Поправка на чувства

      Ровно через три дня, в десять утра, совещание началось с той же пугающей пунктуальностью, с которой Кира Анатольевна появлялась везде. Иван Степанович сидел на своём месте — серый костюм, белая рубашка, синий галстук. И синие носки. Он специально выбрал этот цвет. Неброский. Скучный. Правильный. Чтобы у неё не было ни единого повода придраться к его внешнему виду. Да, он в очередной раз не внял ее советам, потому что каждому ее слову хотелось противоречить. Не из вредности, хотя не стоило отменять такую вероятность. Это отрицание было на том же уровне, что обычно свойственно подросткам… Иван даже отрицать не хотел. Он вел себя как подросток. Его чувства - злость, раздражение, желание мстить и… да, какое-то еле выжившее восхищение этой женщиной - они все - были накалены, как у подростка в пубертате. Такой восторг от происходящего в жизни последний раз Иван испытывал только от научных свершений. Пока ОНА их не сожгла одним своим словом. Пусть теперь поплатится и сгорит дотла вместе с ним. Шемаханская вошла — как всегда, безупречная. Острые ключицы, разворот плеч, прямая спина, взгляд чуть снисходительный и легкая улыбка - попытка казаться дружелюбной. Попытка показать, что тоже способна на человеческие эмоции. Только Киврин знал - эта ведьма внутри мертва и пуста. Жестока и язвительна… Столь же черствая, сколько и красивая… Он тряхнул головой. И бросил взгляд на директора, которая уже села на свое место - во главе стола. Чёрный жакет с острыми плечами, белая блузка, расстёгнутая на две пуговицы. Неизменные туфли на высоких каблуках, те же ремешки, обхватывающие изящные лодыжки… Она закинула ногу на ногу. И обвела всех взглядом — холодным, оценивающим, как у хищника, который выбирает жертву. И эта ее улыбка из вежливой превратилась в ухмылку. Иван с наслаждением ждал, как сработало его заклинание. Какие секреты рыжей ведьмы откроются ему в этой папке, что лежала перед ним и ждала, когда Кира Анатольевна откроет свою - чтобы магия сработала, заставляя ее подписать себе смертный приговор.   — Доброе утро, коллеги, — сказала она. — Я изучила ваши отчёты за последние три дня.   Ведьма щёлкнула пальцами — и на столе перед каждым из присутствующих пустые папки внезапно наполнились бумагами. Они превратились из пустых обложек в толстые, пухлые, с закладками энциклопедические тома. Иван посмотрел на свою папку. Обложка была плотной, картонной, тёмно-синего цвета. На ней золотыми буквами проявилось вытесненное название: «Отчёт о научно-исследовательской деятельности. III квартал».   Его пальцы дрожали от предвкушения. Он хотел открыть папку. Прямо сейчас, но знал, что прежде - она. Хотя бы на один градус… Он замер, внимательно наблюдая, как она подцепила обложку длинным ногтем. Этого должно было хватить. Иван тут же, но стараясь не слишком выдавать свое нетерпение, поднял папку и открыл ее, уперев в свое колено. Ковров повторил за ним. Они оба замерли. Затем на мгновение переглянулись. На лице Коврова было замешательство и шок. На лице Киврина удивление резко сменилось разочарованием, а затем снова удивлением. Он ожидал чего угодно. Личного дневника, холодных записей о том, какие они все идиоты бездарные, в конце концов. Но…   Внутри не было отчётов. Не было дневников или личных дел с перечеркнутыми фотографиям сотрудников НУИНУ. Внутри были вырезки из журналов мод. Глянцевые страницы, на которых красовались модели в платьях, костюмах, вечерних нарядах. Рядом с каждой вырезкой — комментарии, написанные знакомым почерком. Её почерком. Крупным, размашистым, с наклоном вправо. Иван резко поднялся, выхватил у Сатанеева папку, которую он собирался открыть и передать. И молча положил перед Шемаханской. — Аполлон Митрофанович, давайте, по-старинке, сначала вы, потом Виктор, а я - на сладкое. Кира очевидно не ожидала такого поведения. И вообще не поняла порыва Ивана Степановича начать. Она даже хотела что-то съязвить, но с ее губ так и не сорвалось ни звука - она открыла папку.Иван смотрел в стол, а перед глазами было то, что он успел увидеть. Записи. Записи, свойственные кому угодно, но не ей. Неужели заклинание сработало неверно? Но почерк… Почерк ее, без сомнений. Но эти комментарии… «Интересный крой, но юбка слишком короткая. Не для работы». «Ткань дорогая, но фасон устарел. Кто это вообще носит?» «А вот это — идеально. Строго, элегантно, со вкусом. И главное — никаких вычурных деталей».   Иван сглотнул. И поднял глаза на Киру. Она сидела с абсолютно невозмутимым лицом. Идеальная осанка. Руки держат папку. Взгляд — ровный, спокойный, даже скучающий. Она явно хотела что-то сказать, съязвить, наверняка, но взяла свою папку, открыла её, пробежалась глазами по страницам. И ничего не сказала.   Ни один мускул не дрогнул на её лице. Ни тени удивления. Ни тени злости. Ни тени чего-либо, что бывает у живых людей.   Она просто смотрела на то, что и он сам недавно видел - вырезки из журналов, как будто так и должно быть. Как будто эти глянцевые картинки — и есть те самые отчёты, которые она ждала. — Итак, коллеги, — сказала Кира ровно, без единой запинки. — Я попросила вас подготовить отчёты о проделанной работе. Посмотрим, что у вас получилось.   Лицо её оставалось бесстрастным. Она перелистнула страницу, другую, третью.   — Аполлон Митрофанович, — сказала Шемаханская, и голос её звучал так же ровно, как и минуту назад. — Вы проделали большую работу. Вижу, что вы учли мои замечания по смете.   Сатанеев выдохнул с облегчением. Он даже не заметил, что в папке лежат не его отчёты. Конечно, он не заметил. С чего бы ему заметить, если Иван выдернул у него эту злосчастную папку. Сатанеев просто кивал, слушая её похвалу. Иван перевёл взгляд на Коврова. Тот сидел с каменным лицом, глядя в свою папку. На его лице уже не было ни удивления, ни паники — только лёгкое замешательство. И немой вопрос «Что за шутки?».   — Виктор Петрович, — Кира Анатольевна протянула руку, чтобы забрать его папку. Это единственное, что выдало ее нетерпение, ее испуг? Нет… Какой бред! Ковров посмотрел на Ивана. И через него передал сомнительную папку директору. Иван на мгновение сжал на той пальцы и ощутил силу рывка, с которой Кира дернула у него данный предмет. Все повторилось. Идеальное лицо, идеальная реакция… — Ваш план по увеличению производительности лаборатории выглядит убедительным. Особенно раздел о перераспределении нагрузки.   Ковров кивнул. Заторможенно. Непонимающе. Он один, идиот, видит там вырезки из женских журналов, которые любовно были наклеены на плотную бумагу, только он один видел директорский почерк рядом с ними? Только он один видел целые подшитые номера?! Он сошел с ума?! Ковров посмотрел на Киврина, ища поддержки. А Иван смотрел только на неё и видел — только он один видел — как её пальцы чуть сжались на обложке очередной папки. Совсем чуть-чуть. На долю секунды. Но он заметил. Он знал, что там, внутри, она видит не отчёты. Она видит свои секреты - журналы. Свои комментарии. Свои вырезки. Свои тайные желания, которые она никогда не позволяла себе проявить.   Иван даже мог представить, как она сидит у низкого столика, как бережно вырезает все маленькими ножницами. Как приклеивает на самодельный клей… Эта женщина? Эта… Какой бред! Он ожидал других секретов! Но то что он увидел разочаровывало и воодушевляло одновременно. Стоило догадаться, что красивые вещи - ее слабость. Но не может быть это ее единственной слабостью! Это же бред! Кира же сидела с застывшей маской из вежливой эмоции на лице. И листала, листала, листала… Она ненавидела это. Ненавидела каждую страницу в этой папке. Ненавидела себя за то, что когда-то все это собирала. Ненавидела того, кто подложил их сюда. Но она не могла показать этого. Не могла. Она — доктор магических наук. Она — директор института. Она — Кира Анатольевна Шемаханская. Она не имеет права на слабости.   — Иван Степанович, — она повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то, чего он не мог прочитать. — Я хочу поговорить и о вашем отчёте. Киврин медленно кивнул. Она видела, что он смотрел папку. Она помнила, что он листал. — Вы уверены, что не будете в нем разочарованы, Кира Анатольевна? Последнее время я в ваших глазах хуже, чем лодырь Петров, что постоянно пьет экспериментальный алкоголь из молодильных яблочек, выращенных по рецепту вашей прапрапра… — Иван Степанович, не время для шуток. Киврин выдохнул и отдал папку. Она открыла ее. Иван прекрасно знал, что там — не его отчёты. Там — те же вырезки. Те же комментарии. Те же журналы мод. На что она надеялась? Что у него папка не такая, как у остальных? Что он не узнает?   — Хорошая работа, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Вы учли все мои замечания по проекту «Временные корректировки». Особенно раздел о точечном воздействии. Я вижу прогресс.   Иван почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Она лгала. Спокойно, красиво, безупречно. Она лгала, глядя ему в глаза, и никто в этом кабинете не заметил этого.   Кроме него. Она лгала. Искусно. Словно всю жизнь занималась именно этим. Одно слово — ведьма. Они знают много. Но вызнать у них хоть что-то… Невозможно. — Считаю, что данный график вышел у меня особенно хорошо. Иван перевернул на какую-то неожиданную страницу и ткнул в нее, словно и правда видел график. А затем поднялся и стал рисовать его на доске. Он-то знал его наизусть. Киврин хотел, чтобы она дольше здесь пробыла. Он знал, почему она спешит. Она хочет выпустить свою злость в своем кабинете. Возможно, проткнуть его фото ритуальным ножом… — Благодарю, — он знал, что она чувствует. Он знал, что внутри неё сейчас всё кипит. Что она хочет схватить эту папку, разорвать её на части, швырнуть в стену, сжечь, уничтожить. Но она не может. Она — Кира Анатольевна Шемаханская. Она — директор. Она — образец спокойствия и профессионализма. И она продолжает совещание, как будто ничего не произошло. Она смотрела, как он чертит график. Смотрела, но не видела.   — Благодарю, Иван Степанович. Я думаю, что на данный момент достаточно. — Нет, погодите, но…, - Киврин изобразил полное непонимание происходящим. — Достаточно того, что я вас похвалила. Товарищи, есть ли у кого-нибудь вопросы? — Спросила Кира, оглядывая присутствующих.   Все остальные молчали. Иван молчал тоже.   — Тогда совещание окончено, — сказала Шемаханская, вставая и собирая папки, чтобы забрать с собой. — Все свободны.   Она вышла из кабинета — так же спокойно, как вошла. С той же идеальной осанкой. С тем же ровным взглядом. С той же лёгкой, едва заметной улыбкой на губах.   Но Иван знал. Он знал, что она идёт в свой кабинет. Что она сядет за стол и закроет дверь. Что она выдохнет. Что она позволит себе хоть на минуту перестать быть идеальной. И что тогда — тогда он увидит то, чего не видит никто.   Он подождал, пока все разойдутся. Подождал, пока Сатанеев и Ковров скроются за дверью. И вышел из кабинета — не в ту сторону, куда пошла Кира, а в другую. Туда, где был тайный проход — старый, почти забытый, который вёл в кабинет директора.Он помнил этот ход ещё со времён старого директора. Тот использовал его, чтобы незаметно исчезать из своего кабинета в разгар работы. Внезапно появляться за спиной сотрудников и веселиться с их испуганных лиц. Кира Анатольевна, по сравнению с ним, была скучной. Иван шел не подглядывать, как малое дитя. Нет. Он просто хотел увидеть. Понять. Убедиться. Он шёл по узкому коридору, заставленному старыми коробками и пыльными шкафами. Свет проходил через щели в деревянных диагональных панелях — узкие, почти незаметные полоски, которые позволяли видеть, что происходит в кабинете. Но из кабинета этот коридорчик уже не просматривался - не позволял угол направляющих. Иван остановился у одной из таких щелей и заглянул внутрь.   Кира сидела за столом. Перед ней лежали те самые папки — все до одной. Она смотрела на них. Иван видел её лицо. На нем не было той вежливой улыбки. На нем не было ни холодного спокойствия, ни надменной снисходительности. Только усталость. Только пустота. Только тихая, почти незаметная боль, которую она прятала так долго, что уже забыла, как выглядит её собственное отражение. Она открыла одну из папок. Вытащила оттуда несколько картонных страниц — те самые, с наклеенными вырезками. Кира провела пальцем по ним. Иван видел, как дрожат её руки. Совсем чуть-чуть. Но он видел. И вдруг она резко встала, взяла папку и направилась к камину — большому, старинному, с кованой решёткой и каменной облицовкой. Иван знал, что он давно не топился. Но Кира щёлкнула пальцами — и в камине вспыхнул огонь.   Она стояла перед камином, держа в руках папку. Огонь освещал её лицо, делая его то тёплым, то холодным. Она смотрела на пламя, и Иван видел, как её губы чуть дрогнули.   Киврину открывался потрясающий обзор. Он мог с большим удовольствием наблюдать, как сидя на приступке у камина, ненавистная рыжая ведьма сжигает свои драгоценные журналы и вырезки. Он спрятался за массивной колонной у входа в тайный проход, ему было видно всё — каждое её движение, каждую гримасу боли, каждую попытку сохранить лицо. Шемаханская вытащила из папки еще несколько картонных страниц с журнальными вырезками и бросила их в огонь. Не раздумывая. Цветные страницы вспыхнули мгновенно — ярко, красиво, почти празднично. Огонь жадно пожирал вырезки, комментарии, фотографии моделей в платьях, которые Кира никогда не надела бы, потому что они слишком яркие, слишком смелые, слишком... не для неё.   Затем полетел в огонь целый журнал. Затем еще один. Языки пламени облизывали подаяния, с радостью пожирая дары.   Кира бросала свои секретные сокровища в огонь один за другим, и Иван видел, как её плечи начинают дрожать. Не сильно — она держалась изо всех сил. Но дрожь была. Он видел.   Когда в женских руках остался последний журнал, Кира задержала его на мгновение. Провела пальцами по обложке. Иван заметил, что на ней было что-то написано — карандашом, почти стёртым, но всё ещё различимым.   «Надежда. 15 апреля 1978 года». Шемаханская закрыла глаза. И медленно, очень медленно, опустила и этот журнал в огонь. Пламя взметнулось вверх, словно приветствуя дары. На секунду — всего на секунду — Иван увидел, как по щеке рыжей ведьмы скатилась слеза. Одна. Потом вторая. Потом третья. Кира не вытирала их. Она стояла и смотрела, как журналы превращаются в пепел. Как её тайные желания, её маленькие слабости, её надежды, которые она прятала от всех — сгорают. Исчезают. Становятся ничем.   И вдруг, в тишине, нарушаемой только треском огня, Иван услышал всхлип. Тихий, скромный, но отчётливый. Киврин выглянул чуть сильнее, чтобы увидеть, как она прижимает к груди папку, в которой были подкреплены и все оставшиеся, еще не скормленные огню, номера. Он не заметил её раньше — она лежала на столе, отдельно. Видимо, это была папка, которая не попала на совещание. Кира взяла её в последний момент, когда поняла, что не может остановиться. Что должна уничтожить всё. До конца.   — Никакой слабости, Кира. Ни единого повода найти твою уязвимость… — прошептала она, и Иван услышал это - каждое слово. Каждую дрожащую букву.   Она, словно, саму себя уговаривала. Убеждала. Приказывала. Кира провела пальцами по твёрдой обложке, погладила её, как что-то живое и родное. Иван видел, как её пальцы по прежнему дрожат — мелко, противно, беспомощно. Как ведьма сжимает папку, будто хочет вырвать её из собственных рук и спрятать обратно. Но не может. Потому что если она не сделает это сейчас, она никогда не сможет. Она будет помнить. Она будет надеяться. Она будет слабой.   А потому, через мгновение папка отправилась в огонь. Вся сразу. Вместе со всеми номерами, которые были внутри. Вместе с кусочками Я, которые Кира успела там оставить. Всё это взметнулось в пламени, и огонь, словно обрадовавшись такой щедрой добыче, взревел громче, затанцевал ярче, подбрасывая вверх искры и обрывки глянцевых страниц.   Кира смотрела на это всего секунду. Может, две.   А потом резко развернулась и немедленно сбежала, хлопнув дверью личной уборной, которая находилась в углу кабинета. Иван услышал, как щёлкнул замок. Как включилась вода — громко, почти агрессивно, будто Кира хотела водой заглушить собственные рыдания, которые вот-вот должны были вырваться наружу.   Иван подождал минуту. Он услышал, как из-за двери стал доноситься плеск воды. Как она умывается — наверное, снова и снова, пытаясь смыть слёзы, которые предательски текут по щекам. Он слышал, как она дышит — тяжело, прерывисто, сдавленно. Как всхлипывает, но тут же пытается взять себя в руки. Под прикрытием шума воды он сделал шаг. Иван вышел из-за колонны, подошёл к огню и щёлкнул пальцами. Тот немедленно замер. Пламя застыло, превратившись в оранжево-жёлтую статую. Искры повисли в воздухе, как маленькие искрящиеся звёзды. Дым перестал подниматься к потолку, остановившись в виде серых столбов.   Из-за двери уборной продолжало доноситься почти неслышное дыхание. И всхлипы. Она может выйти в любой момент. Может совсем—совсем скоро. Одно движение пальцем, и в его руках уже целая папка и несколько ранее сожжённых номеров. Он не смотрел, что именно он достаёт — просто собирал всё, что восстановил. Все журналы, все вырезки, все её комментарии. Всё, что она пыталась уничтожить.   Папка была тёплой — тепло от женских рук вновь вернулось к обложке, словно он забрал ее прямо из рук Киры. И другой рукой он собрал несколько уже начавших тлеть страниц, которые осыпались в пепел, но ещё сохраняли форму.   Он посмотрел на свою добычу — на папку в руках, на журналы, которые уже должны были сгореть, но были целы. Он чувствовал, как внутри него поднимается странное чувство. Не триумф. Не удовлетворение от мести.   Что-то тёплое. Что-то почти нежное. Что-то, что он не хотел признавать. А за дверями уборной прекратился шум воды. Но послышался звук открывающегося замка. Иван метнулся обратно за колонну, прижимая к груди спасённые журналы. Он замер, затаил дыхание, прислушиваясь.   Дверь открылась. Кира вышла — с мокрым лицом, с красными глазами, которые она пыталась скрыть, делая вид, что просто умылась. Она подошла к столу, села, посмотрела на камин, где догорал пепел. Она не плакала. Она уже не могла. Она просто сидела, глядя на огонь, и в её глазах была пустота.   Иван смотрел на неё, прижимая к груди папку с журналами. Он чувствовал, как бьётся его сердце — громко, тяжело, почти болезненно. Он должен был чувствовать радость. Он должен был чувствовать торжество. Он отомстил. Он унизил её. Он показал ей её место.   Но вместо этого он чувствовал только одно: Он не хотел, чтобы она плакала. Никогда.  

***

      Через час он сидел в своём кабинете и смотрел на журналы, разложенные на столе. Они были перед ним — яркие, глянцевые, почти кричащие. На них были платья, костюмы, украшения. Модели с идеальными фигурами. И — её комментарии. Её почерк. Её мысли.    Иван Степанович перелистывал страницы, и с каждым листом внутри него росло странное чувство. Он должен был ненавидеть её. Он должен был радоваться своей мести. Он должен был чувствовать удовлетворение.   Но он чувствовал только пустоту.   И она становилась всё глубже с каждым вздохом. С каждой страницей. С каждым её словом, написанным на полях.   «Это платье слишком смелое. Я никогда не надену его. Но оно красивое. Интересно, как бы я выглядела в нём?» «Тёмно-синий костюм — строгий, элегантный, классический. Но мне идёт чёрный. Чёрный — надёжный. Чёрный — безопасный. Чёрный — как броня». «А вот это — моя любимая модель. Слишком смело для работы, но в выходной день...» Это был, практически, личный дневник. Последняя ее выжившая эмоция…   Иван закрыл журнал и откинулся на спинку стула.   Кира была не просто злой ведьмой. Она была сложной. Она была разной. И он только что увидел то, чего никто никогда не видел. То, что она прятала за своей броней. То, что она уничтожила сегодня в камине, оплакивая каждой слезой.   Иван вдруг подумал о том, что её мать — та самая женщина, которая научила её, что эмоции — это слабость. Что улыбка — это оружие. Что слёзы — это поражение. Что нужно быть сильной, холодной, расчётливой, иначе мир тебя сожрёт.   И она стала такой. Стала идеальной. Стала недосягаемой. Стала царицей, на троне изо льда.   Но внутри неё всё ещё жила девчонка, которая мечтала о красивых платьях. Которая рассматривала журналы мод и с замиранием сердца искала что-то, что подошло бы именно ей. Которая писала на полях свои тайные желания и никому не показывала их.   И сегодня она устроила этим желаниям похороны. Сожгла их в огне, надеясь, что они исчезнут навсегда.   Но Иван вернул их назад.   Он не знал, зачем он это сделал. Он просто понял, что не может позволить им сгореть. Не сейчас. Не так. Не когда он увидел её слёзы.   Он снова открыл журнал, нашёл ту страницу с карандашной надписью, и провёл пальцем по стёртым буквам:   «Надежда. 15 апреля 1978 года». На страницах были модные короткие свадебные платья.   — Что же вы за женщина, Кира Анатольевна? — прошептал он в пустоту. — Что вы такое?..