Допрос с пристрастием

      Полгода Дин работал один, и его такое положение вполне устраивало.       Раньше напарником был Сэм. Пять лет на двоих одна машина, один стол и один и тот же пакет чипсов на заднем сиденье, который таскали по очереди. Дин привык настолько, что даже не задумывался, каково это — иначе. Потом Сэм встретил Джессику. Потом Джессика погибла в пожаре, который так и не удалось толком расследовать. А через год Сэм вдруг заявил, что поступает на юридический — на вечернее, не бросая дневную смену. Дин тогда решил, что это временное помешательство от горя и что оно пройдет само.       Не прошло. Два года спустя Сэм сдал адвокатский экзамен, уволился из Бюро с рекомендательным письмом от главы отделения и открыл контору на пару с бывшим однокурсником. Теперь он вел дела о нарушении договорных обязательств вместо расследований убийств и, по его собственным словам, спал по ночам заметно лучше.       Молодец, Сэмми.       С выбором брата Дин не спорил. Просто первые месяцы после его ухода отказывался от нового напарника — ссылался то на загруженность, то на то, что временно справится сам, пока начальство не найдет кого-то подходящего. Начальство в лице Роберта Сингера какое-то время закрывало на это глаза.       Какое-то время — это до четверга.       В четверг, ближе к обеду, Бобби вызвал его к себе. Дин пошел наверх с ясным пониманием, что разговор будет не из приятных.       Так, собственно, и вышло.       В кабинете пахло старой бумагой и кофе, забытым на подоконнике еще вчера. Жалюзи были опущены до половины, и полосы света лежали поперек стола, поперек разложенных сводок, поперек кружки с отбитой ручкой, которую Бобби не менял столько, сколько Дин его знал.       — Сядь, — сказал Бобби, не поднимая головы от бумаг.       Дин сел, закинул ногу на ногу и куртку снимать не стал.       — Что на этот раз?       — Взрывы на Норт-Сайд.       — Слышал про это на инструктаже в мае. Заброшенный склад стройматериалов, никто не пострадал, здание все равно под снос. Нас даже не вызывали. Списали на газ вроде бы?       — Три недели назад был второй. Типография.       Дин моргнул.       — И почему я узнаю об этом только сейчас?       — Потому что дело до сих пор ведут пожарный дознаватель и ребята из АТФ, а не мы, — сказал Бобби, наконец поднимая глаза. — Но у меня есть основания думать, что скоро оно уйдет к нам. И если это случится, я хочу, чтобы вел его ты.       — Меня устраивает.       — Придержи коней.       Бобби отложил ручку и сложил руки на столе. Дин знал этот жест. Разговор только начинался.       — Дело серьезное, Дин. Если это перерастет в серию, нам придется несладко. Я не могу отдать такое дело агенту, который работает один.       — Я работаю один полгода, и претензий не было. — Дин скрестил руки на груди. — Так в чем проблема?       — Претензий не было, потому что полгода ты вел два банковских ограбления и мошенничество с денежными переводами. Не серию потенциальных терактов. — Мягкости, которую Бобби обычно себе позволял в личных разговорах, в голосе не осталось совсем. — Правило простое. Дела такого уровня идут только в паре. Это не моя прихоть, это требование сверху, и я не собираюсь бодаться с начальством ради того, чтобы потакать твоему идиотскому нежеланию делить рабочее место с кем-то еще.       Раздражение поднялось откуда-то из-под ребер — знакомое, узнаваемое, то самое, что накатывало каждый раз, когда кто-то намекал, что он не справляется сам.       — У меня нет проблем с напарниками, Бобби. У меня был отличный напарник. Просто ему стало интереснее спорить о договорах аренды, чем ловить преступников.       — Я помню, — сказал Бобби чуть мягче. — И я не говорю, что дело в тебе. Я говорю, что реальность такая, какая есть. Хочешь получить Норт-Сайд, а не смотреть, как его отдают кому-то другому только потому, что ты принципиально отказываешься от напарника, — перестань упрямиться.       Дин помолчал, взвешивая, стоит ли продолжать. Бобби редко занимал такую твердую позицию по пустякам. Спор был проигран еще до того, как начался.       — Ладно. Кого предлагаешь? У нас во всем отделе нет свободных агентов, все при делах.       Вместо ответа Бобби подвинул к нему по столу тонкую папку — невзрачную, серую, с грифом личного дела.       — Что это?       — Открой.       С фотографии на первой странице смотрел серьезный парень с растрепанными волосами и съехавшим набок галстуком, будто его снимали на бегу. Взгляд в объектив был такой прямой и немигающий, что Дин моргнул сам.       — Это еще кто?       — Кастиэль Новак. Три недели как выпустился из академии.       — Три недели? — Дин даже не стал прятать скепсис. — Ты хочешь дать мне зеленого новичка в напарники по делу о серийных подрывах?       — Это еще не серия подрывов, и я очень надеюсь, что оно никогда этим не станет. Но на такой случай… — Бобби вздохнул, разглядывая досье. — Нам нужно быть готовыми к тому, что это свалится на нас. Формально он агент на испытательном сроке, и ближайшие два года ему положено ходить за старшим и учиться. А фактически я хочу дать тебе одного из лучших выпускников академии за три последних года. Лучший результат по стрельбе на курсе. Лучшая оценка по составлению отчетов за то же время. Рекомендация от Захарии, который никого просто так не хвалит, — ты сам это знаешь, потому что тебя и Сэма он не хвалил.       Дин пролистал следующую страницу по диагонали, отмечая цифры и формулировки, слишком безупречные для живого человека.       — Что не так с этим парнем? На бумаге просто сущий ангел.       — Может, ничего не так. Может, он просто хочет работать по-настоящему, а не разбирать архив, как половина выпускников с такими баллами предпочитает делать ради спокойной жизни.       Дин хмыкнул, дошел до характеристики куратора и наткнулся на строчку, вписанную от руки внизу страницы, явно добавленную после основного текста: «Недостаточно сдержан в оценке управленческих решений. Игнорирует формальную субординацию при уверенности в собственной правоте, что может создавать напряженность в коллективе. Рекомендован курс по деловой коммуникации».       Вот и она. Главная прореха в идеальном досье.       — Замечательно. Значит, вдобавок ко всему прочему я получаю зазнайку, который будет пререкаться со мной с первого дня.       — Или ты получаешь человека, который не побоится сказать тебе, что ты не прав, если ты действительно не прав, — улыбнулся Бобби. — Учитывая твою репутацию в отделе, Дин, я бы сказал, это скорее плюс.       — Спасибо, что напомнил про репутацию.       — Всегда пожалуйста, сынок.       Дин побарабанил пальцами по закрытой папке. Злость схлынула быстрее, чем он рассчитывал, и на ее месте осталась ровная пустая усталость. Он запустил пятерню в волосы и вздохнул.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Если я правильно понял, другого выбора у меня нет и мне в любом случае придется работать с этим… господи, у него очень странное имя. Ладно. Я согласен.       — Вот и договорились.       В уголках глаз Бобби мелькнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с плохо скрытым весельем.       Кастиэль вышел на службу в следующий понедельник, и с первого же дня стало ясно, что личное дело не передает и половины его характера.       Список претензий Дина к Кастиэлю Новаку начал складываться в первое же утро и к концу второй недели потянул бы на отдельную папку.       Началось с мелочи. Дин диктовал протокол осмотра, Кастиэль печатал за соседним столом и вдруг остановился.       — Вы сказали «положил труп на бок». Труп не может быть положен пассивно, если вы имеете в виду, что убийца его перевернул. Это разные глаголы.       — Новак, мне плевать на грамматику.       — А мне не плевать на точность отчета, агент Винчестер.       Дин тогда просто закатил глаза.       Через несколько дней Кастиэль перехватил его в коридоре.       — У вас пятно на рукаве.       — Новак, тебе обязательно комментировать каждую деталь моей внешности?       — Не каждую. — Кастиэль смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы. — Только те, что бросаются в глаза. Пятно бросается.       — Тогда не смотри на мое пятно.       — Оно посреди рукава. Сложно не смотреть.       Дин остановился.       — Знаешь что, иди отчет свой пиши.       — Уже написал. — Кастиэль пожал плечами, коротко, почти лениво. — Как раз хотел сказать, что свой отчет вы еще не написали и тем самым задерживаете сдачу моего.       И пошел дальше по коридору, не оборачиваясь. Дин чуть не поперхнулся.       Настоящий перелом случился в пятницу, к концу второй недели.       В бул-пене работали две лампы из четырех, третью обещали заменить с прошлой зимы, и над столом Дина висел неровный полумрак, в котором экран выедал глаза сильнее обычного. Дин сидел, зажав телефон между ухом и плечом, и пытался одновременно писать отчет и объяснять помощнику федерального прокурора, почему экспертиза по делу Мортенсена задерживается третий день.       — Нет, я понимаю, что суд через неделю. Я лично отвезу папку в лабораторию, если понадобится, просто скажите мне…       Голос в трубке перебил его. Дин зажмурился, потирая переносицу свободной рукой.       — Ладно. Хорошо. Я перезвоню.       Он бросил трубку на аппарат сильнее, чем требовалось. Та звякнула, соскочила с рычага, пришлось ловить ее и класть заново. Стопка бумаг от толчка съехала, и часть листов спланировала на пол.       Идеально.       — Твою мать, — сказал Дин в пустоту, наклоняясь за бумагами.       — Проблемы с делом Мортенсена?       Дин поднял голову. Кастиэль стоял в паре шагов со стаканом воды в руке и смотрел не на Дина, а куда-то поверх его плеча.       — Не твое дело, Новак.       — Технически мое. — Кастиэль присел рядом на корточки и начал собирать рассыпавшиеся листы. — Лаборатория задерживает экспертизу не из-за загруженности. У них закончились реагенты для теста на редкие токсины. Внутренняя проблема снабжения. Не ваша вина, но и не моя забота, раз вы предпочитаете разбираться сами.       — Именно. Предпочитаю, — процедил Дин сквозь зубы и выдернул листы у него из рук.       — Как скажете.       Кастиэль поднялся тоже, отряхнул колено, хотя пол был чистым, и остался стоять слишком близко.       — У вас усталый вид, агент Винчестер.       — Спасибо, кэп. Без тебя бы не заметил.       — Обычно ваше раздражение — это фон. Сейчас оно резче, потому что вы пытаетесь компенсировать усталость злостью. Вы сами это чувствуете, и вас бесит, что я это озвучил.       Чарли за соседним столом тихо фыркнула в кружку, не поднимая глаз от монитора.       — Новак, — сказал Дин, и что-то в груди натянулось туже, — тебе не кажется, что разбор выражения моего лица не входит в должностные обязанности стажера?       — Не входит. — Кастиэль не отвел взгляд. — Но я этому обучен и не совсем понимаю, что вас не устраивает.       Он склонил голову набок, чуть прищурился, и весь его вид разом сложился в нечто среднее между древним изваянием и подростком, которого застукали за подглядыванием и который совершенно не собирается извиняться.       — Вы полгода отказывались от напарника. Не потому что справлялись сами, а потому что не выносите, когда кто-то видит вас не в лучшей форме. А теперь я сижу с вами по соседству, и вам приходится терпеть это по восемь часов подряд. Должно быть, невыносимо.       Что-то в Дине наконец сорвалось.       — Хватит!       Собственный голос, отразившийся от стен бул-пена, удивил его самого не меньше, чем всех остальных. Он поднялся так резко, что стул отъехал назад с визгом ножек по линолеуму.       — Ты здесь две недели, Новак. Две чертовы недели. Ты не знаешь меня, ты понятия не имеешь, через что я прохожу, и я был бы очень признателен, если бы ты прекратил разбирать меня по косточкам на потеху всему этажу.       В бул-пене повисла звенящая тишина. Кто-то из соседнего отдела застыл на полпути к принтеру, и принтер продолжал жевать бумагу в одиночестве, лист за листом. Чарли отставила кружку — медленно, будто резкое движение могло сейчас что-то усугубить. В дальнем конце коридора приоткрылась дверь кабинета Бобби, но никто не обернулся проверить.       Кастиэль молчал. Впервые с начала их знакомства на его лице не было ни намека на самодовольство, ни готового ответа. Только растерянность, короткая, почти незаметная, прежде чем он снова взял себя в руки.       — Я не хотел вас задеть, — сказал он наконец, тише обычного.       — Конечно, не хотел, — бросил Дин.       Жар стыда за собственную вспышку поднялся следом за схлынувшей злостью. Весь этаж слышал каждое слово, и обратно эти слова было уже не забрать.       Он сгреб оставшиеся бумаги со стола и вышел, не оглядываясь, оставив Кастиэля стоять там же, где тот стоял.       Несколько дней спустя, когда буря более-менее улеглась и Кастиэль вернулся к своей обычной невозмутимости, будто вспышки в бул-пене вовсе не было, Дин снова столкнулся с ним у кофемашины.       Кофе в отделении варили отвратительно, но Дин пил его литрами, потому что альтернатива — растворимая бурда из автомата на третьем этаже — была еще хуже. Он стоял, третий раз подряд нажимая кнопку, которая упорно выдавала полстакана вместо целого, когда за спиной раздался голос.       — Специальный агент Винчестер.       Дин не обернулся сразу. Досчитал до трех, забрал стакан и только потом развернулся.       Кастиэль стоял слишком близко — как стоял всегда, без малейшего представления о том, что у людей вообще-то существует личное пространство. Дин почувствовал запах его лосьона после бритья, что-то с нотками сандала, слишком дорогое для агента на федеральной зарплате первого года. Синий костюм сидел безупречно. Галстук был завязан идеальным виндзорским узлом, как будто парень тренировался перед зеркалом полночи. Волосы торчали в разные стороны, и это было единственное, что в нем выглядело неотглаженным, словно кто-то забыл дописать эту деталь при сборке.       — Отойди на шаг, Новак.       — Простите, сэр.       Он не отошел. Наклонил голову набок и стал разглядывать Дина в упор, не моргая, слишком долго.       — У вас кофе на подбородке.       Дин вытер подбородок тыльной стороной ладони. Кофе там не было. Он понял это ровно в тот момент, когда Кастиэль позволил себе едва заметную усмешку, одними уголками губ, и отошел к своему столу, ни разу не обернувшись.       Сукин сын.       Чарли, наблюдавшая всю сцену от соседнего стола, дождалась, пока Кастиэль отойдет достаточно далеко.       — Ты вообще-то мог бы просто сказать ему замолчать, вместо того чтобы каждый раз краснеть.       — Я не краснею.       — Конечно, не краснеешь.       Дин открыл рот, чтобы возразить, но тут зазвонил телефон, и разговор пришлось свернуть.       Судью федерального окружного суда Арнольд Прайса нашли в его собственном кабинете, в особняке на тихой улице, где соседи знали друг друга по именам. Патрульная машина с включенным маяком у ворот смотрелась неуместно на фоне свежепостриженной изгороди, и трое из этих соседей уже стояли на своих газонах, держась ровно на той границе, где их еще нельзя было попросить уйти.       Убийство федерального судьи подпадало под федеральную юрисдикцию, и дело в любом случае забирало Бюро, хотя место преступления пока обрабатывала городская бригада. Вызов пришел в отдел меньше чем через час после того, как экономка обнаружила тело. Дин приехал с Кастиэлем на пассажирском сиденье, как и на любой другой вызов в последние недели.       — Пристегнись, — сказал Дин, выезжая со стоянки.       — Я пристегнут.       — Тогда перестань крутить эту чертову ручку на двери.       Кастиэль убрал руку. Помолчал секунд десять, разглядывая улицу за окном.       — Вы всегда так нервничаете перед выездом?       — Я не нервничаю.       — У вас костяшки побелели на руле.       Дин вдавил педаль сильнее, и машина дернулась вперед на светофоре раньше зеленого на полсекунды.       — Учись водить сам, а пока ты в моей машине — соблюдаешь мои правила. Правило номер один: ты едешь молча.       — Я умею водить, агент Винчестер. Я просто наблюдателен. Это разные вещи, хотя вам, кажется, сложно удержать их порознь, когда речь обо мне.       — Ты просто заноза в заднице.       — Мне уже говорили, — ответил Кастиэль, не отрываясь от окна.       Дин выкрутил громкость магнитолы и постарался сосредоточиться на музыке.       Кабинет судьи Прайса встретил их запахом крови, тяжелым и металлическим, перебивающим даже застарелый аромат сигар и кожаной мебели. Штора на дальнем окне была задернута наполовину, вентилятор под потолком продолжал крутиться, и от него по столу ходила слабая рябь из бумажных углов. Тело лежало на полу у письменного стола, откинутое на спину, три ножевых в грудь и еще один в шею. Кровь уже потемнела и свернулась на дорогом ковре неровным пятном.       Кастиэль присел рядом, натянул перчатки и наклонился ближе, разглядывая рану на шее спокойно, без брезгливости.       — Угол входа снизу вверх, — сказал он. — Убийца ниже жертвы или бил, стоя на колене.       Дин присел с другой стороны, оценил рану сам и неохотно кивнул.       — Или жертва уже падала, когда получила удар.       — Тоже вариант. — Кастиэль посмотрел на него, и впервые за день в этом взгляде не было ни насмешки, ни привычного разглядывания чуть свысока. — Вы хорошо соображаете, агент Винчестер.       — Спасибо, обойдусь без комплиментов от стажера.       — Это была не лесть. Я не льщу, это отнимает слишком много времени, а я предпочитаю говорить прямо.       Детектив из городского управления, стоявший у двери с блокнотом и явно избегавший смотреть в сторону тела дольше необходимого, откашлялся.       — Судья Арнольд Прайс. Двадцать два года на скамье.       — Тот самый Прайс, — сказал Кастиэль, не поднимая головы, тем же будничным тоном, каким комментировал угол ранения. — Три отдельных расследования комиссии по этике за последние пять лет. Обвинения в получении вознаграждений от адвокатских контор в обмен на выгодные решения по делам о банкротстве. Ни разу не доказано, но закономерность слишком стабильная, чтобы быть совпадением.       Дин посмотрел на него.       — Ты откуда все это знаешь?       — Читал. Мне было любопытно, как человек с такой репутацией умудрялся оставаться на скамье двадцать два года. — Кастиэль наконец поднял взгляд. Ни потрясения, ни фальшивой скорби для проформы в нем не было, только сухое, почти академическое любопытство. — Честно говоря, я не удивлен. Кто-то из тех, кого он обобрал через свои решения, в итоге решил, что суда коллег из комиссии по этике недостаточно.       — Новак.       — Что?       — Сфокусируйся на деле, а не на том, что тебе не нравился этот человек.       Кастиэль медленно стянул перчатку, палец за пальцем, и посмотрел на Дина спокойно и чуть насмешливо.       — Конечно, Принцесса.       Дин моргнул.       Он не сразу понял, что именно произошло. Слово прозвучало настолько буднично, настолько вписанным в общую ровную интонацию, что мозг на долю секунды просто пропустил его мимо — как пропускают опечатку в тексте, который читаешь слишком быстро. Только через мгновение смысл долетел по-настоящему, и жар поднялся от воротника рубашки к щекам, совершенно неуместный рядом с трупом федерального судьи.       — Что ты сейчас сказал?       — Я сказал «конечно».       — После этого.       Кастиэль не отвел взгляда. Моргнул один раз, медленно.       — Принцесса?       Детектив у двери деликатно отвернулся к окну, изображая внезапный интерес к живой изгороди снаружи.       — Ты не можешь так меня называть. Не здесь. Не при свидетелях. Вообще нигде.       — Почему? Слово точно описывает ваше нынешнее выражение лица. Оскорбленное достоинство, которое требует немедленного восстановления справедливости.       — Новак, мать твою!       — Хорошо. — Кастиэль пожал плечами. — Так что там с траекторией второго удара?       Дин не сразу нашелся с ответом, все еще пытаясь понять, произошло ли только что унижение или что-то другое, менее оформленное, и в итоге просто присел обратно к телу, потому что работа не собиралась ждать, пока он разберется в собственных ощущениях.       — Совпадает с первым, — сказал он наконец, следя за тем, чтобы голос звучал ровно. — Один нападавший, судя по всему.       — Согласен.       Кастиэль снова стал деловитым, будто последних тридцати секунд не существовало вовсе. Дин почти позавидовал этой способности переключаться настолько чисто.       Он отвернулся, сделал вид, что рассматривает книжные полки за спиной, потому что не знал, что ответить на прямой взгляд этих неправдоподобно синих глаз, и злился на себя за то, что вообще заметил, какого они цвета.       Дело судьи Прайса ушло в отдельную группу через два дня, и Дин остался в нем на подхвате: ни свидетелей, ни четких зацепок, кроме длинного списка людей, которым Прайс мог перейти дорогу за двадцать два года на скамье. По-настоящему все внимание отдела перетянуло на себя другое дело — в понедельник, когда Бобби созвал этаж на брифинг, чтобы официально сформировать рабочую группу по взрывам на Норт-Сайд.       Брифинг назначили на девять утра. Без пяти девять все места в комнате для совещаний были заняты, а Дин все еще стоял у входа с бумажным стаканом кофе, потому что вчера лег за полночь, а утром машина не завелась с первого раза. Ему это казалось достаточно веской причиной опоздать на пару минут.       Комната для совещаний на третьем этаже была узкой и вытянутой, с длинным столом посередине и проектором, который включался через раз и требовал, чтобы кто-нибудь стукнул по нему сбоку, прежде чем изображение переставало дрожать. Кондиционер гнал холодный воздух прямо в затылок тем, кто садился ближе к двери, и по этой причине два стула у входа всегда оставались свободными до последнего. На стене висела карта города, утыканная красными булавками.       Бобби стоял у карты, сложив руки на груди, и ждал, пока все рассядутся.       — Ладно, — сказал он, когда шум разговоров стих. — Теперь все внимание сюда. Взрывы на Норт-Сайд. Три случая за неполные три месяца, и рисунок повторяется слишком точно, чтобы списывать на совпадение. С пятницы дело официально наше, АТФ остается в кооперации по технической части.       Он ткнул пальцем в первую булавку на карте.       — Первый взрыв, склад стройматериалов, конец мая. Второй, — палец переместился чуть выше, — заброшенная типография, конец июня. Оба здания принадлежали одной и той же управляющей компании до банкротства в прошлом году. Третий случился в субботу, заброшенный склад на Пятой авеню, и снова тот же застройщик значится в старых документах как владелец. Погибших нет, повезло, здания давно пустуют.       Дин занял свободный стул у стены и сел, поставив стакан на колено. Кастиэль сидел через два места от него, прямо, с блокнотом, раскрытым на чистой странице, ручка занесена над бумагой.       — Есть подозреваемый? — спросила Чарли с другого конца стола, не отрываясь от ноутбука, где, судя по мельканию окон, она уже что-то параллельно проверяла в базе.       — Есть теория, — сказал Бобби. — Устройства, судя по предварительному заключению саперов, самодельные, но собраны грамотно, с задержкой таймера и вторичным механизмом, который должен был сработать, если бы кто-то попытался обезвредить первый заряд раньше времени.       Кастиэль поднял голову от блокнота.       — Заключение саперов у вас с собой?       — Копия у тебя на столе с утра.       — Я читал. Хочу увидеть оригиналы фотографий компонентов, а не описание.       Бобби вздохнул, но кивнул, будто ожидал именно такой просьбы.       — Получишь после брифинга. — Он повернулся обратно к карте. — Теперь по сути. Управляющая компания обанкротилась, но у нее остался один живой директор, некий Гордон Уокер, который, по словам бывших сотрудников, был не в восторге от того, как разваливался бизнес, и обвинял во всем городскую комиссию по зонированию. Она якобы зарубила ему выгодную застройку три года назад.       — Мотив на пустом месте, — скептически заметил Руфус и тут же ойкнул, когда Джоди ткнула его локтем.       — Согласен, тонковато, — кивнул Бобби. — Но это единственная связь, которая у нас есть между тремя зданиями. Пока рассматриваем как основную линию, не как единственную.       Дин отпил кофе, уже остывший и горький настолько, что свело скулы, и попытался сосредоточиться на карте, а не на том, как Кастиэль методично, аккуратными печатными буквами, записывал что-то в блокнот. По темпу письма это было не то, что говорил Бобби.       — У меня вопрос, — сказал Дин, и все головы повернулись к нему. — Если у него настоящий мотив мести конкретной комиссии, зачем взрывать пустые склады, где нет ни единого чиновника? Когда-то эти здания принадлежали ему, а теперь, судя по всему, никому и оставлены под снос.       — Он тренируется, — произнес Кастиэль, не поднимая головы от блокнота. — Отрабатывает механизм на объектах, где никто не пострадает и никто особо не будет искать. Три испытания подряд, каждое сложнее предыдущего, судя по вторичному детонатору в последнем случае. Это подготовка, а не финал.       В комнате стало на секунду тише. Кондиционер щелкнул и загудел на другой ноте.       — К чему ты ведешь? — спросил Бобби.       Кастиэль наконец поднял голову, и взгляд, которым он обвел комнату, был совершенно лишен того нахального прищура, с каким он смотрел на Дина в коридорах.       — Он хочет устроить теракт, где убьет огромное количество людей.       Никто не нашелся, что ответить сразу. Холодок прошел у Дина по позвоночнику — знакомый по десяткам других дел, когда абстрактная угроза вдруг обретала форму.       — Ладно, — сказал Бобби после паузы, и в его голосе впервые за утро прозвучало что-то похожее на настоящую тревогу. — Значит, у нас не вандал с обидой на комиссию по зонированию. У нас человек с планом и сроками, которых мы не знаем.       — Мне нужны все три отчета саперов целиком, вместе с фотографиями компонентов, а не выжимками, — сказал Кастиэль. — И список сотрудников управляющей компании, всех, не только руководства. Такие устройства не собираются по учебнику из интернета. Кто-то либо учился этому, либо работал с взрывчатыми веществами раньше.       — Складской персонал строительной компании иногда работает со взрывчаткой, для сноса, — заметила Чарли, наконец подняв взгляд от ноутбука. — Могу поднять лицензии на хранение взрывчатых материалов, выданные в штате за последние восемь лет, и сверить с именами бывших сотрудников.       — Сделай это, — сказал Бобби. — С сегодняшнего дня по этому делу формируется отдельная рабочая группа. Все, кто здесь сидит, в ней участвуют. Винчестер, ты ведешь. А теперь идите по местам.       Бобби всплеснул руками. Звук выдвигающихся стульев и гомон голосов смешались в общий шум. Когда толпа перетекла к выходу, Бобби добавил:       — Дин, задержись-ка на минуту.       Дин обернулся и махнул Чарли, которая смерила его вопросительным взглядом.       — Да? — Он подошел к Бобби и покачал остатки кофе в стаканчике.       — Это то самое дело, ради которого я месяц назад посадил вас с Новаком работать вместе. Теперь оно официально в приоритете, и я хочу, чтобы внутри группы вы вели его как настоящие напарники.       Челюсть напряглась сама собой.       — Бобби…       — Я не спрашиваю, Дин. У нас был уговор. Дело серьезное, времени мало. Хочешь спорить о рабочих отношениях — спорь после того, как поймаем того, кто собирается взорвать что-то с людьми внутри.       После брифинга Дин задержался у кофемашины дольше необходимого, наливая вторую чашку, которую не особо хотел, — просто чтобы не идти сразу к своему столу, где, он знал точно, его будет ждать Кастиэль с блокнотом, полным вопросов.       Расчет не сработал.       — Агент Винчестер.       Дин не обернулся сразу, по привычке, выработанной за последний месяц. Вдохнул, выдохнул и только потом развернулся.       Кастиэль держал в руках папку, уже успевшую распухнуть от распечаток, хотя брифинг закончился минут пятнадцать назад.       — Я связался с архивом, попросил поднять исходные фотографии с мест всех трех взрывов. Обещали прислать к обеду.       — Быстро сработал.       Дин отпил кофе, разглядывая его поверх края стакана.       — Слушай, Новак. Ты парень с мозгами, но периодами…       — Вас что-то тревожит.       — Меня ничего не тревожит. Меня… — Дин замолчал, подбирая слово, которое не звучало бы как признание слабости. — Напрягает. Есть разница.       — Есть, — согласился Кастиэль неожиданно легко, без единой попытки поддеть. — Но вам придется с этим смириться, потому что я не собираюсь работать хуже только ради вашего спокойствия.       — Я и не прошу работать хуже. Я прошу не вести себя как козел и не лезть с непрошеными советами.       — Хорошо. Тогда мы понимаем друг друга.       Кастиэль коротко кивнул и пошел к своему столу. Дин остался стоять у кофемашины с остывающим кофе в руке, гадая, было ли это что-то вроде примирения после срыва в бул-пене — или Кастиэль попросту умел закрывать неприятные разговоры силой воли, не оставляя от них ни следа.       Остаток дня они провели за столом Кастиэля, разбирая фотографии компонентов взрывных устройств.       Снимки заняли весь его стол и часть соседнего, свободного, потому что агент, которому он принадлежал, был в отпуске уже вторую неделю. Лежали они не хаотично, а в три ряда, по одному ряду на каждый взрыв, и внутри рядов, судя по всему, тоже существовала какая-то система, понятная одному Кастиэлю.       Дин сел рядом, поставил локти на край стола и несколько секунд просто смотрел на эту раскладку, прежде чем заговорить.       — Есть прогресс?       Кастиэль не сразу поднял голову, дописал что-то в блокноте убористым почерком и только потом посмотрел на Дина.       — Есть закономерность. — Он подвинул к Дину увеличенный снимок, на котором были видны фрагменты проводов, скрученных особым образом. — Во всех трех случаях используется один и тот же тип соединения, нестандартный. Я такой видел только в старых военных учебных материалах, не в гражданских источниках. Это либо человек с военным прошлым, либо кто-то, кто учился по устаревшим методичкам, что тоже сужает круг, потому что такие методички не валяются в открытом доступе.       — Уокер служил?       — Я как раз выяснял. — Кастиэль подвинул еще один лист, распечатку из военного архива. — Гордон Уокер, три года в инженерных войсках, специализация, среди прочего, разминирование. Уволен по собственному желанию десять лет назад.       — Значит, у нас есть мотив, средства и подготовка в одном человеке.       — Есть совпадение, — поправил Кастиэль. — Совпадение не значит доказательство. Нам все еще нужно установить его текущее местонахождение и, желательно, найти что-то, что свяжет его физически хотя бы с одним из трех мест взрыва, а не только с бывшим владением недвижимостью.       Дин потер переносицу. Усталость от разговора с Бобби навалилась резче, чем он ожидал, и он поймал себя на том, что впервые за месяц не испытывает ни малейшего раздражения от того, что Кастиэль сидит совсем рядом, почти касаясь плечом.       — Хорошо. Что нужно, чтобы установить местонахождение?       — Судебное постановление на детализацию звонков, для начала. У меня есть номер, который значился в его личном деле восемь лет назад, но он может быть давно не актуален.       — Я подготовлю запрос сегодня.       Кастиэль внимательно посмотрел на него.       — Вы выглядите иначе, чем час назад.       Дин хмыкнул и сложил руки на груди.       — Как именно иначе?       — Не знаю точно. — Кастиэль склонил голову набок. — Обычно, когда вы напряжены, это злость. Сейчас другое. Что-то тяжелее.       — Это дело о взрывах меня напрягает, Новак. Тяжелое дело, тяжелое лицо. Не все требует расшифровки.       — Возможно.       И не стал настаивать — чего Дин почти ожидал. Вместо этого вернулся к фотографиям и пододвинул следующий снимок ближе.       — Тогда посмотрите вот это. Здесь второй детонатор смещен относительно первого ровно на то расстояние, которое совпадает с последним взрывом. Он не экспериментирует хаотично. Он совершенствует один и тот же механизм, шаг за шагом. Ему нужно накрыть определенную площадь, и он аккуратно ищет способ.       Дин наклонился ближе, разглядывая снимок, благодарный за то, что разговор вернулся в безопасное русло чистой работы. Где-то на краю сознания он отметил, что Кастиэль не стал давить дальше и не потребовал ответа, которого Дин пока не готов был дать, и это молчаливое отступление ощущалось почти как подарок.       Они просидели над фотографиями еще час, разбирая деталь за деталью, и впервые с начала знакомства работали не как двое, вынужденных терпеть друг друга, а как двое, смотрящих в одну сторону.       Детализация пришла только к концу следующего дня, и результаты оказались скромнее, чем Дин надеялся. Номер, значившийся в личном деле Уокера восемь лет назад, давно не обслуживался, оператор сменился, а новый владелец сим-карты оказался вообще не при делах: пожилая женщина из соседнего округа, которая ответила на звонок с явным недоумением в голосе.       — Тупик, — сказал Дин, откладывая распечатку на стол.       — Не совсем. — Кастиэль сидел напротив, разложив перед собой список, который Чарли принесла часом раньше. — Это ожидаемый результат. Человек, который восемь лет назад ушел из армии и с тех пор занимался чем-то, требующим осторожности, вряд ли держит один и тот же номер все эти годы.       — Спасибо за оптимизм.       Чарли подошла к их столу с распечаткой в руках, придвинула стул и села без приглашения, чего, впрочем, никто уже не ждал ни от кого в отделе.       — Так, — сказала она, разворачивая листы веером. — Лицензии на хранение и использование взрывчатых материалов, выданные в штате за последние восемь лет, сверенные со списком бывших сотрудников управляющей компании Уокера. Совпадений три.       Дин подался вперед.       — Показывай.       — Первый, Митчелл Ковальски, пятьдесят два года, работал прорабом на объектах компании, лицензия действующая, используется легально, снос старого моста в прошлом году, я проверила, все чисто. Второй, Тереза Альварадо, инженер по технике безопасности, лицензия просрочена три года назад, сама она сейчас работает в другом штате, переехала после увольнения. Третий…       Чарли сделала паузу и заглянула в собственную распечатку еще раз, будто хотела убедиться, что не ошиблась.       — Третий, некий Уолт Кинси, тридцать девять лет, тоже бывший сотрудник, официально числился охранником склада, но лицензия на взрывчатку у него есть, оформлена шесть лет назад, вскоре после увольнения, для работы, как указано в заявлении, «в частном порядке, консультации по демонтажу зданий».       — Частный демонтаж без юридического лица, — заметил Дин. — Это либо действительно небольшой частный бизнес, либо прикрытие.       — И что важнее, — добавила Чарли, — Кинси и Уокер вместе служили. Не в одном подразделении, но в одной части, я нашла старые списки личного состава. Они могли знать друг друга задолго до работы в этой компании.       Дин откинулся на спинку стула.       — Значит, Уокер дает мотив и, возможно, доступ к недвижимости через старые связи, а Кинси дает технические навыки и легальное прикрытие для покупки материалов.       — Это версия, — сказал Кастиэль. — Не подтвержденный факт.       — Я в курсе разницы, Новак. — Дин закатил глаза.       — Просто уточняю систему приоритетов, чтобы вы не побежали за ордером на арест раньше времени.       Дин глянул на него искоса, готовясь ответить чем-то резким по привычке, но реплику придержал.       — Хорошо. Какой план?       — Установить текущий адрес Кинси, — сказала Чарли. — У меня есть последний известный, но регистрация десятилетней давности. Могу пробить через коммунальные службы, обычно быстрее, чем через налоговую.       — Займись. — Дин посмотрел на часы. Было почти семь вечера, и усталость, накопившаяся за день, наконец легла на плечи. — А мы с Новаком пока прикинем, что делать, если адрес найдется в ближайшее время. Сначала наблюдение, я не хочу спугнуть его раньше времени.       — Согласен, — сказал Кастиэль. — Если он действительно готовит что-то крупное, преждевременное задержание может подтолкнуть его форсировать сроки, а не остановить.       Чарли поднялась, забрала свою распечатку и, уже отходя, обернулась.       — Вы двое сегодня на удивление слаженно работаете.       — У нас общее дело, Чарли, — сказал Дин, не поднимая головы от бумаг. — Это называется профессионализм.       — Ага. — Она улыбнулась, коротко, и пошла к своему столу, не став развивать мысль дальше.       Дин сделал вид, что не заметил этой улыбки, и вернулся к списку, хотя краем глаза видел, что Кастиэль тоже молчит и хмурится.       — Что? — спросил Дин наконец, не выдержав молчания.       — Ничего. — Кастиэль покачал головой. — Просто думаю о деле.       Тем же вечером Дин заехал в бар, куда время от времени заглядывал после особенно долгих смен. Бар назывался просто «У Эллен», хотя саму Эллен, по слухам, давно выкупили новые владельцы, оставившие вывеску нетронутой то ли из ностальгии, то ли из лени. На стене висел старый телевизор, транслирующий бейсбол без звука, и Дин занял привычное место в дальнем углу стойки, где дерево было исцарапано инициалами посетителей за пару десятилетий.       Сэм пришел через двадцать минут после звонка, все еще в костюме, галстук ослаблен, пиджак перекинут через руку.       — Ты по телефону звучал так, будто у тебя случился нервный срыв, — сказал он вместо приветствия и сделал знак бармену.       — Просто длинный день, — хмыкнул Дин, обняв брата.       — У тебя каждый день длинный последний месяц. Каждый раз, когда ты мне звонишь, ты либо жалуешься на стажера, либо избегаешь темы стажера настолько демонстративно, что это еще подозрительнее.       Дин отпил пива, не глядя на брата.       — Бред.       — Дин.       — Ладно, может, немного избегаю.       Сэм заказал себе виски со льдом и повернулся на стуле.       — Рассказывай. Что он опять учудил?       — Он назвал меня Принцессой на выезде. А теперь я обязан советоваться с ним по крупному делу.       — И?       — Что «и»? Этого мало?       — Дин, ты позвонил мне не из-за этого. — Сэм отхлебнул виски, спокойно, не торопя разговор. — Ты позвонил, потому что что-то в этом парне тебя реально задевает, а прозвище просто самое безопасное, о чем можно говорить вслух.       Дин покрутил стакан в руке, глядя, как капли конденсата стекают по стеклу и оставляют мокрый след на дереве.       — Знаешь, что самое бесячее? Он раздражает меня примерно на профессиональном уровне гения. Гребаный Шерлок Холмс в исполнении Камбербэтча. Лезет в личное пространство, комментирует каждую мою реакцию, будто я подопытный образец под микроскопом, называет меня как ему вздумается перед всем отделом, и я, блин, ничего не могу с этим поделать, потому что стоит ему открыть рот по делу — и он оказывается прав. Каждый раз, Сэм. Каждый чертов раз.       — То есть тебя бесит не то, что он неправ, а то, что он прав слишком часто.       — Заткнись.       — Я просто уточняю. — Сэм не скрывал усмешки. — Значит, он хорош в работе.       — Он вычислил военное прошлое подозреваемого по типу скрутки проводов на фотографии. Он за две недели поднял архив, который я откладывал месяцами, потому что руки не доходили. — Дин говорил быстрее, чем собирался. — И при этом он на голубом глазу заявляет мне, что я произвожу впечатление человека, который либо не следит за собой, либо забывает следить, когда думает о деле, и я до сих пор не понял, комплимент это был или оскорбление.       Сэм какое-то время молчал, крутя стакан в руках.       — А почему ты его терпишь?       — Что значит — почему терплю? Бобби приказал.       — Бобби приказал тебе работать с ним по делу. Он не приказывал тебе позволять называть себя Принцессой перед коллегами. — Сэм смотрел на него в упор. — Ты вообще-то умеешь ставить людей на место, Дин. Я видел, как ты делал это с агентами вдвое старше тебя. А тут стажер называет тебя детским прозвищем при свидетелях, и ты просто… стоишь и краснеешь.       — Боже, блядь, вовсе я не краснею. — Дин закрыл лицо руками и с силой потер глаза.       — Чарли тоже так говорит?       Дин замер, уставившись на Сэма распахнутыми глазами.       — Ты откуда знаешь, что говорит Чарли?       — Она мне написала на прошлой неделе, спросила, все ли у тебя в порядке, потому что ты «странно себя ведешь рядом со своим новым напарником». — Сэм пожал плечами. — Я решил, что это шутка. Теперь я не уверен.       Дин отставил стакан резче, чем требовалось.       — Слушай, дело не в этом. Просто он хорош, реально хорош, и я не привык работать с кем-то, кто не боится тыкать меня носом в мои же ошибки, и это сбивает меня с толку, вот и все. Профессиональное уважение, помноженное на раздражение. Обычная штука.       — Обычная штука, — повторил Сэм, явно не веря ни единому слову, но решив не давить дальше, за что Дин был втайне благодарен. — Ладно. Как скажешь.       Они посидели еще немного молча, глядя на беззвучный бейсбол, и напряжение дня понемногу отпустило плечи, оставив после себя привычную усталость.       — Как контора? — спросил Дин наконец, меняя тему демонстративно резко.       — Скучно, — признался Сэм с готовностью, будто тоже был рад отвлечься. — Но платят вовремя, и никто не пытается меня взорвать по долгу службы, так что грех жаловаться.       — Тоже верно.       — Кстати, о взрывах. — Сэм понизил голос, хотя в баре кроме них почти никого не было. — Я слышал краем уха, что Норт-Сайд наконец передали вашему отделу.       — Слухи разлетаются быстрее, чем официальные отчеты.       — Так всегда было. — Сэм повертел в руках пустой стакан. — Будь осторожен, Дин. Судя по тому, что пишут, тот, кто это делает, не торопится и явно знает, что делает. Такие хуже импульсивных психопатов. Их сложнее просчитать.       — Мне уже говорили нечто похожее, — сказал Дин, вспомнив слова Кастиэля о том, что взрывник не экспериментирует хаотично, а методично совершенствует один и тот же механизм, шаг за шагом.       — Кто говорил?       — Новак.       Сэм посмотрел на него долгим изучающим взглядом, но вслух ничего не сказал, только слегка качнул головой и сделал знак бармену, чтобы принес еще по одной.       Адрес Кинси нашелся через две недели: скромная арендованная квартира на окраине. Наблюдение ничего не дало — жилец съехал неделей раньше, не оставив нового адреса, а хозяйка описывала его настолько расплывчато, что фоторобот получился больше похож на усредненного мужчину средних лет, чем на конкретного человека.       Дальше потянулись месяцы, из которых потом, оглядываясь назад, Дин не смог бы толком выделить отдельные дни. Они с Кастиэлем проверяли счета, поднимали старые армейские связи Уокера и Кинси одну за другой, гонялись за арендой складских помещений на подставные имена, дважды выезжали по наводкам, которые оказывались пустышками, и потратили две недели на человека, чье единственное преступление заключалось во внешнем сходстве с фотороботом. В октябре случился четвертый взрыв, заброшенная автомастерская, снова без жертв, но с усложненным механизмом, будто подрывник устроил очередной зачет самому себе. В январе пришел след, наконец настоящий: платеж за партию промышленного детонирующего шнура, оформленный на подставную строительную фирму, зарегистрированную, как выяснилось, на имя дальнего родственника Кинси.       К февралю у них было имя, адрес, машина и, что важнее всего, список из шести членов комиссии по зонированию — того самого органа, который Уокер годами винил в крушении своего бизнеса. Шестеро собирались вместе один раз в год, на весеннем благотворительном приеме в пользу городской больницы, куда приходили все более-менее заметные фигуры муниципалитета.       Прием назначили на середину марта, в бальном зале старого отеля в центре. За три дня до него анонимный номер, всплывший в биллинге одного из старых контактов Кинси, вывел их на склад на окраине — тот самый, что фигурировал в поддельных документах строительной фирмы.       — Он там, — сказал Кастиэль, глядя на экран телефона с последней геолокацией сигнала. — Или был там час назад.       — Ждем группу поддержки.       — На это уйдет минимум двадцать минут.       — Значит, ждем двадцать минут, Новак.       Кастиэль промолчал, но что-то в его лице Дину не понравилось.       Если Кинси в здании и собирается уходить — он уйдет в первые пять минут. Если он уже уходит, они сидят и смотрят на пустой склад, и будут смотреть до рассвета, пока кто-нибудь не догадается обойти его с задней стороны. Номер после сегодняшней ночи станет мертвым, как предыдущий, как тот, что достался пожилой женщине из соседнего округа. Следующий всплывет месяцев через шесть. Или не всплывет.       А через три дня в бальном зале старого отеля двести человек будут держать в руках бокалы и слушать чьи-то тосты.       Дин смотрел на черный контур крыши поверх забора и считал, сколько раз за девять лет он ждал по инструкции и сколько из этих раз чего-то стоило. Счет получался не в пользу ожидания. Восемь месяцев, четыре взорванных здания. Все это упиралось в одну освещенную точку в трехстах метрах от машины, и точка могла погаснуть в любую секунду.       Служебный телефон лежал в подстаканнике экраном вниз. Дин на него не посмотрел.       Кастиэль сидел не откинувшись, а вполоборота, положив ладонь на ручку двери. Он не сказал ни слова после «двадцать минут», и это молчание Дину нравилось еще меньше, чем то, что было у него на лице.       Он думает о том же.       Через двенадцать минут в окне склада мелькнул свет фонаря — короткий, торопливый, ушедший вправо и погасший.       Дин уже расстегивал кобуру.       — Ладно. Заходим сейчас. Тихо.       Склад встретил их темнотой, ржавым металлом и запахом машинного масла, таким плотным, что забивал горло. Где-то наверху хлопала на сквозняке незакрепленная створка вентиляции, ровно, с одинаковыми промежутками, и под этот звук легко было пропустить любой другой. Дин повел лучом фонаря вдоль штабелей поддонов. Кастиэль шел на полшага позади, оба с оружием наготове, и собственные шаги отдавались в ушах.       Первый выстрел ударил из темноты без предупреждения.       Кинси выскочил из-за штабеля слева, на расстоянии вытянутой руки, и выстрелил дважды почти в упор, не целясь, просто в направлении света. Первая пуля прошла у виска Дина так близко, что он услышал свист. Вторая высекла сноп искр из металлической балки за спиной. Дин упал на колено, дважды выстрелил в ответ, промазал оба раза, а когда снова поднялся, Кинси уже мчался к дальней двери, и звук его шагов растворялся в глубине здания.       — Кинси, стоять! ФБР!       Бесполезно. Дверь хлопнула.       — Кастиэль, стой!       Кастиэль рванул к той же двери в три длинных шага, и Дин увидел его силуэт долю секунды, прежде чем тот исчез в проеме.       — Твою мать!       Дин бросился за ним. Легкие горели, сердце колотилось так, что отдавалось в зубах, и когда он преодолел те же пятнадцать метров до двери, с другой стороны раздались подряд три выстрела, слишком быстро один за другим, а потом резкий оборванный звук, будто что-то тяжелое врезалось в металл.       — Новак!       Голос сорвался на середине имени, чужой, слишком высокий. Дин вылетел на погрузочную площадку с оружием на изготовку, водя стволом из стороны в сторону, ища цель в неровном свете единственного уцелевшего фонаря над воротами.       Две фигуры боролись у штабеля пустых поддонов, сцепившись так, что невозможно было понять, где кончается один и начинается другой. Раздался еще один выстрел, глухой, придушенный, и оба тела повалились на бетон.       — Кастиэль!       Дин рванул вперед, целясь в клубок из двух тел и не в силах выстрелить, потому что не различал, куда придется пуля.       Кинси выкатился первым, зажимая простреленное плечо и матерясь сквозь зубы. Дин впечатал его лицом в бетон коленом раньше, чем тот успел потянуться за оброненным пистолетом, вывернул ему здоровую руку за спину, защелкнул наручники одним слитным движением, вбитым в тело годами, отбросил оружие ногой подальше и только тогда развернулся ко второй фигуре, все еще лежащей неподвижно у штабеля.       — Кас!       Кастиэль не отвечал. Он лежал на боку, одна рука подмята под себя, плащ на левом боку уже намок темным, расползающимся пятном, и в свете фонаря это пятно казалось черным.       — Кас, Кас, блядь, посмотри на меня! Эй, эй, не смей отключаться!       Дин упал на колени рядом. Пуля прошла по касательной, вспоров кожу и мышцу чуть ниже ребер, не насквозь, судя по отсутствию второй раны, но крови было слишком много, и руки Дина, вжимая подол плаща в рану, дрожали так, что он с трудом попадал по нужному месту. Бетон под коленями был мокрый и холодный, и Дин не знал, дождь это или кровь.       — Больно, — выдохнул Кастиэль, зажмурившись.       — Знаю, знаю, прости, держись. — Дин другой рукой уже вытащил личный телефон, зажимая его между ухом и плечом, кричал диспетчеру адрес и координаты одновременно, не отпуская давления на рану ни на секунду. — Скорую, огнестрельное, ранен федеральный агент, склад на Гувер-стрит, быстрее!       — Дин.       — Заткнись и не двигайся.       — Дин. — Кастиэль поймал его свободную руку своей. Пальцы были холодные и скользкие. — Я не умираю.       — Ты не знаешь этого наверняка.       — Я в состоянии оценить собственную рану, агент Винчестер. — Кастиэль улыбнулся и тут же зашипел от боли.       — Мне плевать на твою чертову медицинскую оценку, ты весь в крови!       Голос сорвался на последнем слове. Дин ненавидел, как жалко это прозвучало, но остановиться уже не мог и вжимал ткань в рану сильнее — только чтобы чувствовать под ладонью, что сердце под ребрами все еще бьется.       Сирена показалась вдалеке минуту спустя, показавшуюся Дину длиннее часа, и когда парамедики наконец оттеснили его от носилок, руки у него все еще тряслись, и он этого даже не пытался скрыть.       Оружие у Дина забрали в ту же ночь, как положено после стрельбы с ранением агента, и вернули только через девять дней, с формулировкой, что применение признано обоснованным. Объяснительную о том, почему он вошел на склад, не дождавшись группы поддержки, он переписывал трижды.       Допрос Кинси прошел на следующий день после задержания, без участия Кастиэля, который провел ночь в больнице под капельницей и с шестью швами на боку. Кинси дал им то, чего не хватало все эти месяцы: адрес приема, время, на которое было выставлено устройство, и признание, вырванное скорее усталостью и злостью на Уокера, чем совестью, — что сам Уокер собирался быть в зале и уйти заранее под благовидным предлогом. Где именно стоит заряд, Кинси не знал. Колонну готовили без него, во время осеннего ремонта зала.       Кастиэль выписался сам, на второй день, вопреки настойчивым рекомендациям врача. Дин дважды пытался отправить его домой и дважды терпел поражение, потому что Кастиэль категорически отказывался пропустить момент, когда обоих подозреваемых возьмут.       Прием отменять официально не стали, чтобы не спугнуть Уокера. Гостей разворачивали у входа под предлогом аварии на газовой линии, членов комиссии по зонированию не пустили дальше парковки, персонал вывели через служебный выход, а внутри работали саперы с собаками. Первые два прохода не дали ничего. Устройство нашли на третьем, когда из архива отеля привезли чертежи прошлогоднего ремонта: заряд был вмонтирован в основание декоративной колонны в двадцати шагах от стойки, где через час должны были произносить тосты. До назначенного начала приема оставалось сорок минут.       Гордона Уокера взяли на выезде из города тем же вечером, без единого выстрела. В конце марта материалы ушли федеральному прокурору, и на этом дело для отдела закончилось.       Вызов в кабинет Бобби пришел в пятницу, спустя неделю. Дин, еще не отошедший от бумажной волокиты, зашел без особых предчувствий.       — Присаживайся, — сказал Бобби, и что-то в его тоне, чуть более осторожном, чем обычно, заставило Дина насторожиться уже на пороге. — Материалы приняты, служебная проверка по стрельбе закрыта без последствий, прокуратура довольна. — Бобби забарабанил пальцами по столу. — Так что с понедельника ты снова работаешь один.       Дин моргнул, ожидая подвоха, но подвоха как будто не было.       — Один? Окей. — Что-то в груди расслабилось впервые за много месяцев, настолько простое и настолько неожиданно приятное, что он не сразу нашел, что с этим делать. — Ладно. Отлично, если честно.       — Новака переводят в другую пару.       — В смысле?       — В смысле, у него будет новый напарник. Постоянный, не на испытательный срок. — Бобби не поднимал взгляда от стола дольше, чем требовалось для простой фразы. — Артур Кетч забирает его к себе.       Облегчение, случившееся секунду назад, скисло, оставив после себя что-то куда менее приятное.       — Кетч? Серьезно? Этот напыщенный британский кусок дерьма из контрразведки?       — У него открытое дело, где нужен человек с техническим образованием Новака.       — Какое дело?       — Не твоего уровня допуска, — сказал Бобби. Слишком быстро и слишком гладко.       Дин прищурился.       — С каких пор у меня недостаточно допуска для кадровых вопросов собственного отдела?       — С тех пор, как я так решил.       — Бобби, что за херня?       — Дин. — Бобби наконец поднял взгляд, и в нем читалась усталость, настоящая, не наигранная. — Новака переводят к Кетчу. Это все детали, которые тебе нужны. Дело сдано, вы оба молодцы, ты возвращаешься к обычной нагрузке. Все.       Дин молчал несколько секунд, разглядывая Бобби. Ощущение было как от ступеньки, которой не должно быть на лестнице: толчок слишком мелкий, чтобы уверенно на него указать.       — Ладно, — сказал он наконец, медленно. — Ладно, хорошо.       Он поднялся, кивнул и вышел из кабинета, не хлопнув дверью на этот раз, потому что злиться было не на что. Ни единого повода — если не считать смутного ощущения, что Бобби только что соврал ему не в лоб, а по касательной, оставив достаточно места, чтобы формально не солгать вовсе.       Он не смог бы сказать, что именно его царапнуло. Может быть, слишком быстрый ответ про уровень допуска. Может быть, то, как Бобби не смотрел ему в глаза за весь разговор. Может быть, просто застарелая, въевшаяся за годы привычка не доверять слишком гладким объяснениям.       Кастиэлю он в тот день ничего не сказал. Но весь остаток недели ловил себя на том, что наблюдает за ним и ждет, что тот сам обронит что-то, что объяснило бы царапающее чувство, засевшее под ребрами и никак не желавшее уходить.