Поправка на чувства

      Совещание назначили на десять утра. Иван Степанович пришёл за пятнадцать минут — привычка, выработанная годами. Он сел на своё место, разложил бумаги, проверил ручку. Всё, как обычно. Кроме одного — он знал, что она будет здесь. И от этого знания ладони потели, а сердце билось где-то в горле. Он специально надел сегодня самую невзрачную рубашку — серую, без рисунка, но галстук выбрал свой любимый, красный почти бордовый. Чтобы она… — Доброе утро, коллеги. Голос — низкий, чуть хрипловатый, с лёгкой насмешкой — раздался у входа. Иван вздрогнул. Поднял глаза. Она стояла в дверях кабинета, и даже это маленькое помещение с облезшей краской и скрипучими стульями показалось ей вдруг величественным, словно приёмный зал. На ней был чёрный костюм-двойка — строгий, без единой складки. Белая блузка, расстёгнутая на две верхние пуговицы. Те же острые ключицы. Та же тонкая шея с золотым кулоном. Те же туфли на высоких каблуках, только сегодня — с острыми носками, как кинжалы. И волосы. Чуть длиннее, чем в первую встречу, но всё такие же непослушные, колючие. Они светились в утреннем солнце, пробивающемся сквозь грязное окно. Иван сглотнул. Кадык дёрнулся — резко, болезненно. От нее веяло его концом. Он уже слышал лязгание гильотины над своей головой. — Кира Анатольевна, — засуетился Сатанеев, вскакивая с места, чуть не опрокинув стул. — Проходите, проходите, мы вас ждали. Вот, вот ваше место, во главе стола… — Я вижу, — она прошла к креслу, не глядя ни на кого, и села. Села так же, как тогда, в диссертационном зале — откинувшись на спинку, закинув ногу на ногу. Одна туфля чуть покачивалась в воздухе. Лодыжка — изящная, тонкая, перехваченная чёрным ремешком. Юбка немного оголила колено, и это заставило сердце биться чаще. Иван вынудил себя отвернуться. Посмотрел в свои бумаги. Там были цифры, графики, отчёты. Важные вещи. Он должен был докладывать. Он заместитель по науке. Он профессионал. А не… — Итак, коллеги, — Кира Анатольевна обвела всех взглядом. — Я изучила вашу отчётность за последний квартал. И у меня есть вопросы. Она щёлкнула пальцами — и на стол перед ней легла папка. Толстая, пухлая, с закладками. Иван отметил, что он таких никогда не видел. — Начнём с хозяйственной части, — она повернулась к Сатанееву. — Аполлон Митрофанович, скажите мне, пожалуйста, почему закупка реактивов для магических экспериментов превышена на сорок процентов, а эффективность экспериментов, судя по отчётам, упала на пятнадцать? Сатанеев побледнел. Его лицо, и без того бледное, стало серым. — Ну, Кира Анатольевна, это сложно… реактивы подорожали, поставщики… — Поставщики, — перебила она холодно, — подорожали на восемь процентов, как указано в официальном документе от них, который я проверила лично. Вы не дали мне закончить. Сорок процентов, Аполлон Митрофанович. Куда ушли остальные тридцать два? Иван слышал, как опустилась гильотина. Сейчас, пока, не на его шею. — Я… мы… — Сатанеев заёрзал, вытирая вспотевший лоб платком. — Это транспортные расходы, доставка… — Доставка, — Кира Анатольевна взяла ручку — ту же, артефакт, которую Иван помнил по прошлой встрече — и постучала ею по столу. Раз, два, три. — Доставка из Москвы в Китежград стоит четыре процента от стоимости заказа. Проверено. Вы хотите сказать мне, что транспорт обошёлся в двадцать восемь процентов от общей суммы? Сатанеев открыл рот, закрыл. Похоже, он забыл, как дышать. — Кира Анатольевна, я… — Три дня, — она отложила ручку. — Через три дня я жду на своём столе подробную смету с расшифровкой каждой траты. С печатями, подписями и объяснительными записками. Вы поняли? — Да, — прошептал Сатанеев. — Конечно, Кира Анатольевна… — Хорошо, — она больше не взглянула на него, перевела взгляд на Коврова. — Виктор Петрович, вы заведующий лабораторией волшебной древесины, насколько я поняла. Ковров, который до этого сидел с каменным лицом, заметно напрягся. — Так точно, Кира Анатольевна. — Скажите мне, Виктор Петрович, почему за последние три месяца ваша лаборатория сдала всего два готовых образца, при том что штат у вас — семь человек, а финансирование — одно из самых высоких в институте? Виктор открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Ивана умоляюще, но Иван только пожал плечами — мол, сам влип. — А вы не смотрите на Ивана Степановича. Вот уж кто точно вам не поддержка и не помощник. — Кира притворно улыбнулась. Иван выдохнул. Его, явно оставленного на сладкое, уже было бы некому утешить и поддержать. Она уничтожит его. Уничтожит и прикажет написать по собственному. Стоит ли сидеть на совещании дальше? — Кира Анатольевна, дело в том, что волшебная древесина — материал капризный. Мы работаем с вековыми дубами из Зачарованного Леса, они требуют особой обработки, выдержки… — Выдержки? — Перебила Кира Анатольевна, и в её голосе послышался металл. — Я ознакомилась с вашими отчётами, Виктор Петрович. Ваша последняя партия древесины пролежала в цеху три месяца без обработки. Три месяца, коллега! За это время древесина потеряла половину своих магических свойств. Вы это понимаете? — Но, Кира Анатольевна, у нас не хватало квалифицированных мастеров, один уволился, другой ушёл в отпуск… — Уволился, — она позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — Ушёл в отпуск. А вы, как заведующий, не нашли замены? Не перераспределили нагрузку? Не подали заявку на временных сотрудников? Виктор сглотнул. Он мял в руках блокнот, не зная, куда деть глаза. — Я… мы пытались решить это по-хорошему, Кира Анатольевна… — По-хорошему, — повторила она, и это слово прозвучало как приговор. — Виктор Петрович, ваша лаборатория — одна из ключевых в институте. Без качественной волшебной древесины все наши артефакты теряют прочность на пятьдесят процентов. Вы понимаете, что это значит для репутации института? — Да, Кира Анатольевна, я понимаю… — Три дня, — она снова стукнула ручкой по столу — раз, два, три. — Через три дня я жду детальный план по увеличению производительности вашей лаборатории. С графиком обработки каждой партии, с распределением обязанностей между сотрудниками, с конкретными сроками. Если вы не справитесь… Она не закончила. Не нужно было. Виктор побледнел, как мел. — Я понял, Кира Анатольевна. Всё сделаю. Она медленно перевела взгляд на Ивана. Иван затаил дыхание. Он знал, что сейчас начнётся главное. Внешне он выглядел максимально спокойным, но был более, чем уверен, что она чувствует, как участился его пульс. Иван сидел и ждал, когда она обратит на него внимание, как приговорённый к казни, которому сначала показывают казни других, чтобы он прочувствовал. И Киврин знал – его казнь будет страшнее иных. — Иван Степанович, — она произнесла его имя медленно, смакуя каждый слог. — Вы — заместитель по науке. Научная часть института — ваша ответственность. — Да, Кира Анатольевна, — ответил он. Голос прозвучал относительно ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я посмотрела ваши отчёты по текущим проектам, — она открыла папку, пробежала глазами по странице. — Проект «Энергетический барьер» — застрял на этапе тестирования. Проект «Модификация отражающего контура» — закрыт после защиты. Проект «Временные корректировки в магических полях» — на этапе теоретических расчётов уже восемь месяцев. Скажите, Иван Степанович, вы вообще чем-нибудь занимаетесь в своём отделе? Или вы просто сидите в кабинете и ждёте зарплаты? Иван почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он сжал пальцы в кулак под столом, чтобы не дать им дрожать. — Кира Анатольевна, позвольте возразить. Проект «Энергетический барьер» действительно застрял на этапе тестирования, потому что лаборатория требует обновления оборудования, которое мы запрашивали уже трижды. Проект «Модификация отражающего контура» был закрыт после вашего вердикта… Он запнулся. Слово «вердикт» прозвучало слишком резко. Он почувствовал, как его голос дрогнул — всего на мгновение, но она услышала. Её глаза прищурились, и на губах заиграла та самая улыбка — хищная, холодная, уничтожающая. — Вердикта? — переспросила она. — Интересное слово. Вы считаете, что я была несправедлива к вам, Иван Степанович? — Нет, — сказал он слишком быстро. — Я не считаю. Я просто констатирую факт… — Вы считаете, — перебила она, даже не дав ему закончить. — Я вижу это по вашему лицу. По вашему голосу. Вы обижены. Вы злы. И вы думаете, что я не имею права учить такого опытного, старшего, уважаемого… Она выдержала паузу. — …заместителя по науке. — Кира Анатольевна, я привык быть честным. Да, я разочарован в своем провале, да, я больше к нему не притрагивался. Все затраченные на производство средства вы можете вычесть из моей зарплаты. Но вы были правы. Я допустил ошибку, потому что был слишком вдохновлен тем, как хорошо ложились цифры. Иван сглотнул. Ему показалось, что он сейчас задохнётся. Внутри всё горело — от стыда, от злости, от унижения. Она разносила их всех, но с ним говорила по-особенному. С ним говорила как с ребёнком, которому нужно показать его место. Пусть покажет. Хуже уже не будет. Пусть самоутвердится, рыжая выскочка. Он поднял взгляд и встретился с самым страшным кошмаром в своей жизни – красивыми, но абсолютно безжизненными глазами, которые, если бы могли, убили бы его прямо сейчас, чтобы избавиться. — Не волнуйтесь, я вычту. Правда вам придется перейти на воду с хлебом на ближайший год. — Шемаханская улыбнулась краешком губы, а затем посерьезнела. — Либо прекратить ломать комедию и закончить работу. Настоящий ученый не сдается с первого провала. О, возможно прежний директор вообще не видел, были ли у вас ошибки? Может мне стоит поднять весь архив и я узнаю, что вы и вовсе непригодны? Киврин задохнулся от возмущения. Он открыл было рот, чтобы ответить. Но вместо слов из горла снова вырвался кашель. Сухой, резкий, противный. Он попытался подавить его, прикрыв рот ладонью, но кашель вырывался снова и снова — настойчиво, неподвластно. Он слышал, как его коллеги затаили дыхание. Слышал, как Сатанеев заёрзал. Видел как Ковров, его старый друг, смотрит на него с сочувствием. А она просто смотрела. Пустым безразличным взглядом. Но с лёгкой, едва заметной, усмешкой. Как будто ждала, когда он закончит. Как будто он был ей неинтересен. Как будто весь этот кашель — просто мелкая неприятность, которая не стоит её внимания. Но Иван чувствовал, что она всё ловит. Каждое его движение, каждый вздох. Когда кашель наконец утих, Иван Степанович, наконец, выпрямился. Его глаза покраснели — от напряжения, от кашля, от испытанного унижения. Он заметил, как она все еще смотрит на него, и читал в её взгляде что-то странное — не просто холод, не просто безразличие. Что-то большее. Что-то, что он не мог определить. Возможно, то было плохо скрываемое желание уничтожить его? Размазать прежде, чем выкинуть не только с должности и института, а и вовсе – из научной среды или даже этого света. — Иван Степанович, — сказала она тихо, почти ласково, отчего его бросило в дрожь. — Вам нужно лечиться. Я слышала, что вы кашляли ещё на вашей защите. Болезнь затянулась. — Я здоров, — выдавил он, чувствуя, как краска отходит от лица. — Здоровые люди не кашляют так, как вы, — она покачала головой, и этот жест — лёгкий, почти снисходительный — добил его окончательно. — Но я не о здоровье. Я о ваших проектах. Почему проект «Временные корректировки» стоит на месте восемь месяцев? Иван выдохнул. Он собрался с силами. Нужно было отвечать. Он профессионал. Он заместитель по науке. Он… — Проект требует теоретической базы, которой у нас пока нет. Я лично работаю над разделом о точечном воздействии… — Точечном воздействии? — перебила Кира Анатольевна, и в её голосе послышался металл. — Вы снова за своё, Иван Степанович? Та самая тема, которую я разгромила на вашей защите? — Я пытался ее дорабатывать, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я добавил учёт фоновой магической вибрации, как вы рекомендовали… — Я рекомендовала? — Кира подняла бровь. — Я не рекомендовала. Я указала вам на вашу фатальную ошибку. Есть разница. — Кира Анатольевна, — Иван вдруг почувствовал, как его прорывает. — Я согласен с вашей критикой. Но я не могу просто взять и переписать три года работы за месяц. Мне нужно время. — Время, — повторила она, и это слово прозвучало почти насмешливо. — Вы часодей, Иван Степанович. И вы просите время? Это почти иронично. Иван открыл рот, но ничего не сказал. В горле снова запершило. Он чувствовал, как её слова впиваются в него, как иглы. Холодные, острые, безжалостные. — Хорошо, — сказала она вдруг. — Я даю вам три месяца. Три месяца на то, чтобы вы предоставили мне доработанный вариант диссертации — с учётом всех моих замечаний. Если нет… Она не закончила. Не нужно было. И без того было понятно. Иван сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле. Три месяца. Это было жестоко. Это было почти невозможно. Но это был шанс. Стоило просто поблагодарить. Но яд рвался с губ, а Киврин не имел сил его остановить. — Спасибо, Кира Анатольевна, — выдавил он. — Я сделаю всё возможное. Или вычитайте траты и на это исследование. Сколько это будет в хлебно-водной диете? Два года? Они снова встретились взглядами. — Шутить еще можете? — Шемаханская язвительно постучала длинным ногтем по столешнице. — Я не шучу. Я принимаю ответственность за свои ошибки. Если я не справился со своей работой, только мне и отвечать, – Иван еле подавил желание стиснуть челюсти, чем непременно бы выдал свое отношение к происходящему. — Внезапно, но сейчас я вам верю, — сказала Кира Анатольевна с лёгкой улыбкой. — Кстати, Иван Степанович. Она сделала паузу. Наклонилась вперёд, опершись локтями о стол. Иван почувствовал запах её духов — сладкий, дурманящий, как сон. В голове помутилось. И был еще какой-то запах. Не духов, но не менее притягивающий внимание. А еще и этот взгляд. Иван с трудом оторвался от него, ощутив, будто попадает под гипноз. Он хотел бы хоть раз за сегодня услышать от нее что-то хорошее, этого бы хватило, чтоб он отказался от мести, идеи которой уже пробудились в его разуме. Но, очевидно, чувство самосохранения отсутствовало у рыжей ведьмы. Потому что она произнесла: — У вас галстук под цвет носков, — тихо, почти шёпотом. — Я заметила это ещё на вашей защите. И сегодня — то же самое. Вы думаете, что это незаметно. Но это заметно. Очень заметно. И это не идёт на пользу вашему имиджу. Вы — заместитель по науке. Вы должны выглядеть как серьёзный учёный, а не как клоун. Иван почувствовал, как его лицо вновь вспыхнуло огнём. Он машинально посмотрел вниз — на свой галстук, на такие же темно-красные носки, которые виднелись из-под брюк. — Я…, — начал он, но голос дрогнул. — Не извиняйтесь, — перебила Кира Анатольевна. — Просто запомните на будущее. Галстук и носки должны быть в разных цветах. Это элементарно. Она откинулась на спинку стула и снова стукнула ручкой по столу — раз, два, три. Этот стук навел его на мысль о слабом месте Шемаханской. Извиняться? Он определенно точно не собирался извиняться. Он собирался жестоко отомстить и поставить ее на место. Иван сидел, не поднимая глаз. Он чувствовал, как все смотрят на него. Как Ковров сдерживает улыбку — хоть его и разнесли в пух и прах, но товарищеская солидарность требовала поддержать друга. Как Сатанеев переводит дыхание с облегчением, что сегодняшний разнос закончился для него. Как она — эта рыжая ведьма — смотрит на него с высоты своего величия. Он не мог дышать. Но мог думать. Представлять, как она будет умолять о прощении, но он не простит. Никогда. Даже если ценой уничтожения этой ведьмы станет его собственная карьера, он готов пожертвовать. Он чувствовал только одно — жгучую, ослепляющую злость. На себя. На неё. На свои дурацкие носки, которые он надел, чтобы быть незаметным, а они, оказывается, привлекли её внимание больше, чем его работа. И эта злость в мгновение превратилась в ярость. И отобразилась на лице очень злой усмешкой. — Я учту ваши пожелания, — Киврин вновь посмотрел в глаза ведьмы. В ее глазах что-то сверкнуло. Страх ли, азарт ли? С ее стороны было наивно полагать, что он ничего не сможет с ней поделать. Он будет работать осторожно, неспешно, отрезать ей пути отхода, уничтожать репутацию. Пока она не придет умолять остановиться. Но он не остановится. Он закончит. Устроит такую же публичную порку, которую она устроила ему. Все, что ей останется – исчезнуть отсюда. Но исчезнет она без возможности вернуться в науку. Последовал тройной стук. — Совещание окончено, — сказала Кира Анатольевна, вставая. — Все свободны. Ее голос прозвучал куда глуше, чем прежде. Сатанеев вскочил первым. Ковров — вторым. Они выскользнули из кабинета так быстро, как будто спасались от пожара. А Иван остался сидеть. Сидеть и улыбаться, представляя, как его пальцы путаются в рыжих волосах, вынуждая заткнуться. Он не мог встать. Не хотел. Его ослепила та ярость, которую испытывала каждая клеточка его тела. — Иван Степанович, — тихо сказала ведьма, проходя мимо. — Я жду ваш отчёт через три месяца. И, пожалуйста… Она остановилась у его стула. Наклонилась к нему — так близко, что он снова почувствовал запах её духов. Волосы коснулись его плеча. Лёгкие, колючие, рыжие. — …на следующее совещание наденьте другой галстук. И носки, соответственно. Она выпрямилась и вышла из кабинета. Иван остался сидеть в пустом кабинете, сжимая ручку в потной ладони. В горле снова запершило, но вместо кашля, с его губ сорвался смех. Низкий и злой. Когда смех наконец утих, Иван поднял голову. В пустом кабинете было тихо. Только доносились звуки с улицы — где-то далеко, за окном. Он посмотрел на свои носки. Бордовые, в тон галстуку. Он надел их, а она заметила. Она всегда замечала. Она видела его насквозь — каждую его попытку спрятаться, каждую слабость, каждую глупость. И она пользовалась этим. Беспощадно. Холодно. Жестоко. О. Он тоже видел парочку ее слабостей. Он наденет в следующий раз другие носки. И другой галстук. Возможно синий? Зеленый? И будет продолжать, пока ее претензии не станут уже просто глупыми. В дверях показалась голова Коврова. — Вань, ты как? — спросил он тихо, с сочувствием. — Она тебя знатно приложила. Особенно про носки — это жёстко. — Витя, закрой дверь и исчезни, — прохрипел Иван. — Ладно, — Ковров исчез, но через секунду снова просунул голову. — Слушай, а она права, кстати. Эти носки… ну, не очень. — Витя!!! — рявкнул Иван, и друг испарился, прикрыв за собой дверь. Иван сжал кулаки и прошептал в пустоту: — Я тебя уничтожу.