Допрос с пристрастием

      Выходные после «У Эллен» прошли смазанно, а в понедельник настало двадцать восьмое.       Дин не спал толком ни одну из двух ночей. В субботу он проснулся в четыре, в воскресенье в четыре ноль семь, и оба раза с одним и тем же ощущением: будто забыл сделать что-то важное и не может вспомнить, что именно. В воскресенье он даже встал, дошел босиком до кухни, постоял там, глядя на выключенную плиту, и вернулся в постель.       К понедельнику под глазами залегли тени, которых не брал никакой кофе. Он все равно налил полную кружку, прежде чем выйти из квартиры.       Бобби ждал у входа в главное здание, в костюме, в котором Дин видел его дважды на похоронах и один раз на слушании по делу, разваливавшемуся у них на глазах. Просто так Бобби этот костюм не надевал.       — Ты не обязан был наряжаться.       — А ты обязан был выспаться. Не срослось у обоих. — Бобби оглядел его с ног до головы и, видимо, решил, что добавить нечего. — Пошли.       Кабинет для опроса находился на пятом этаже, в крыле, куда Дин за девять лет заходил дважды, оба раза по чужим делам, и оба раза выходил с ощущением, что стены там красили специально: такой оттенок бежевого, который вытягивает из человека уверенность.       Стол был длинный и пустой, если не считать двух папок и диктофона посередине, маленького, черного, с мигающей красной точкой.       — Агент Винчестер. Присаживайтесь.       Женщина слева представилась специальным агентом Такер, инспекционное управление. Мужчина справа, помоложе, назвался агентом Донованом и за следующий час почти не открыл рта, только писал.       — Мы записываем разговор. Прежде чем начнем, я обязана зачитать вам предупреждение.       Такер зачитала его ровным голосом, не заглядывая в бумагу, глядя при этом на Дина: все сказанное здесь не может быть использовано против него в уголовном судопроизводстве, но может быть использовано в дисциплинарном порядке, вплоть до увольнения. Отказ отвечать сам по себе является основанием для увольнения.       — Вы понимаете, что это значит?       — Да.       — Роберт Сингер присутствует по вашей просьбе, как ваш непосредственный руководитель и как свидетель по вопросу о назначении в пару. Возражений нет?       — Нет.       Такер придвинула папку и открыла ее. Через стол Дин разглядел на первой странице собственный почерк, отсканированный и увеличенный почти до нечитаемости.       — Расскажите своими словами о ночи на складе. С момента, когда вы получили сигнал геолокации.       Дин рассказал. Ровно, по порядку, стараясь не смотреть на диктофон, потому что каждый раз, когда он на него смотрел, голос поднимался на полтона.       — И тогда вы приняли решение войти, — сказала Такер, не поднимая головы.       — Да.       — В вашем рапорте от пятнадцатого марта написано «решение принято по совокупности факторов». В рапорте от девятнадцатого — «ввиду угрозы утраты подозреваемого». В третьей версии, от двадцать четвертого, формулировка снова другая. Почему?       — Меня просили переписать. Мой руководитель, — Дин кивнул на Бобби, не поворачивая головы, — считал, что первые версии написаны недостаточно ясно.       — Недостаточно ясно, — повторила Такер без выражения. — Или недостаточно осторожно?       — Я не знаю разницы между этими словами в устах юриста, мэм.       Уголок ее рта дрогнул. Что это было, раздражение или то, что заменяло ей одобрение, Дин так и не понял.       — Хорошо. Тогда простыми словами. Кто первым принял решение преследовать подозреваемого через вторую дверь склада, после того как он открыл огонь и побежал?       Между лопаток стало тесно, будто рубашка села на размер. Дин увидел силуэт, метнувшийся к двери на долю секунды раньше, чем он сам успел среагировать, услышал собственный крик, брошенный в спину, которая уже исчезала в проеме. Пауза длилась не больше двух секунд.       — Я, — сказал Дин. — Я отдал команду проверить периметр здания, прежде чем мы вошли в первую дверь. Агент Новак действовал в рамках этого решения на протяжении всей операции. Ответственность за то, что происходило на объекте в ту ночь, целиком на мне, как на старшем агенте.       — Вы уверены в формулировке?       — Абсолютно.       Такер записала что-то в блокнот и перешла к следующему вопросу. Дальше был звонок судье, которого не было. Инструкция по объектам с предполагаемым наличием взрывных устройств, зачитанная вслух, пункт за пунктом, ровным голосом Донована, впервые подавшего голос за весь час. Потом Такер положила перед собой полторы страницы чужой объяснительной и прочитала одно предложение медленно, с паузой после каждого слова.       «Решение о входе в здание было принято по обстановке».       — Вы можете это прокомментировать?       — Это его формулировка, не моя. Я не пишу за него объяснительные.       — Не пишете, — согласилась Такер. — Но, возможно, объясняете, что в них писать.       — Нет, мэм.       Она смотрела на него долго. Дин выдержал этот взгляд.       Через час пятнадцать Такер закрыла папку и сказала, что им с Донованом нужно посовещаться.       В коридоре было одно окно, в самом торце. Дин сел на жесткий пластиковый стул напротив и смотрел в него, не мигая, пока не начали слезиться глаза.       — Ты не сказал им про Каса, — тихо сказал Бобби, садясь рядом.       — Я сказал то, что их устроит.       Ждать пришлось двадцать минут, которые тянулись дольше, чем весь опрос до этого. Когда их позвали обратно, папка на столе осталась закрытой.       — Заключение предварительное, письменная версия придет по внутренней почте в течение недели, — сказала Такер. — Нарушение тактической инструкции по объектам с предполагаемым наличием взрывных устройств подтверждено. Вход осуществлен без согласования с саперной группой и до прибытия группы поддержки. Рекомендация: официальный выговор в личное дело и удержание пяти дней ежегодного отпуска.       У Дина зазвенело в ушах.       — По вопросу достоверности объяснительных, — продолжила Такер, — управление не находит оснований для отдельного вывода. Расхождения в формулировках признаны следствием редакционной правки, а не намеренного искажения фактов. Статус допуска к свидетельским показаниям не затрагивается.       — То есть я…       — Вы сохраняете полевой статус, агент Винчестер.       Впервые за весь разговор в ее голосе появилось что-то похожее на человеческую интонацию. Она собрала бумаги в папку и, когда Дин уже стоял в дверях, добавила, не поднимая головы:       — Разбирать подобные спорные дела — моя прямая обязанность. Ни одна ночь, начавшаяся так, у меня еще не заканчивалась выговором. Считайте, что у вас есть ангел-хранитель. В следующий раз все-таки позвоните судье.       — Понял, мэм.       На улице моросило, несильно, скорее туман, чем дождь. Дин остановился на верхней ступеньке крыльца и подставил лицо.       — Ну что? — спросил Бобби, застегивая пиджак. — Живой?       — Живой. Пять дней отпуска. Переживу.       Бобби хлопнул его по плечу и пошел вниз к машине, не дожидаясь, скажет ли Дин что-нибудь еще.       Следующие дни прошли легче, чем он рассчитывал. Вокруг ничего не изменилось, та же работа, те же таблицы. Но нечто, зажатое с середины марта, наконец разжалось. Он проспал семь часов подряд и утром долго не мог понять, что с ним не так: было просто легко, и он отвык от этого настолько, что не сразу узнал.       Соседний стол теперь занимал теперь агент из финансового отдела, который отсутствовал почти все рабочее время, так как возился в архиве. Это было даже удобно. Не на что стало поднимать глаза, отрываясь от монитора. Тревога исчезла, но на ее месте не появилось облегчения. Просто пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Он работал, ел, спал, но все это было как по расписанию, без ощущения, что он действительно жив.       А затем объявился отец.       — Дин.       — Пап? — Дин отставил кружку и машинально выпрямил спину, хотя разговор шел по телефону. — Ты где?       — Проездом. Через два дня буду на Восьмой, чинить кое-что на прицепе. — Джон говорил рублеными фразами, будто экономил слова на случай, если позже понадобятся более важные. — Есть время выпить пива?       — Да, конечно. — Что-то в груди дернулось вверх, глупое и детское. — Да, пап, есть.       Они встретились в пятницу, в баре на окраине, который Дин не выбрал бы сам никогда: слишком темно, слишком много оленьих рогов на стенах. Бар назвал отец, потому что бывал там раньше, по каким-то своим делам, о которых не рассказывал.       Джон сидел за угловым столиком, спиной к стене, лицом к двери. Дин ловил себя на том же самом в любом баре, куда заходил один, и никогда не задумывался, откуда это взялось.       — Сынок!       Джон встал, коротко хлопнул Дина по спине и отступил.       — Пап.       Они сели. Виски у Джона уже стоял на столе, двойной. Он махнул бармену, чтобы Дину принесли пиво, не спросив, что тот будет.       — Выглядишь уставшим.       — Пара тяжелых месяцев.       — Слышал, было дело со взрывчаткой. Сингер обмолвился, когда я звонил ему в марте. По телеку об этом долго не затыкались. — Джон отпил, не сводя с Дина взгляда. — Стрельба была?       — Была.       — Ранения?       — Не мои. Напарника задело.       — Задело как? — Джон чуть наклонил голову и прищурился.       — Касательное, в бок. Он в порядке.       — Хорошо, — Джон кивнул. — Ты цел, значит, отработал грамотно.       — Не совсем грамотно, — сказал Дин и сам не понял зачем. — Меня из-за этого таскали на дисциплинарный опрос.       — И как?       — Выговор. Пять дней отпуска сняли.       Джон хмыкнул. В этом звуке не было ни сочувствия, ни любопытства.       — Бумажные крысы всегда найдут, за что зацепиться, если результат в их пользу, а метод им не по нраву. Я через это проходил раз десять, когда служил. Ты цел, дело закрыто. Остальное придумали люди, которые сами никогда не стояли под огнем.       — Наверное.       — Никаких «наверное». — Джон постучал двумя пальцами по столу, как бы обозначая точку. — Ты сделал свою работу. Не давай белым воротничкам убедить тебя, что ты сделал что-то не так, потому что у него бумажка не сошлась. Как Сэм?       Дин чуть не поперхнулся от моментальной смены темы, но постарался держать лицо.       — Хорошо. Контору поставил на ноги. В основном договоры, но говорит, что доволен.       — Договоры… — Джон произнес это слово так, будто соскребал его с подошвы. — Пять лет в Бюро, неплохие показатели. Бросил все, чтобы разбирать бумажки для людей, которые ссорятся из-за забора между участками. Лучше бы тогда вовсе не тратил время на Куантико. Говорил же ему, что нужно остаться в армии, а он…       — Ему нравится. Он спит по ночам.       — Спать можно и на действительной службе, если ты хорош в своем деле. — Джон допил виски и махнул бармену на второй. — Не понимаю я этого поколения. Все ищут, где полегче, и называют это заботой о себе.       — Угу, — сказал Дин.       — Как у тебя с деньгами?       Он моргнул, не сразу перестроившись.       — Нормально. А что?       — Прицеп встал колом, коробка полетела. В мастерской дерут по прейскуранту, а не по-свойски. — Джон похрустел пальцами. — Тысяча бы не помешала. Верну, как разберусь с грузом в Теннесси.       Дин достал бумажник. Наличных было четыреста двадцать. Он отдал четыреста и сказал, что остальное переведет на карту к вечеру.       — Спасибо, сынок. — Джон сложил купюры вдвое и убрал в нагрудный карман, не пересчитав. — Выручил.       Еще двадцать минут Джон рассказывал про заказчика в Теннесси, который пытался обмануть его на груз. Потом посмотрел на часы и встал.       — Спасибо, что заехал, пап, — сказал Дин, поднимаясь тоже.       — Всегда пожалуйста. — Джон уже надевал куртку. Один короткий хлопок по спине вместо объятия. — Береги себя, сынок. И построже с напарником. Задело его не просто так, значит, кто-то не отработал свою зону. В следующий раз это можешь быть ты.       Он ушел, не дожидаясь ответа.       Дин остался стоять у стола с двумя пустыми стаканами. Официантка забрала их, спросила, будет ли он что-нибудь еще, он сказал, что нет, и заплатил за обоих. В машине он не сразу вставил ключ. Посидел, глядя на вывеску над входом, у которой не горели две буквы, нашел радио-станцию, где не разговаривали, и поехал домой.

***

      Прошло два месяца, прежде чем Дин снова столкнулся с Кастиэлем ближе, чем через весь этаж.       За эти два месяца жизнь отдела вернулась в русло, настолько обычное, что Дин почти забыл, каково это, когда обычное не прерывается стрельбой раз в квартал. Он закрыл дело о мошенничестве с ипотечными сертификатами, помог Джоди с получением некоторых документов, дважды выступил свидетелем на предварительных слушаниях по делу Уокера и Кинси и оба раза не запнулся ни на одной дате.       Кастиэля он видел мельком. Один раз в лифте, где оба молча смотрели на цифры над дверью, пока та не открылась на нужном Кастиэлю этаже. Один раз в коридоре, короткий кивок издалека. Однажды по чистой случайности за соседним столиком в кафетерии на первом этаже, где оба сделали вид, что слишком заняты телефонами, чтобы заметить друг друга. На таком расстоянии трудно было сказать наверняка, но выглядел он иначе: то ли увереннее, то ли просто отстраненно.       К концу июня отдел не досчитался троих сразу. Руфус слег с воспалением легких на две недели, агент из группы финансовых преступлений уехал в Даллас на неопределенный срок, а половина этажа ушла с головой в подготовку к слушаниям по муниципальным закупкам, которые обещали растянуться на месяцы. Бобби собрал оставшихся утром во вторник, у той же карты города, с которой давно сняли красные булавки Норт-Сайда.       — Полиция округа передает нам дело, — сказал он без предисловий. — Серия нападений, три эпизода за восемь месяцев, все жертвы женщины, все у себя дома, ночью. ДНК есть по всем трем, профиль единый, лаборатория связь подтвердила. В CODIS совпадений нет. Раньше он не привлекался, во всяком случае не за то, за что берут образец.       — Почему тогда переходит к нам? — спросила Чарли.       — ViCAP выдал совпадение с двумя случаями в соседних округах, оба вне юрисдикции местных. Плюс четвертый эпизод, четыре дня назад. — Бобби помолчал и набрать в легкие побольше воздуха. — Жертве восемь лет.       В комнате стало тихо, присутствующие потупили взгляды.       — Местные тянули с передачей три месяца, — продолжил Бобби. — Отчасти потому что не связывали эпизоды между собой, отчасти потому что у них самих недобор. А частично потому, что не поделились с нами вовремя свидетелем по второму эпизоду, который у них был с самого начала. Теперь дело автоматически наше, и медлить больше нельзя.       — У нас тоже недобор, — заметила Чарли, не поднимая головы от ноутбука.       — Знаю. — Бобби обвел комнату взглядом. На Дине этот взгляд задержался на секунду дольше, чем на остальных. — Мне нужен доброволец, который возьмет дело как основное. Свободных агентов у меня физически нет.       Дин поднял руку.       — Дин, нет.       — Я в порядке, Бобби. Мне нужно занять голову чем-то стоящим, а не слушать, как риелторы врут друг другу про закладные.       Бобби поджал губы и выдержал паузу.       — Хорошо. Дело твое. Чарли тебе в помощь по цифровой части, у остальных руки заняты. — Он повернулся к карте, хотя булавок на ней еще не было. — И, Дин. По четвертому эпизоду докладываешь мне лично. Каждый раз, когда появится что-то новое.       — Понял.

***

      После перевода Кастиэля Дин не сталкивался с Кетчем ни разу. Повезло до третьего дня по делу о нападениях, когда он спустился на минус первый за старыми материалами по старому делу, сверить почерк одного эксперта.       Кетч стоял у двери архива и разговаривал с Кастиэлем вполголоса, оба в костюмах настолько безупречных, что рядом с ними Дин почувствовал себя явившимся на прием в рабочем комбинезоне.       Кетч заметил его первым.       — Агент Винчестер, — сказал он, растягивая гласные с акцентированной вежливостью.       — Кетч.       Руки они не пожали.       Кастиэль встал чуть позади и правее, разглядывал стеллажи с преувеличенным вниманием. Он не поздоровался первым. Дин тоже не поздоровался первым.       — Слышал, у вас был непростой месяц, — сказал Кетч. — Дисциплинарные разбирательства. Утомительная процедура.       — Пережил, — процедил Дин сквозь зубы.       — Разумеется. — Кетч улыбнулся одними уголками рта, ровно так же, как улыбался Кастиэль в первую неделю их знакомства. От этой параллели у Дина свело челюсти. — Новак рассказывал. В общих чертах.       — Не в моей компетенции это обсуждать, — сказал Кастиэль, все еще глядя на стеллажи.       — Разумеется, нет, — согласился Кетч, не поворачивая головы в его сторону.       Он стоял у двери архива добрых три секунды, прежде чем сделать полшага в сторону, ровно столько, чтобы можно было протиснуться. Дин прошел мимо, чувствуя затылком два взгляда сразу, и не обернулся, пока дверь не закрылась за спиной.

***

      Дело затягивало медленнее, чем Норт-Сайд, но глубже.       Первую неделю Дин потратил на то, чтобы понять, почему дело, в котором с самого начала была ДНК, три месяца простояло на месте. Оказывается, профиль загрузили в CODIS сразу после первого эпизода, и с тех пор он там просто лежал, потому что совпадать ему было не с чем.       В лабораторию Дин позвонил сам, узнать про сроки повторной экспертизы по третьему эпизоду.       — Полтора года, — повторил он, положив трубку. — У нас есть ДНК, есть техника, и мы полтора года стоим в очереди, потому что кто-то вовремя не купил реагенты.       — Добро пожаловать в реальный мир, — сказала Чарли, не отрываясь от монитора.       — Я подниму архив местных по второму эпизоду отдельно. Бобби сказал, там был свидетель, о котором нам не сообщили.       Свидетель, когда до него наконец дозвонились, оказался соседом, видевшим машину у дома за двадцать минут до нападения. Детектив записал это в блокнот и забыл передать дальше, когда дело ушло наверх. Дин трижды перечитал старый рапорт, ища хоть слово о машине, и нашел только пометку на полях, сделанную чужим почерком: «уточнить».       Уточнить так никто и не уточнил.       Три первых эпизода читались как единый почерк, отработанный и методичный. Взлом через заднюю дверь или окно первого этажа, отключение света, несколько отрывистых фраз, которые все три женщины запомнили почти одинаково. Ни одна не разглядела лица. Все три прошли через одну и ту же цепочку: приемный покой, набор для сбора улик, заявление, детектив, тупик. Первая две недели вообще не подавала заявления. Вторая через месяц перестала отвечать на звонки следователя. Третья согласилась на повторные показания только через адвоката.       Дин читал протоколы по одному, сидя за столом допоздна, и с каждым абзацем под ребрами затягивался тугой узел.       Четвертый эпизод лежал в отдельной папке, которую прислали из окружного отдела по преступлениям против детей вместе с сопроводительным письмом на официальном бланке. Девочку в материалах называли только инициалами, стандартная практика, и за это Дин был благодарен.       Опрос проводила специалист центра защиты детей, обученный интервьюер, а не следователь. Тоже стандартная практика, введенная потому что показания, полученные неправильно, разваливаются в суде. Дин не представлял, как сам сел бы напротив восьмилетнего ребенка с блокнотом.       Стенограмма была короткой, четыре страницы, с большими паузами, отмеченными в скобках, и с обрывочными фразами, которые интервьюер терпеливо переспрашивала мягче и мягче. Медицинское заключение было еще короче: два абзаца сухого клинического языка.       К заключению была приложена копия рисунка. Девочку попросили нарисовать свою комнату, обычная методика, чтобы дать ей возможность показать то, чего она не могла произнести вслух. На листе был дом с остроконечной крышей, желтое солнце в углу, аккуратно заштрихованное окно и черное пятно у этого окна.       К десяти вечера в бул-пене остался только он.       Свет горел лишь над его столом, остальные лампы отключились по расписанию час назад. В этом полумраке разложенные листы казались бледнее, чем при дневном свете, будто сама бумага пыталась стать незаметнее.       Дин третий раз перечитывал стенограмму, слово за словом, и на третий раз голос девочки, зафиксированный чужими скобками, «(пауза)», «(не отвечает)», «(кивает)», начал звучать у него в голове собственным тембром, тонким и незнакомым, и замолчать не желал.       Он открыл нижний ящик, достал начатую бутылку виски, которую держал там на случай долгих ночей и не трогал месяца три, и налил в бумажный стаканчик от кофе. Выпил залпом, не почувствовав вкуса. Налил снова.       Руки дрожали. Он понял это, только когда стаканчик застучал о край стола.       Дин потянулся убрать рисунок обратно, но перевернул его лицом вниз. Бумага была тонкая, и черное пятно просвечивало насквозь, так что его было видно с изнанки. Дин провел по нему большим пальцем и перевернул лист обратно.       Телефон показывал начало полуночи. Дин открыл список контактов, пролистал мимо «Пап», нашел Сэма и подержал палец над именем. Погасил экран и убрал телефон в карман.       “Спит с включенным светом. Просит не закрывать дверь в комнату полностью. Практически не разговаривает. Боится всех мужчин, включая собственного отца.”       Он ударил ладонью по столу с такой силой, что стаканчик подпрыгнул и опрокинулся, и виски расползлось темным пятном по краю рапорта.       — Блядь! Блядь, блядь, блядь!       Собственный голос вернулся к нему от стен пустого этажа. Дин зажал рот ладонью.       Он сидел, сгорбившись, дыша шумно через нос. Воротник давил. Дин дернул узел галстука вниз, расстегнул верхнюю пуговицу. Легче не стало. Жар поднялся от груди к лицу. Вместе с этим к горлу подступила тошнота. Дин вскочил со стула и бросился вверх по коридору.       В уборной на этаже пахло хлоркой. Он оперся руками о край раковины и постоял так, глядя в слив, пока не убедился, что его не вырвет. Открыл холодную воду, набрал в ладони, плеснул в лицо. Вода потекла за воротник. Он набрал еще раз и держал руки под краном, пока не перестал чувствовать пальцы.       В зеркале над раковиной было мокрое красное лицо, которое он предпочел бы не разглядывать. Дин выключил воду и вытер лицо рукавом.       Он вернулся за стол. Пятно на рапорте успело впитаться и обвестись по краю светлым ободком.       Шагов в коридоре он не услышал.       — Дин?       Голос раздался тихо, но Дин вздрогнул так, что едва не смахнул со стола остальные бумаги.       Кастиэль стоял в паре шагов, без пиджака, с закатанными рукавами, и держал два бумажных стаканчика с кофе.       — Какого черта ты здесь делаешь?       — Мне написала Чарли. — Кастиэль поставил один стаканчик на стол, подальше от разлитого виски. — Сказала, вы не отвечаете на звонки. Сама приехать не может. Я работал допоздна на четвертом этаже, поэтому она написала мне.       — Тебе не нужно было приходить.       — Какая разница? — Кастиэль сел на стул за соседним столом. — Я все равно здесь.       Дин скомкал салфетку и бросил ее в корзину, но промахнулся.       — Дело о нападениях?       — Ты знаешь про это дело?       — Оно прошло через ViCAP. Я видел флаг в системе, когда проверял кое-что для Кетча. — Он помолчал. — Восьмилетняя девочка.       Дин кивнул. В горле было сухо, и он не поручился бы сейчас за собственный голос.       — Я подумал, что вам не стоит сидеть здесь одному.       — Я в порядке.       — Хорошо, — сказал Кастиэль и не сдвинулся с места.       Волосы у него торчали сильнее обычного, а на предплечье, под закатанным рукавом, белела тонкая полоска шрама, которой Дин раньше не видел.       — Я рассматривал ее рисунок, — сказал Дин наконец.       Кастиэль не сказал ни слова. Поднял опрокинутый стаканчик, поставил его дном вниз и подвинул свой стул поближе.       Так они сидели с минуту.       — Вы его поймаете, — сказал Кастиэль.       — Не начинай.       — Я вас не утешаю. — Он пожал плечами.       Дин фыркнул, не поднимая головы.       — Спасибо, что пришел.       — Пейте кофе, пока не остыл, — сказал Кастиэль. — Он и без того на вкус как асфальт, а холодный будет еще хуже.       Кофе действительно оказался отвратительным. Дин выпил его весь, до дна.       Кастиэль сидел рядом, разглядывая разложенные по столу листы, и молчал так долго, что Дин успел решить, что тот задремал сидя.       — Кто-то видел машину? — Кастиэль ткнул в заметку Дина на одной из распечаток.       — Сосед по второму эпизоду. Видел, не запомнил. Местные записали и забыли.       — Три года назад в Мичигане было похожее дело. Тоже без совпадений в CODIS. Его закрыли по перекрестной проверке аренды автомобилей: человек брал машину на чужие права каждый раз, когда уезжал из своего округа. — Кастиэль потянулся, взял со стола карандаш и обвел на карте округа два соседних, откуда пришли совпадения по ViCAP. — Он не живет там, где нападает.       Дин посмотрел на два неровных кружка и скептически глянул в сторону Кастиэля.       — Тебе не положено этим заниматься.       — Так я и не занимаюсь. — Кастиэль положил карандаш обратно и развел руками. — Я просто пью кофе.       Он поднялся, взял со спинки стула пиджак и перекинул через локоть. У прохода между столами остановился.       — Идите домой, Дин. Сегодня вы сделали достаточно.       Шаги в коридоре стихли, хлопнула дверь на лестницу. Дин остался сидеть.       Он собрал листы в стопку, выровнял ее о край стола и убрал в папку. Рисунок положил сверху, лицом вниз. Бутылку сунул обратно в нижний ящик, стаканчики выбросил, а рапорт с расплывшимся пятном оставил сохнуть на столе, потому что в таком виде его все равно пришлось бы перепечатывать.       Дин сел за руль, но заводить не стал. Достал телефон, нашел Сэма и на этот раз нажал.       — Дин? Полночь.       — Ага, прости, — он позволил себе прикрыть глаза и медленно выдохнул.       — Все нормально?       Дин посмотрел на пустующую парковку и потер лоб.       — Расскажи мне про свои дела, — сказал он. — Кто там у тебя с кем судится. Желательно самые глупые кейсы.       — Ладно… — протянул Сэм. — Значит, есть у меня один клиент, и есть у него живая изгородь…