Поправка на чувства

      Но Кире Анатольевне на судьбе было написано увидеть в ближайший год раздражающего неказистого соискателя в ярких носках. Иван Степанович уехал из института сразу же, как покинул аудиторию. Что-то внутри него хотело задержаться, хотело напоследок увидеть женщину, которая наступила ему на горло. Возможно, мысленно попрощаться. Потому что, он был уверен, они больше никогда не увидятся – ее научная дорога только вверх, а его… Оборвалась здесь и сейчас. Киврин не мог сказать, что он слабак, что он так легко сдается, но вдруг резко почувствовал, что устал. Устал бороться за то, что так легко размазать одной изящной ножкой на высоком каблуке.

***

      Поезд мерно стучал колёсами. «Не-о-сно-ва-тель-но, не-о-сно-ва-тель-но», — отбивал ритм. Иван залпом допил чай, смял стакан — жесть хрустнула под пальцами, как косточки — и отшвырнул в сторону. Стакан упал на пол, покатился под соседнюю полку, но Иван даже не посмотрел. — Три года, — прошептал он в темноту. — Три года, Фехнер с ней, работы. Триста испытаний. Бессонных ночей. Три черновика, которые он выбросил, потому что они были недостаточно хороши. И всё это — в мусор. В одну секунду. В одно слово. Он провёл рукой по лицу, снял очки, протёр их — хотя они не запотели. Просто нужно было чем-то занять руки. Потому что если он не займёт руки, они начнут трястись. А он не мог позволить себе трястись. Он мужик. Он часодей. У него диссертация, пусть и проваленная, но он не имеет права раскисать. Но внутри всё раскисло. — И какая-то… какая-то… Он не мог подобрать слово. Потому что все слова, которые вертелись на языке, были недостаточно подходящими. «Стерва» — слишком банально. «Ведьма» — недостаточно сильно. «Змея» — не про неё. Она была не змеёй. Она была… он не знал, кем она была. Но слово «змея» не подходило. Змеи скользкие, подлые. А она — нет. Она была прямая, как кинжал. И ударила им — прямо в сердце. У него даже определения для нее не нашлось! Рыжая. Молодая. С ледяными глазами и улыбкой, от которой хотелось креститься, даже если ты часодей, а не церковный маг. Иван закрыл глаза — и снова увидел её. Во всех подробностях, которые не хотел запоминать, но запомнил намертво. Как она сидела в кресле председателя, закинув ногу на ногу. Как поправляла рукав белой блузки — изящные пальцы, тёмно-вишнёвый маникюр. Как вертела в этих пальцах артефакт-стило, даже не глядя на него, будто забавлялась игрушкой. Как поднимала глаза — и эти серо-голубые льдинки впивались в него, оценивали, взвешивали, приговаривали. Как засмотрелась на себя в зеркало, очевидно, сочтя его диссертацию полной ерундой задолго до окончания его речи. Конечно, почему бы и не засмотреться, он ведь тоже на нее засмотрелся. Такие большие красивые глаза. И губы. Тёмно-вишнёвые. Сжатые в тонкую линию, когда она слушала. Чуть приоткрытые, когда она задавала вопросы. И — особенно ярко, особенно больно — когда она произнесла это злосчастное слово. «Неосновательно». Губы ее почти не двигались. А потом растянулись в легкой улыбке, пока рукой она откладывала — как какую-то безделушку — его свиток на край стола. На край. Как мусор, который необходимо скинуть в мусорное ведро. Иван открыл глаза. В потолке вагона что-то скрипело. Сверху кто-то вздохнул во сне. Сбоку кто-то бормотал что-то про бабкину рассаду. А он сидел, сжимая кулаки, всматривался в темноту за окном и чувствовал, как злость поднимается из живота к горлу — горячая, горькая, как переваренный кофе. Эта женщина, наверняка, даже в поездах никогда не трясется. Киврин усмехнулся. Конечно! Такие на метлах рассекают! Или на коврах самолетах. — Доктор магических наук, — прошептал он, передразнивая кого-то невидимого. — Видите ли. Шемаханская. Царица недобитая. Иван усмехнулся — горько, зло. Царица. Точно. Сидит в своей Москве в башне из слоновой кости, смотрит на всех свысока. И сразу в председатели. А кто её звал? Кто её просил? Кто дал ей право одним словом перечёркивать три года работы? Киврин откинулся на подушку — жёсткую, казённую, пахнущую пылью и старыми поездами, а еще хлоркой. Он уставился в потолок. Над ним кто-то храпел — мерно, ритмично, как маятник. За пределами купе кто-то ругался с проводницей — та доказывала, что он должен сдать постельное бельё, пассажир же доказывал, что он его не брал. Обычная поездная суета. Иван абстрагировался от шума, и больше не разбирал ни слова. В голове крутилась одна и та же картинка. Как киноплёнка, заевшая на одном кадре. Она откладывает его свиток. Произносит одно слово. Холодно. Веско. Неосновательно. Своим низким, пробирающим голосом. Улыбается — краем губ, чуть-чуть, так, что если не смотреть, не заметишь. Но он заметил. Потому что неотрывно смотрел. Он всё время смотрел на неё. С первой секунды, как вошёл в зал и увидел её сидящей в кресле. И эта улыбка — едва заметная, хищная — была последним гвоздём в крышке его диссертационного гроба. Иван сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. Боль отрезвила. На секунду. Не больше. Он, как подросток, не мог перестать думать о женщине, которую видел в своей жизни, от силы, полчаса. — Я тебе покажу «неосновательно», — пообещал Киврин темноте, голос сорвался, стал хриплый, злой, чужой. — Я тебе покажу. Я перепишу. Я докажу. Я приеду в этот чёртов диссертационный зал ещё раз, и ты у меня подавишься своим «неосновательно». Он замолчал. Потому что понял, что говорит с пустотой. И что его никто не слышит. И что она — эта рыжая ведьма с тёмно-вишнёвой помадой — даже не вспомнит о нём завтра утром. Для неё он — один из сотен неудачников. Проходящая мимо деталь. Никто. А для него она стала… чем? Кем? Иван провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали — мелко, противно. Он ненавидел эту дрожь. Ненавидел себя за неё. Ненавидел её за то, что заставила его так чувствовать. Потому что внутри, под слоем злости и обиды, под ворохом профессионального унижения и затоптанной гордости, шевелилось что-то ещё. Он отказывался это называть. Гнал это чувство прочь, как незваного гостя. Но оно не уходило. Оно сидело где-то под рёбрами — тёплое, тянущее, непрошеное. Она нравилась ему. Вот так. Сразу. С первой секунды, как он её увидел. С первого взгляда её ледяных глаз. Она нравилась ему, когда сидела в кресле, закинув ногу на ногу. Когда перебирала бумаги тонкими пальцами с тёмно-вишнёвым маникюром. Когда задавала вопросы — острые, точные, умные — и он отвечал, спорил, доказывал, и в какой-то момент ему казалось, что она смотрит на него с интересом. Что уголок её губ чуть приподнимается. Что в глазах мелькает что-то, кроме льда. Она нравилась ему даже тогда, когда сказала «неосновательно». Потому что она говорила это красиво. Потому что она была права. Потому что она была — как огонь. Жаркий, опасный, притягательный. И ненависть, которую он пытался натянуть на это чувство, как старую шубу на голое тело, не грела. Не спасала. Не обманывала. — Часодей чёртов, — прошептал Иван в темноту. — Ты идиот. Ты просто… идиот. — Эй, друг, - раздалось с верхней полки. — Ты чего там пыхтишь, да ворчишь? Дай поспать, а? — Прошу прощения, — Киврин почувствовал, как покраснел. — Что, женщина обошла? — Сосед кивнул на научные записи на столике. — Ну, так ты ее замуж позови, пусть поможет, раз умная такая. Давай, спи. Сосед скрылся на своей койке. А Ивана парализовало. Замуж? Эту рыжую ведьму? Которая его унизила при целой комиссии? Киврин облизнул губы, представляя, как прижимает к себе за талию эту строптивую женщину, а та на вопрос, хочет ли она выйти замуж, отвечает «неосновательно». Злость снова поднялась. Он закрыл глаза. Навалилась усталость — свинцовая, неподъёмная. Не только от бессонной ночи перед защитой, не только от пережитых за день унижений. А от того, что он не мог разобраться в себе. От того, что внутри было слишком много всего. Злости. Обиды. И этого… этого проклятого чувства, которое он не звал, не ждал, не хотел — но оно пришло и встало лагерем в его груди. Поезд всё стучал. «Не-о-сно-ва-тель-но, не-о-сно-ва-тель-но», — отбивали колёса, и теперь Иван слышал в этом не только приговор, но и имя. Неосновательно. Шемаханская. Кира Анатольевна. Рыжая ведьма с ледяными глазами. Он выругался — зло, от души. Выругался на неё, на себя, на диссертацию, на Фехнера с его векторами смещения, на Радожского с его базами, на этот чёртов поезд, который везёт его в никуда. Потом выругался ещё раз — тише, устало, почти без эмоций. Повернулся на бок, лицом к стенке. Сжался в комок, как побитый пёс. Закрыл глаза. Перед закрытыми веками всё ещё стояла она. Рыжие волосы. Тёмно-вишнёвые губы. Ледяные глаза, в которых — он поклялся бы чем угодно — на секунду мелькнуло что-то тёплое, когда он спорил с ней, когда доказывал, когда не сдавался. «Показалось», — сказал он себе. — «Просто показалось». Но он не верил себе. И это было хуже всего. Всю ночь он видел одинаковые сны – роскошная ведьма, смотрящая на него со скукой и безразличием. Она манила его к себе бессчетное количество раз. И все эти разы заканчивались то его выпитой кровью, то высосанной через поцелуй жизни ее темно-вишневыми губами. Иван вышел из поезда — мрачный, с красными от бессонницы глазами. — Я тебе покажу «неосновательно», — прошептал он, садясь в автобус. И сам не понял — это угроза или обещание.

***

— Как-то так она меня и прокатила. Честно, я не ожидал, что такая молодая и красивая женщина может быть настолько злой и жестокой. Иван Степанович сидел на улице вместе с коллегами из института. Они, вот, вообще дальше не рвались. Один – Виктор Ковров – так и остановился на степени магистра, другой – Фома Брыль – отлично превращал воду в вино и ему этого хватало. — Сурово, — Фома сочувственно покачал головой. — А кто она вообще такая? – Виктор затянулся привезенной с Москвы Кивриным сигаретой. — Ведьма, — Иван скривился. — Молодая. Очень молодая. Моя ровесница, наверное, или даже младше. А уже доктор. И член комиссии. Её пригласили, потому что она «специалист по охранным чарам». Специалист, блин. Специалист по оскорблениям. — И что она сделала? — Виктор подался вперёд, заинтересованный. — Что она сделала?! — Иван повысил голос. — Она сидела в этом кресле, закинув ногу на ногу, и смотрела на меня так, будто я — ошибка природы, случайно попавшая в диссертационный зал. Короткие рыжие волосы. Глаза — лед, серо-голубые, с таким прищуром, что у меня мурашки по спине побежали. И улыбка… улыбка, от которой хочется проверить, не наложила ли она на тебя превентивно проклятие…. Фома и Виктор переглянулись. — И она… она откладывает мой свиток на край стола — представляете? На край! — как будто это какая-то старая газета, а не три года работы! И говорит: «Всё, что вы сказали, неосновательно». Неосновательно! А потом добавляет про мои чары: «Трещина на третьем ударе средней силы». — А ты? — спросил Виктор. — А я пытался спорить, — Иван сжал кулаки. — Говорил про временную поправку, про коэффициент растяжения. А она смотрела на меня этими своими глазами… И знаете, что самое страшное? — Что? — тихо спросил Фома. — Она улыбнулась. И сказала: «Неосновательно». И всё. Одно слово. Как приговор. Другие члены комиссии потом говорили, чтобы я не расстраивался, что она, если что, поможет… Поможет, видите ли! Мне — от неё! После того как она меня уничтожила! Иван замолчал, тяжело дыша. Виктор смотрел на него с выражением, которое Иван не мог прочитать. — А каблуки? — вдруг спросил Виктор. — Что? — Иван моргнул. — Каблуки, говорю, какие на ней были? Ты про волосы рассказал, про глаза, про улыбку, про то, как она ногу на ногу закидывала… А про обувь забыл. Детали, Иван, детали. — При чём тут… — И про помаду тоже не сказал, — добавил Фома, хитро прищурившись. — Какого цвета была помада у этой страшной-ужасной ведьмы, которая тебя уничтожила? Иван покраснел. Сначала медленно, потом вдруг — малиновыми пятнами по щекам. — Я… помада… какая разница? — Большая, — Виктор ухмыльнулся. — Ты только что три минуты расписывал её внешность с таким подробностями, будто портрет пишешь. И ни слова о диссертации, кстати. Только о ней. О её ногах, глазах, улыбке… — Особенно ногах, - поддакнул Брыль. — Я не… Это важно для понимания её психологического портрета! — выпалил Иван. — Ага, — кивнул Фома. — Так какого цвета помада? Иван скрипнул зубами. — Темно-вишневая, — процедил он сквозь зубы. — Как кровь, которую она пьет из своих жертв. И каблуки — высокие, чёрные, наверное, сантиметров двенадцать. И когти! Мне казалось, она хочет меня ими разорвать. И вообще, она ведьма! Это все, что нужно знать! — Ведьма с тёмно-вишнёвой помадой, высокими каблуками и колючими рыжими волосами, — медленно повторил Виктор, смакуя каждое слово. — Ты её как на свидании рассматривал, Иван. Или я чего-то не понимаю? — Прекрати! — А что прекращать? — Виктор развёл руками. — Я ж не говорю, что ты в неё влюбился. Я просто спрашиваю: ты уверен, что твоя злость — это именно злость? Или тебя задело не то, что она диссертацию провалила, а то, как она сидела в кресле, закинув ногу на ногу? Да в зеркало смотрелась, - Ковров изобразил женщину, смотрящуюся в зеркало и потряс воображаемым маникюром в воздухе. — Виктор, ты сейчас получишь по лицу, — тихо сказал Иван. — Каким местом? Тем, на котором отпечатался её вердикт? — Не унимался друг. Фома хрюкнул в кулак. Иван поджал губы. Ну, понравилась. Ну, так до того, как рот эта ведьма открыла, так и было, она ему нравилась. Может и к лучшему, что он больше ее никогда не увидит. Что, женщин мало на планете? Сдалась ему московская выскочка.

***

      Иван Степанович был на нервах последнюю неделю. Увольнение прошлого директора и назначение нового… Что если они не сработаются и его просто заменят на кого-то более молодого и амбициозного? В июне в Китежграде стояла хорошая погода, было даже жарко, поэтому все сотрудники были одеты куда менее официально, чем в обычные дни. Иван стоял в своей полосатой рубашке с коротким рукавом и без галстука. Но новоприбывшая директор всех удивила. Она была одета в строгий синий костюм в крупную клетку и белую блузку. — Приехали, — выдохнул Иван, прикрывая ладонью лицо, словно поправлял очки. Дыхание перехватило, когда он увидел силуэт. Издалека. Но этого хватило, чтобы понять – он здесь точно надолго не задержится, если эта вейла его помнит. — Иван Степаныч, — к его уху наклонился Ковров. – Так. Темно-вишневая помада имеется, рыжие волосы имеются, каблуки имеются, длинный маникюр имеется… А еще имеется рост выше среднего. Вань, ты… Мне тебя жаль расстраивать, но тяжко тебе придется, конечно. Иван Степанович втянул воздух, смотря на идущую к ним женщину. В модном строгом одеянии и с портфелем. Волосы ее стали чуть длиннее, немного светлее, словно выгорели на солнце, но взгляд был все такой же уничижительный. — Витя, я тебя умоляю… Не шути только при ней. — Ты меня, конечно, извини, но и правда – ни хрена себе она высокая. И важная такая. Тебе, прости, точно бы ничего не светило. — Витя! – Иван повернул голову к другу и ткнул его локтем. – Я ни на что и не рассчитывал. Такие женщины не смотрят на таких, как я. И, к счастью, не запоминают. Пока Аполлон Митрофанович Сатанеев выплясывал вокруг новой директрисы, Иван думал о том, куда скрыться, но понимал, что это бесполезно – он самый ближайший к ней сотрудник и ему, все равно, придется с ней тесно работать. Если она его не выкинет. — Кира Анатольевна! Много о вас слышал, рад видеть в нашем скромном институте! — Аполлон Митрофанович поцеловал тыльную сторону женской ладошки. — Я уверен, что с вами мы взлетим еще выше. Так скажем, новая молодая кровь! — Кто из собравшихся заместитель по науке? Я бы хотела ознакомиться с личным делом, — Кира Анатольевна окинула всех холодным взглядом, на мгновение задержав его на Киврине. Иван сомневался, что она, действительно, не знала, кто какую должность занимает. Не с ее дотошностью. — Вот, пожалуйста, Иван Степанович Киврин, — Аполлон Митрофанович указал в сторону Ивана, который был готов провалиться сквозь пол в подвал, а дальше уйти под землю и сгореть у ядра Земли. — Ах, вот, значит, кто мой заместитель по науке, — Шемаханская придирчиво осмотрела Ивана еще раз. — А я-то думаю – где-то я вас видела. И имя… Знакомое. Иван поджал губы. Вот и новый повод для злости. Он ее помнил в мельчайших подробностях, словно видел вчера. А она… имя знакомое. Но он ведь на это и рассчитывал, разве нет? — Как продвигается ваша докторская? Этот вопрос застиг Киврина в расплох. Она все прекрасно помнит, определенно. И лишь притворяется. Гнев вновь стал вскипать в нем: — Вашими стараниями… - Сквозь зубы начал он, но замолчал, Иван вдруг решил не хамить. – Решил сосредоточиться на успехах института, а не на личных достижениях. — Заместитель по науке без докторской по науке, как любопытно, — Кира снова улыбнулась той ненавистной Ивану улыбкой – холодной и не содержащей настоящих эмоций, словно она не понимала, когда ее необходимо использовать. — Вы уж не злитесь, Иван Степанович у нас человек эмоциональный, — Засуетился Сатанеев. — Я заметила. А вы? — А я – заместитель директора по хозяйственной части – Сатанеев Аполлон Митрофанович. Всегда к вашим услугам! — Я так понимаю – если мыло закончилось – это к вам? Аполлон растерянно посмотрел на директора, потом на Ивана, который стоял с выражением лица «удачи, уважаемый», и глупо рассмеялся. — Праздники тоже на мне. — Помимо мыла и туалетной бумаги, — уколол Ковров, ловя искры злости из глаз Сатанеева. — А вы…, — Кира повернулась к тому. — Ковров Виктор… — Товарищ Ковров, хозяйственная часть – не повод для шуток. Посмеетесь, если в туалете этой самой бумаги не окажется. Она снова «мило» улыбнулась и пошла вслед за Сатанеевым. — Ты посмотри, — усмехнулся Витя. — А я говорил, — Иван закатил глаза. — Какая женщина! — Витя!!!