Поправка на чувства

      Иван Степанович Киврин вошёл в зал за минуту до начала отведенного ему времени. Времени, которое должно решить его дальнейшую судьбу. Ничего не предвещало беды. Он был уверен в своей диссертации — три года работы, триста испытаний, проверенные формулы. Старые волшебники из комиссии его почти не волновали — он знал их слабые места, знал, какие вопросы они зададут, знал, как отвечать. Он поправил галстук, одёрнул мягкий коричневый пиджак и манжеты рубашки. Проверил, ровно ли сидят очки. Настроение - боевое. Он пришёл побеждать. Иван поднял глаза на комиссию, чтобы мысленно поприветствовать членов совета, и... И замер. Кажется, он заранее проиграл. Она уже сидела. В кресле председателя. Даже немного вальяжно, откинувшись на спинку своего кресла, и закинув ногу на ногу. Прямая, слишком прямая, в чёрном строгом жакете с острыми лацканами и белой блузке, расстегнутой ровно на столько, чтобы были видны острые ключицы, оставляя простор фантазии. Туфли на высоких черных каблуках, ремешки которых обхватывали изящные лодыжки — одна чуть покачивалась в воздухе, словно под только ей слышимую мелодию, привлекли не меньше внимания. Это покачивание идеально совпало с биением сердца Ивана, и эта лёгкая, почти незаметная деталь вдруг стала для него центром вселенной. Он просто не мог оторвать взгляд от этой картины – красиво изогнутой, из-за твердости подошвы, узкой ступни. Короткие рыжие волосы — они казались колючими, непослушными, мелкими завитками, как пламя, которое никак не уложат в причёску. Они блестели в свете магических светильников, переливаясь медью и золотом. Острые скулы, точеный нос, серо-голубые глаза с прищуром хищницы — она смотрела куда-то в свои бумаги, даже не подняла головы, когда он вошёл. Тёмно-вишнёвая помада на губах — смелая, дерзкая. Как вызов. Как пощёчина всем этим старым волшебникам в потертых мантиях. И ему, Ивану — тоже. Она была как глоток свежего воздуха в этом замшелом старом зале с кое-где потрескавшейся краской. Казалось, она должна пахнуть сладко, возможно, вишней или куда более тяжелым дурманящим запахом. Иван мог даже представить ее у большого костра, колдующей над древним зельем. Он отчетливо видел ее в полупрозрачной рубахе, влажной от речной воды, из которой она только что вышла к нему, как вейла - прекрасная и опасная. Киврин смотрел на неё, и внутри него происходило что-то странное. Все попытки отвести взгляд проваливались раз за разом – он сам собой приклеился к ней. Иван не мог оторваться. Не мог заставить себя посмотреть на других членов комиссии — на профессора Ветрова, на ведьму с седыми косами, сидящую рядом с тем, на знакомые лица. Он смотрел только на неё. На её руки, которые перебирали бумаги — красивые пальцы, идеальный маникюр, тёмно-вишнёвый и длинный, в тон помаде. На её шею — тонкую, с маленьким кулоном на золотой цепочке. На её профиль — точеный, острый, будто вырезанный из дорогого камня. И он понял. Понял, что происходит. Что-то внутри него щёлкнуло. Как часовой механизм, который запустили без спроса. Как маятник, который пришёл в движение и не собирался останавливаться. Она нравилась ему. Вот так. Сразу. С первой секунды, как он её увидел. Сидящей в этом кресле. Холодной. Недоступной. Царицей. Колени дрогнули, словно он хотел их перед ней преклонить, но Иван устоял, приложив нечеловеческие усилия. «Что за чушь со мной происходит?!» — подумал он с паникой. — «У меня защита. Три года работы. Я не имею права… Я не могу…» Но мог. Чувства не спрашивают разрешения. Они приходят, когда хотят, как хотят, к кому хотят. И к Ивану Степановичу Киврину, часодею, который привык контролировать время и свою жизнь, пришло чувство именно сейчас. Не вовремя. Не к месту. Да еще и воспылало к женщине, которая сидела в кресле председателя комиссии и даже не глянула в его сторону. — Иван Степанович, вы готовы? — спросил профессор Ветров. — Да, — ответил Иван, но сам не услышал своего голоса. Он всё смотрел на неё. И в этот момент она подняла глаза. Эти самые серо-голубые. Те самые ледяные. С тем самым прищуром. Она посмотрела на него — холодно, оценивающе, будто взвешивала, стоит ли он того, чтобы на него тратить время. И снова опустила взгляд в бумаги. Ни улыбки. Ни интереса. Ни блеска в его сторону. Ничего. А у Ивана внутри всё горело. Он ощущал, как острые ноготочки вспарывают его кожу, чтобы дотянуться до сердца и разбить его вдребезги этим полным безразличием. «Соберись, идиот, — приказал он себе. — Она - член комиссии. Ты соискатель. Ничего не будет. И не должно быть. Работай». Иван начал доклад. Сначала его голос звучал не слишком твердо, но, стоило ему окунуться в науку, тот стал увереннее, звонче, ниже. Говорил о формулах, о векторах, о модификациях. Старался думать только о докладе. Но взгляд, непокорно и упорно, всё время возвращался к ней. Как заколдованный. Как привязанный. Она слушала — или делала вид, что слушает. Иногда что-то писала в блокноте, медленно опуская взгляд, а потом снова взмахивала ресницами, чтобы посмотреть на написанное на доске. Иногда она поднимала глаза выше и смотрела на него — и тогда у Ивана перехватывало дыхание и пропадал голос. Он несчетное количество раз извинялся, кашляя, чтобы вернуть голосу уверенность. Киврин понимал, что это глупо. Понимал, что это опасно. Понимал, что чувство, которое зародилось в нём, не приведёт ни к чему хорошему. Но ничего не мог с собой поделать. Она нравилась ему. Эта холодная, острая, недосягаемая женщина. Эта рыжая ведьма с тёмно-вишнёвой помадой на губах, словно обагренных чьей-то кровью. «Может, я ей тоже нравлюсь? Ее взгляды, что они означают?» — подумал Иван. — «Может, это судьба? Познакомиться на защите, а потом…» Она разбила эту надежду в щепки. В секунду, как женщина открыла рот, Иван почувствовал, как ее ногти прорвали его грудную клетку и вонзились прямо в сердце. А острые зубы обворожительной вейлы впились в его шею. Доктор магических наук, волшебница, приглашенная в столичную комиссию, благодаря своим невообразимым успехам и защищенной докторской в неполные двадцать восемь, вертела в пальцах не обычную ручку, а небольшой артефакт — фиксирующий ложь и ошибки в магических формулах. Она молча вела в своей записной книжке список забавных, по ее мнению, ошибок в докладе выступающего… Иван? Так, кажется, звали этого заикающегося и кашляющего мужчину. На десятом, по ее личному счету, кашле, Кира даже позволила себе усмешку – ему бы подлечиться надо было прежде, а не заражать всех окружающих. Подумала, но ничего не сказала. Зато успела окинуть взглядом этого неказистого представителя научного сообщества. Обычный заучка в очках с ранней сединой. Но что-то в нем было… интересное. Костюм модный новый, носки в цвет галстука. Такие яркие, что привлекали больше внимания, чем его собственный доклад. Шемаханская перестала слушать еще на моменте, когда нашла фатальную ошибку. Кира со скуки заглянула в документы, прочитала имя, тему диссертации, снова посмотрела на докладчика, снова на его работу и окончательно потеряла интерес к происходящему, вновь начав покачивать ногой в такт мелодии, которую услышала утром из радио в кафе. Она все не шла у нее из головы. Она даже не сразу заметила, что наступила тишина. Очередной приступ кашля заставил ее вернуться из своих размышлений обо всем и ни о чем одновременно. О трещинке в ленолиуме, о натертых до блеска, но старых ботинках Ивана, о том, что он раздражающе не в такт стукнул последний раз указкой по доске. Кира нахмурилась. Это совсем разозлило. Неужели сложно постучать по этой чертовой доске ровно три раза в одинаковом темпе? Она подняла на него взгляд, желая лишь вырвать эту чертову указку и самой постучать по доске. Но, вместо этого, просто взмахнула кистью, выуживая зеркальце из пространственного кармана, чтобы отвлечься. Ей необходим был привычный ритуал. Зеркало, стук ногтя большого пальца в нижний правый угол, обводка этим же ногтем по кромке зеркала и снова стук. Закончив, Кира убрала зеркало и выпрямилась, смотря на Ивана. Иван Степанович Киврин нервно поправил галстук и очки в тонкой оправе. Часодей, немногим старше Киры — года на четыре, не больше, — он постарался выглядеть аккуратно, даже щеголевато, в мягком коричневом пиджаке, чтобы не отличаться от московских коллег. Но сейчас его лицо покрывала легкая испарина, ни о какой аккуратности и речи не шло. Он закончил доклад по теме «Охранные Чары: Модификация отражающего контура при точечном воздействии» и с надеждой посмотрел на комиссию. На нее. Отчего-то нахмурившуюся. — Уважаемая комиссия, будут ли у вас вопросы? — Вопросы будут, — сухо сказала Кира Анатольевна. Она даже не посмотрела на него, ее куда больше интересовало заклинательное зеркальце, волшебница будто просто изучала собственное отражение. Но потом, все же, выпрямилась и подняла глаза. Ледяные, внимательные, колючие. — Уважаемый коллега, а почему в формуле 7.3 вы используете вектор смещения Фехнера, игнорируя более стабильную базу Радожского? — Но, Кира Анатольевна, позвольте возразить! — Киврин, оживился, она его слушала, это было приятно, голос его окреп. — Я как раз исследовал этот момент. База Радожского, безусловно, стабильна, но она не дает нужной гибкости при точечном воздействии. Мой вектор смещения, напротив, адаптируется под характер удара. Я провел триста испытаний! Он развернул свиток с графиками, ткнул пальцем в столбцы цифр. Члены комиссии закивали, заинтересовались. Киврин поймал кураж: — Смотрите: при ударной волне средней силы мой контур выдерживает на восемнадцать процентов дольше, чем классический. Это прорыв, Кира Анатольевна! Вы просто не учли временную поправку... — Временную поправку? — переспросила она, стукнув по тыльной поверхности зеркальца три раза. Бровь ее поползла вверх. — Да! Я часодей, я считаю время иначе. Если добавить коэффициент растяжения... — Иван Степанович, — перебила Кира Анатольевна тихо, и этот тихий голос прозвучал страшнее любого крика. Она взяла его свиток, повертела в пальцах, три раза провела большим пальцем по бумаге, потерев ее и аккуратно положила на край стола, как надоевшую муху. — Всё, что вы сказали... это неосновательно. Неосновательно. Слово упало, как гиря. Просто. Веско. Беспощадно. — Что значит «неосновательно»? — вспыхнул Киврин. — У меня есть данные! Графики! Я три года работал над этим! — Вы три года работали над красивой иллюзией, — пожала плечами Кира. — Ваши графики основаны на ложной предпосылке. Вы забыли учесть фоновую магическую вибрацию. Без нее все ваши цифры — пыль. Ваш «охранный контур» даст трещину уже на третьем ударе средней силы. Неудовлетворительно. В зале повисла ватная тишина. Киврин побледнел. Он открыл рот, хотел еще что-то сказать, но слова застряли в горле. Он знал — она права. Беспощадно, по-молодому нахально, но права. Другие члены комиссии — старые, добрые волшебники в потертых мантиях — зашушукались. Профессор Ветров покачал головой: — Иван Степанович, вы не расстраивайтесь так. Идея интересная, но действительно…. Попробуйте через год, доработаете раздел с учетом вибраций. — Да-да, — подхватила ведьма с седыми косами. — А Кира Анатольевна, если что, сможет помочь с консультацией. Ей по Охранным Чарам нет равных….. Кира Анатольевна мило улыбнулась, обнажив ровные острые зубы. И эти зубы уже неметафорически впились в горло Ивана, беспощадно его разрывая. Казалось, еще минута и она засмеется, облизывая окровавленные пальцы. Иван Степанович медленно поднялся. Его лицо шло красными пятнами, его пальцы сжались в кулаки, не щадя выглаженного пиджака. — Хорошо, — сказал он. Одно слово. Тихое. Страшное своей сдержанностью. Он резко развернулся, поправил сползшие очки и вышел из аудитории, так хлопнув тяжелой дубовой дверью, что с люстры магического света сорвалась искрящаяся пыль. Это «хорошо» повисло в воздухе странной томящей тяжестью. Кира Анатольевна проводила его взглядом и пожала плечом, словно сбрасывая с себя странное наваждение. Огонек в её глазах погас, сменившись скукой. Она щелкнула пальцами, и протокол заседания сам собой дописал окончательный вердикт. Этот человек не шел из ее головы еще некоторое время. Шемаханская поймала себя на мысли, что ожидает его увидеть сегодня еще раз. Возможно, за ближайшим поворотом? Но самым главным на данный момент было подойти и сделать эти три заветных удара по доске указкой. Тук-тук-тук… Кира со злостью сжала указку в ладони. Она не могла повторить его силу удара и стук из-за этого выходил не такой, это раздражало. Даже закралась мысль вернуть этого человека и заставить постучать еще раз, чтобы ее просто отпустило. — Кира Анатольевна, с вами все в порядке? – Послышался голос профессора Ветрова. — Разумеется! Меня раздражает ошибка в расчетах, — Кира мазнула тряпкой по доске, стирая формулу, а сама поймала себя на мысли, что нажатие на мел было достаточно сильным – человек был полностью уверен в том, что писал. — Думаю, что он скоро к вам обратится. — Не обратится. Такие напыщенные и самоуверенные мужчины не пойдут за советами к женщине. Кира непроизвольно продолжила писать на доске уже верную формулу и удивленно приподняла брови. Если бы он не ошибся в самом банальном месте, сегодня бы уже получил одобрение своей диссертации. Она смахнула свои расчеты тряпкой и, попрощавшись, покинула аудиторию.