все. И свое мечтательное прошлое вместе с ними.   На мгновение показалось, что она увидела яркий ошметок журнальной страницы в золе. Но наклонившись, поняла, что ошиблась и разозлилась лишь больше. Перед внутренним взором стояли воспоминания. Как потом она ушла в ванную и плакала. Плакала, пока вода в раковине не стала горячей, пока глаза не покраснели, пока в груди не перестало саднить. Пока она не почувствовала, что внутри — пустота.   Вчерашняя пустота. Сегодняшняя пустота. И завтрашняя пустота.   Кира даже не знала, сколько времени она так просидела, глядя на пепел, пока в дверь не постучали — тихо, настойчиво, с той навязчивой вежливостью, которая свойственна людям, не умеющим читать чужие границы.   — Войдите, — сказала она, не поворачивая головы.   Дверь открылась, и в кабинет впорхнул Аполлон Митрофанович Сатанеев. В руках у него был поднос с кофейником и чашкой — фарфоровой, тонкой, с золотым ободком. Кира не помнила, чтобы у нее в кабинете была такая посуда. Сатанеев, видимо, принес свою.   — Доброе утро, Кира Анатольевна! — пропел он, ставя поднос на край стола. — Я подумал, что вам может понадобиться кофе. Крепкий, свежий, с молоком и сахаром, как я запомнил, что вы любите. Или я ошибаюсь?   Она не ответила. Она смотрела в камин, на серую, холодную золу. Только пепел. Только пустота.   — Кира Анатольевна? — Сатанеев подошел ближе, протягивая ей чашку. — Ваш кофе, пожалуйста...   Она взяла чашку, не глядя на него. Пригубила. Горько. Слишком горько. Она же говорила ему — две ложки сахара. Но он не запоминал. Ничего не запоминал, потому что ему было все равно. Ему нужно было только одно — ее внимание. Ее расположение. Ее власть, которая падала тенью на того, кто стоял рядом.   Кира поставила чашку обратно.   — Спасибо, Аполлон Митрофанович, — сказала она ровным голосом, даже не улыбнувшись. — Вы что-то хотели?   Сатанеев замялся, переминаясь с ноги на ногу. Она знала этот жест — он что-то принес, что-то, что, по его мнению, должно было ее обрадовать. Или, наоборот, насторожить. Скорее всего, второе.   — Кира Анатольевна, я хотел поговорить с вами... по одному деликатному вопросу, — он подошел к креслу, взял ее руку — она даже не отдернула, просто позволила ему прикоснуться к своей коже — и поднес к губам. Поцеловал. Долго. С чувством. С излишним чувством, которое всегда вызывал у Киры желание отдернуть руку и вытереть ее о платок. — Аполлон Митрофанович, — предупредила она. — У меня мало времени. — Да-да, конечно, — он отпустил ее руку, но не отошел. Встал рядом, почти вплотную, заглядывая ей в глаза с выражением, которое она не могла прочитать. То ли сочувствие. То ли злорадство. То ли и то, и другое. — Кира Анатольевна, я считаю своим долгом сообщить вам, что сотрудники института... ну, они не очень хорошо о вас отзываются.   Кира подняла бровь. — Ах, вот как, — она не удивилась. Кира знала, что ее не любят. Не любили никогда, даже в Москве, даже среди тех, кто работал с ней годами. Она была слишком умной, слишком молодой, слишком красивой — и слишком наглой, чтобы скрывать свое превосходство. — Да, — закивал Сатанеев, обрадовавшись, что попал в точку. — У меня есть источники, я общаюсь с людьми, прислушиваюсь к мнению коллектива... Конечно, я не поддерживаю эти разговоры, я всегда защищаю вас, говорю, что Кира Анатольевна — справедливый директор, она хочет только лучшего для института. Но, увы, не все это понимают. Особенно Иван Степанович. — Иван Степанович? — Переспросила Кира, и в ее голосе послышалось что-то новое. Что-то, что Сатанеев не смог определить — то ли интерес, то ли опасность. — Что же он говорит? — Ой, Кира Анатольевна, вы даже не представляете! — Сатанеев всплеснул руками, изображая возмущение. — Он ходит и всем рассказывает, что вы его несправедливо унизили, что вы — самодурка, которая ничего не смыслит в науке, что вы просто молодая выскочка, которая думает, что ей все дозволено...   Он замолчал, ожидая реакции. Кира молчала, глядя в камин, на золу. Ее лицо оставалось непроницаемым, но внутри что-то шевельнулось. Боль. Вина. Или, может быть, что-то совсем другое?   Сатанеев понял, что не дождался нужной реакции, и продолжил, переходя к главному: — И вообще, Кира Анатольевна, если честно, я считаю, что он — настоящий проходимец. Он совершенно неспособен к руководящей работе, он не выполняет свои обязанности, он только создает видимость бурной деятельности! Я бы на вашем месте давно уволил его к чертовой матери и нанял кого-то более толкового.   Кира медленно повернула голову и посмотрела на Сатанеева. Тот невольно отшатнулся — в ее глазах было что-то такое, от чего у него похолодело в груди. Словно она видела его насквозь.   — Вы предлагаете мне уволить Ивана Степановича? — спросила она тихо, почти шепотом. — Ну..., — Сатанеев почувствовал, что что-то пошло не так. — Я не настаиваю, конечно, но если вы позволите мне высказать свое мнение.... У меня есть опыт, я знаю коллектив, я пользуюсь уважением у сотрудников... Так же я слышал, что через три месяца он и так собирался писать заявление по собственному. Но никого не предложил на свое место… Я… Вопреки своей скромности, мог бы предложить себя на это место… — Три месяца? Сам? Писать по собственному? Почему такой срок, вы не выясняли? Кира поздно поняла, что выдала себя неуместным любопытством, потому умолкла. — Признаться, нет… — Так выясните, — Кира снова посмотрела на камин. На золу. — Кроме того, — добавила она, уже почти не обращаясь к Сатанееву, — у меня есть причины не спешить с кадровыми решениями. Вы понимаете, о чем я, Аполлон Митрофанович?   Сатанеев не понимал. Или делал вид, что не понимает. Но он знал, что проиграл эту битву. Проиграл, даже не успев начать.   — Да, Кира Анатольевна, — выдавил он.   Она подняла на него взгляд, в котором не было ни капли тепла.   — Идите, Аполлон Митрофанович. — Но... — Идите, — повторила она, и в ее голосе послышалось железо. — У меня много работы. Кира поджала губы. Чего она ожидала? Что дергание тигра за хвост не приведет к лишению руки? Конечно, он ее теперь ненавидит. Но ей определенно точно не нужно было, чтобы Сатанеев распространил ее интерес, ее реакцию на информацию о Киврине. А он мог, она явно не сдержалась…   Кира залпом допила горький кофе, забыв вовсе, что сахара в нем нет. Кофе, все равно, не шел в сравнение по горечи с происходящим. Затем она нажала кнопку селектора.   — Ольга, зайдите ко мне.   Секретарь появилась почти мгновенно, словно ждала у двери.   — Оля, — сказала Кира, надевая туфли, — вы идете со мной. С этого момента — никуда не отходите. Я хочу проверить работу сотрудников.   Ольга поняла с первой секунды, что Кира Анатольевна затягивает ее в авантюру с раскрытием всех секретов. Она смотрела за тем, как та степенно застегивает ремешки туфель, продевая маленький язычок в слегка растянувшуюся дырочку. Ольга нервно кивнула и молча последовала за начальницей, стоило той пройти мимо нее, к выходу.   Они вышли в коридор. Кира шла уверенно, но бесшумно, почти не издавая каблуками стука. Ольга старалась повторять за ней - ступать как можно тише. От волнения сердце колотилось где-то в горле. В лабораторном корпусе, за приоткрытой дверью, слышались голоса. Кира остановилась, прислушиваясь. Ольга замерла рядом.   — ...она вообще думает, что мы все тут для нее работаем, — шипел чей-то женский голос. — А сама-то что? Только и умеет, что приказы раздавать. — Тише ты, — отвечал мужской. — Услышит еще. — А пусть слышит! Я ей в глаза то же скажу! Думает, если из Москвы приехала, так все ей должны. А я слышала, она там никому не нужна была, вот и к нам сунулась. — Да ладно?! — В голосе мужчины послышалось любопытство. — Точно тебе говорю. У нее там связи, конечно, но люди ее не любили. Говорят, у нее даже мужика нет. Вся в работе, холодная как рыба. Вот и бесится на всех. — А Иван Степанович? Говорят, она его скоро уволит. — Ой, да он сам уйдет. Он же мужик нормальный, не будет с такой стервой работать. Я слышала, он уже заявление писать собрался. И правильно решил!   Кира замерла, словно была неживой статуей из чистого мрамора и посмотрела на Ольгу, которая побледнела и закусила губу, не зная, куда смотреть. Кира медленно толкнула дверь и шагнула в лабораторию.   Двое сотрудников — лаборантка и младший научный сотрудник — сидели за столом, склонившись друг к другу. Увидев директора и ее секретаря, они замерли. Их лица побелели. — К-Кира Анатольевна... — выдавила лаборантка, хватая ртом воздух. — Мы... мы просто... — Вы просто обсуждали начальство в рабочее время, — спокойно произнесла Кира. — И очень интересные вещи я услышала. Продолжайте, я не мешаю. — Нет-нет, Кира Анатольевна, мы не хотели... — Начал мужчина, вскакивая. — А что вы хотели? — Кира склонила голову к плечу, глядя на них сверху вниз. — Чтобы я ушла? Или чтобы я вас уволила? — Она помолчала, давая им прочувствовать весь вес ее слов. — Я могу и то, и другое. Но сегодня я добрая. Однако предупреждаю: если я еще раз услышу подобное, вы оба будете искать работу в другом месте. Я ясно выражаюсь?   Они закивали, не в силах выдавить ни слова. Кира развернулась и вышла. Ольга, семеня следом, боялась даже вздохнуть. Она видела, как побелели лица сотрудников, и понимала — она бы тоже на их месте испугалась.   Они прошли дальше по коридору. У комнаты отдыха так же доносились голоса, Кира и здесь остановилась. Ольга застыла рядом, стараясь стать невидимой.   — ...скажи честно, ты бы хотел под нее лечь? — Раздался женский смех. - А то я видела, как ты на ее задницу засматривался. — Да ну, она же ледяная! — Мужской голос. — Ты представляешь, лежать с такой — как с бревном. Даже не шевельнется. — А я слышала, будто она была замужем, но муж от нее ушел. Не выдержал характера. — Еще бы выдержал! Она же всех грызет. Особенно нашего Ивана Степановича. Бедный мужик, она ему всю жизнь сломала. Теперь только часы по маленьким конторкам ремонтировать. — Да ладно, он сам виноват, связался с ней...   Кира резко толкнула дверь. В комнате отдыха сидели трое: две женщины и мужчина. Увидев директора, они подскочили. Одна из женщин - блондинка стройная и высокая - поперхнулась смехом, мужчина побледнел. Вторая женщина - пониже, с темными волосами, выронила кружку, заливая чаем пол.   — Очень познавательно, — сказала Кира ледяным тоном. — Продолжайте, я записываю. Бревно, загубила жизнь… Ну же! — Кира Анатольевна, мы просто шутили... — Шутили. Я поняла. — Кира медленно обвела их взглядом. — Теперь время моих шуток. Вы уволены. Все трое. С завтрашнего дня. Ольга, запишите фамилии. — Но... — начала темноволосая женщина. - Я не… — Не надо. — Кира подняла руку. — Я слышала достаточно. Собирайте вещи.   Она вышла, оставив их в растерянном молчании. Ольга следовала за ней, мысленно перечисляя фамилии. Коридор вел дальше - к кабинету финансового отдела. Там тоже было открыто окно, и голоса лились наружу.   — ...у нее, говорят, любовник в Москве остался. Вот она и злая, что разлучили. — Да, какой любовник, ты что! Она вообще ни с кем не спит, вся в работе. Поэтому и бесится, что никто ее не хочет. — А Сатанеев? Он же вокруг нее вьется... Разве в такой ситуации уже и Сатанеев не на переспать? — Ха! Она на него даже не смотрит. Ей бы кого помоложе и покрасивее. Вроде Коврова. Но он на нее тоже не ведется. Говорят, он в нее не верит, считает стервой. — Ковров? Витя? Да ты гонишь. Он просто обожает свою древесину. Вот будь она бревном, он бы заинтересовался. А так ему все девки наши — как друзья. — Хм… А что Иван Степанович? — А что Иван Степанович... Он вообще пропащий. Поговаривают - влюбился он в нее. – Чего?! — Короче, слушай. Говорят — как из Москвы вернулся, так стал тише травы. А иногда его ловили с глупой улыбкой, зависающим где-то. — Да может это какая другая женщина его заинтересовала. Но если наша царица… Конец ему. Она его съест и не подавится. Мне его жалко, мужик талантливый, а уже все… Путей в науке нет.   Кира открыла дверь без стука. Финансисты — двое мужчин и одна женщина — замерли над документами, делая вид, что работают.   — Я все слышала, — сказала Кира. — И мне очень интересно, на основании каких данных вы делаете такие выводы. — Мы ничего... — Начал один из мужчин. — Вы сказали, что я — стерва, — перебила Кира. — Что я ни с кем не сплю, что я злая, что я гублю Ивана Степановича. Вы сказали достаточно. Вы лишаетесь премии на ближайшие полгода. А если я услышу еще что-то подобное — вылетите отсюда вместе с документами, которые не успеете доделать.   Она развернулась и вышла. Ольга, окончательно растерянная, последовала за ней.   Кира сжала пальцы на ткани юбки. «Поговаривают - влюбился он в нее». — Оля, — сказала Кира, когда они оказались в пустом коридоре. — Вы все слышали? — Да, Кира Анатольевна, — прошептала секретарь. — И вы знаете, что сейчас будет, если я пойду к Ивану Степановичу? — Я... — Ольга замялась. — Я не знаю, Кира Анатольевна. — Я иду к нему. И вы идете со мной. И если вы хотя бы каблуком стукнете, чтобы его предупредить — я вас тоже уволю, несмотря на вашу лояльность. Вы меня поняли? — Да, Кира Анатольевна, — выдохнула Ольга. — Тогда вперед, — Кира развернулась и направилась в сторону кабинета заместителя. — И помните: мы идем слушать, а не предупреждать.

***

      Киврин вот уже битый час сидел и смотрел в открытую папку с вырезками и журналами. Здесь были даже иностранные журналы… Сразу было видно - хозяйка сборника - не простая ведьма. Иван вдруг замер, перелистнув на очередную страницу. Потому что следующим журналом оказался каталог с девицами… в нижнем белье! Причем настолько местами прозрачном, что Киврин даже немного покраснел. А внутри одного из них был прикреплен бумажный прямоугольник с цифрами в столбик. 94 80 75 102   Иван вытащил из стола рулетку, вытянул 75 см и завернул в овал. Затем померил себя, обнаружив, что его талия – всего 70… Может еще похудела? Ибо визуально Шемаханская не выглядела на такие размеры. Мерка в 75 см подходила плохо, но в 80 еще хуже… Что это вообще за 80?!   Иван мотнул головой и вытянул руки. Ладони легли на воображаемую талию. Идеально для его ладоней. А перевернув этот прямоугольник, Иван обомлел. Это была фотокарточка женщины в красивом купальнике. И маленькие буквы на белой кромке фото, написанные уже знакомым почерком. «Кира, очнись. Перед мужчинами в купальнике тебе появляться противопоказано.» Киврин долго смотрел на фото, не веря глазам, что видит эту самую рыжую ведьму на фото. Здесь и ее волосы были темнее, и сама она, очевидно, моложе. Он все пытался понять, почему здесь такой комментарий, все ведь хорошо. Даже слишком хорошо. Красивая фигура красивой молодой… Шемаханской. А то, что это она, Иван мог поклясться. Тени от солнца выгодно подчеркивали округлости груди, мышцы живота и изящно выставленное бедро. Все девицы в нижнем белье отошли на второй план, потому что Кира на странном пляже, где на фоне виднелись сосны, выглядела куда лучше моделей. Иван вновь перевернул карточку и долго посмотрел на цифры, пытаясь упорно понять, откуда у человека может быть четыре мерки. Но число 75 очевидно лучше подходило к возможному обхвату талии. В кабинете у Ивана Степановича в это время царил уютный полумрак. Он подошел к шкафу, где за дубовой дверцей, на верхней полке, лежала подушка — та самая, что всегда была здесь на случай, если придется ночевать прямо в кабинете. Иван вытащил ее, обогнул рулеткой, затем зафиксировал ровно на необходимой цифре. И обнял рукой, прижимая к себе, словно обнимает девушку.   А затем его взгляд выцепил цифры выше. 94… Это ведь почти метр. Почти метр возможности уткнуться…   Киврин сжал переносицу. Он вел себя отвратительно. Отсутствие женщины уже сильно сказывалось на нем. Да, он мог контролировать себя и уж точно не бежал в туалет после общения с каждой женщиной. Но… Но эта сводила его с ума. По двум причинам. Первая — конечно это внешние данные, она была просто великолепна. А вторая… Второй причиной было то, что она никогда не станет его. Ни-ког-да… Простой провинциальный мужчинка с ранней сединой. Такие, даже будучи самыми обходительными — все девушки смущались и хихикали, получая его комплименты, но никогда не пытались переступить черту — так и проживают свою жизнь в одиночестве.   — Иван Степанович, кого ты обманываешь? Скорее всего, они просто… Закатывают глаза, стоит тебе уйти. Так и будешь передергивать на фото и обниматься с подушкой. - Киврин прикрыл глаза и присел на край стола.   Он внезапно вытянул руки вперед, представляя, что перед ним не подушка, перетянутая ремнем, а красивая талия очаровательной ведьмочки. Необязательно было представлять именно начальницу. Хоть она и лезла в его мысли бесконечно.   Шаги он услышал внезапно — очень знакомые. Они резонировали с тиканьем его часов. И голос. Этот голос…   Иван глупо улыбнулся, выдохнул мечтательно… И вдруг, будто очнувшись, в панике заметался, пряча все папки и журналы в стол.

***

      У кабинета Киврина Ольга заволновалась сильнее, потому что именно его хотелось предупредить сильнее всего. К счастью, пол только что помыли и девушка совершенно случайно на нем поскользнулась, издав вскрик, который Иван так же услышал. Но был уже готов.   Кира хотела было разозлиться на Ольгу, ведь она опять выдала ее приближение. Но картина, открывшаяся ее взору, удивила. Иван стоял у своего стола, опираясь на него, с подушкой в объятиях. Когда Кира Шемаханская распахнула дверь, ее заместитель смотрел на нее совершенно спокойным взглядом, будто только что не убирал старательно все улики. — Вы собрались на дневной сон? Соскучились по временам детского сада? — Язвительно поинтересовалась Кира, осмотрев фигуру подчиненного.   Иван перевел взгляд на подушку, затем на талию Киры, затем снова на подушку. Ее язвительные речи отбили всякое желание думать о ней и дальше что-то хорошее. Затем поднял взгляд выше, оценивая, верны ли цифры обхвата груди. 80 - слишком мало. Что же это за мерка?! А потом, на мгновение, Иван позволил себе подумать, что не прочь задохнуться в ее груди. Лишь бы больше не терзали. Задушиться…   — Нет. Представляю, как гипотетически душу обидчиков. Злость, знаете ли, надо куда-то выплескивать. Копить — неполезно.   Кира усмехнулась.   — Могу предположить, что гипотетически удушить вы пытаетесь меня?   Иван поднял взгляд на лицо ведьмы, он молчал недолго, а затем помотал головой.   — Вы — начальство и имеете право говорить все, что вздумается. Я не смею перечить. — Как вы заговорили! — Как заместитель, я выполнил свою работу. Аполлон Митрофанович не узнал содержимое папок. А я уже забыл. Не знаю, чья это была шутка, она была глупой. — Я, как раз, по этой теме. Вы же понимаете, что все, что я сказала — ложь? На самом деле проделанная вами работа — недостаточна. Я жду более хороших результатов от своего заместителя по науке.   Иван медленно кивнул.   — Даже не смел надеяться. — Он постепенно крепче сжал подушку, понимая, что на глаза наворачиваются слезы обиды. — Вы даже решили прийти лично? — Подумала, что будет честно. Вы скрыли от Аполлона Митрофановича мою оплошность, я не стала говорить при всех о вашей. — Не балуйте. Я ведь понимаю, что дальше будет все так же, как и было. Еще, примерно, два с половиной месяца. — А вы не планируете исправляться? Так и будете все это время продолжать сидеть и ждать зарплату? - Кира стала степенно обходить кабинет, рассматривая часы на полках. - Тяжело будет все это вывезти, подумайте над тем, чтобы не довести до увольнения. Она ожидала, что Иван сам расскажет о своем намерении, но он произнес: — Знаете, Кира Анатольевна. Иногда нужно протягивать сотрудникам кусочек пряника, а не до последнего забивать кнутом. Они встретились взглядами. Кира удивилась про себя. С момента ее появления Иван с каждым днем становился все апатичнее и апатичнее. Того огня в глазах, с котором он защищал докторскую, его не было. Сейчас перед ней был человек, которому, очевидно, все было безразлично. «Поговаривают - влюбился он в нее…»   — Иван… Степанович. Вас ждет ваша докторская, хочу напомнить. - Голос ее немного сел. — В комиссии снова будете вы? - Иван выпрямился. — Высокая вероятность, - кивнула Шемаханская. — Не стану тратить ваше время. Ни сейчас, ни в будущем. Кира остановилась, замерев: — Я услышала, что вы планируете написать по собственному через три месяца. Это правда? — Через два с половиной. Уже. — Иван пожал плечами. — Ольга даже успела предупредить о моем приближении… А вы меня встретили с подушкой… — Правда? Я не заметил… — Ждали удар каблучков? Она чуть не расшибла себе нос, ради вас. — Оленька, это очень великодушно. Но мне нечего скрывать от Киры Анатольевны. Подушка, как подушка. Иногда я задерживаюсь допоздна и сплю здесь.   Иван сжал подушку в руках еще сильнее и даже ткнулся в нее подбородком.   — Вы сдаетесь при каждой сложности? - Кира резко сменила тему.   Он качнул головой.   — Я прошел через много сложностей. Но ломать добровольно зубы я не хочу. Я здраво оцениваю свои способности. Я не гожусь на место ВАШЕГО заместителя по науке. И я оцениваю свои силы справедливо. — Я, я, я, - передразнила его Кира. - Неужели, я требую от вас слишком много? Это вы хотите мне сказать? — Нет. Вы требуете справедливо. Справедливо по отношению к тому, кто смог бы защитить свою докторскую. — Вы и себя защитить не можете, Иван Степанович. Просто слепо соглашаетесь со всем, как болванчик! — Кира начинала закипать. Она помнила, каким увлеченным он был, как горел. Она не хотела признавать, что сломала его. — Вы хотите правду? Вы открыли мне глаза. Я не гожусь для науки. Не гожусь на эту должность. До этого мне просто везло. Я хочу уехать домой, жениться и завести детей. А не словесно драться с женщиной, что, очевидно, умнее меня. Я получал удовольствие от работы. Сейчас… — Мужчины, — Кира хмыкнула. — Играючи проходите там, где женщинам приходится выгрызать себе место. А как находится достойный соперник, вы просто уходите, так, словно эти достижения ничего не значили! — Мне очень жаль, что женщинам приходится прикладывать столько сил… - Растерянно развел рукой Иван. — Вы можете, как раз, порекомендовать одну из достойных на мое место. Не я лично мешал вам на этом сложном пути. И я не являюсь для вас не то что достойным соперником, но и соперником вовсе. — Значит, вот какого вы о себе мнения. Интересно. А вот Аполлон Митрофанович полностью уверен в себе и в том, что годится на эту должность. — Кира обошла стол с другой стороны и остановилась за спиной Ивана. Тот нервно сглотнул, надеясь, что она не увидит ни одной выпавшей вырезки. — Правда? Ох. Незадача. У него ни одной научной работы, в отличии от меня. Правда… Только сейчас понимаю, что десять лет своей жизни потратил ни на что. — А вы не задумывались, что может и женщины тоже хотят вот так все бросить, завести семью… А потом спокойно вернуться на свое же место?! Я вам обратный путь закрою. Слышите?! Кира снова остановилась перед ним. Она ходила вокруг, как хищница, заставляя чувствовать приближающуюся гибель. — Хорошо… Не волнуйтесь вы так. Я согласен не предпринимать попыток вернуться. — Да вы… — Мне кажется, будто вы волнуетесь больше, чем я… — Да вы… Вы просто остолоп!! Кира внезапно топнула ногой. Иван даже вздрогнул, на его лице впервые отразилась какая-то эмоция.   — Пожалуйста, не переходите на личности…, — он пытался воззвать к ее разумности. — Десять лет! Вы сами сказали — десять лет! Десять лет, чтобы в моменте все легко бросить?! - Кира же не унималась. Иван зажмурился. Он был рад, что здесь он один. И что никто больше не услышит, за его защитным контуром, который Кира разнесла на защите, что происходит в кабинете, его начальница не потеряет свое лицо. — Мне это решение далось нелегко. Не стоит так думать. Я, знаете ли, не из видных женихов. Так что, мои желания о семье скорее всего так и останутся простыми желаниями.   Кира вдруг задохнулась от злости. Он давит на жалость?! Он?! Смеет давить на жалость?!   — Я все еще ваша начальница… — Кира Анатольевна, я все понимаю. Я полагал, что вы уже во всю ищете кого-то на это место. — А я полагала, что вы мужчина! Что вы возьмете себя в руки и закончите начатое, а не сложите лапки и ляжете на спину — умирать!   Она дернула на себя подушку, которую прижимал к себе Иван. И тот выпустил. Не сопротивляясь. Его руки на мгновение зависли в воздухе, а затем смиренно опустились вдоль тела. Кира чувствовала себя глупо. С этой чертовой подушкой в руках. А Иван с иронией осознал, что талия этой женщины не будет такой же мягкой, как подушка. А еще она никогда не станет его.   Он так хотел коснуться ее до своего увольнения. Ощутить — она правда такая холодная? Твердая… Или же она теплая, гибкая… Несбыточные глупые мечты. Она отрежет ему руку, даже если он случайно коснется ее.   — Простите, что не оправдал ожиданий, — тихо произнес Иван, отводя взгляд. И ощутил, как в него, со всей силы, влетает подушка.