Допрос с пристрастием

      Через две с половиной недели после того, как материалы ушли федеральному прокурору, Дин почти поверил, что все закончилось.       Взрывы на Норт-Сайд превратились в четыре коробки в архиве и в семнадцать страниц обвинительного заключения, которое он прочитал по диагонали и убрал в ящик. Кинси сидел в федеральном центре предварительного заключения без права залога. Уокер сидел там же, двумя этажами ниже, и, по слухам, уже сменил двух адвокатов. Дин вернулся к обычной нагрузке: мошенничество с ипотечными сертификатами, вымогательство в мясном бизнесе на юге округа, ничего такого, ради чего стоило бы вставать раньше семи.       Стол Кастиэля простоял пустым девять дней, а на десятый его занял агент из группы по финансовым преступлениям, который расставил на нем три фотографии в рамках и кактус в горшке размером с кулак.       Письмо пришло во вторник, в девять четырнадцать утра.       «Прошу зайти сегодня. Любое время до пяти. В. Хенриксен, правовая поддержка».       Дин смотрел на эту строчку минуты две, потом свернул окно, сходил за кофе, вернулся, развернул окно обратно и пошел на четвертый этаж.       Кабинет главного юрисконсульта отделения находился в конце коридора, куда полевые агенты заходили примерно так же охотно, как в стоматологию. Окно выходило на вентиляционную шахту соседнего крыла, и свет в комнате круглый год был один и тот же, ровный, лабораторный. Вдоль двух стен стояли папки в жестких переплетах, с торчащими из них цветными закладками, рассортированными по какой-то системе, которую Дин не пытался понять. На стене висел печатный календарь, единственное, что можно было назвать украшением, и часть дат на нем была обведена красным.       Хенриксен пил чай. Дин не был уверен, что видел его хоть раз с кофе.       — Садитесь, Винчестер.       Дин сел. Хенриксен подвинул к нему через стол сшитую пачку бумаги, толстую, с пронумерованными страницами.       — Что это?       — Ходатайство защиты об исключении доказательств по делу Кинси. Сорок одна страница. Я прочитал его четыре раза.       — Зачем четыре?       — Потому что первые три раза я искал в нем ошибку. — Хенриксен поставил кружку на подставку, ровно в центр. — Ее там нет.       Дин пролистал первые страницы. Юридический английский шел плотной кладкой, без абзацев, и глаз соскальзывал.       — Он не оспаривает бомбу?       — Он не идиот. Устройство в колонне отеля никуда не денется, показания саперов никуда не денутся, чертежи ремонта тоже. Он не трогает ни то, ни другое, ни третье. — Хенриксен подтянул к себе экземпляр с закладками и открыл на середине, не глядя. — Он оспаривает двенадцать минут.       — Что?       — Двенадцать минут, Винчестер. Ровно столько прошло между вашим сообщением диспетчеру о выезде группы поддержки и вашим входом на объект. Я не придумал эту цифру, я взял ее из вашего же рапорта. Из второй его версии, если точнее. В первой было пятнадцать.       Дин положил ладони на колени.       — На объекте был свет от фонарика подозреваемого.       — Я знаю. Это написано во всех трех.       — Через три дня в бальном зале должны были стоять шесть человек из комиссии по зонированию и еще двести гостей. У нас была геолокация, которая могла протухнуть за час. Если бы Кинси ушел со склада той ночью, мы бы искали его до самого приема и, возможно, не нашли, — Дин откинулся на спинку стула.       — Все это верно, и все это я напишу в возражении, и, вероятно, судья со мной согласится. — Хенриксен наконец поднял глаза. — Неотложные обстоятельства это аргумент, а не факт. Их устанавливает суд, а не агент на месте, и суд устанавливает их задним числом, зная то, чего вы не знали. Вы понимаете разницу?       — Я работаю здесь девять лет.       — Тогда объясните мне, почему за эти двенадцать минут вы не сняли трубку.       Дин моргнул.       — Что?       — С семьдесят седьмого года ордер выдается по телефону. Дежурный судья, устная присяга, письменная фиксация постфактум. Пятнадцать минут в плохую ночь, восемь в хорошую. — Хенриксен произнес это без нажима. — В ту ночь дежурным был судья Марсден. Я знаю, потому что сидел у аппарата и ждал вашего звонка до половины первого. Мне сообщили о выезде группы, я поднял домашний телефон Марсдена и ждал. Вы не позвонили. В час девятнадцать мне позвонил Сингер и сказал, что на Гувер-стрит ранен агент.       В кабинете было слышно, как в шахте за окном работает вентиляция.       — Я не мог знать, что он не уйдет за пятнадцать минут.       — Именно это вы и скажете под присягой, и это, возможно, сработает. — Хенриксен перевернул страницу. — Есть второй пункт. Инструкция по действиям на объекте, где предполагается наличие взрывных устройств или компонентов к ним. Вход осуществляется после прибытия саперной группы и в согласовании с ней. Это не рекомендация и не пожелание, агент Винчестер, это прямой запрет, написанный кровью людей, которых собрали в закрытых гробах. Вы знали, что Кинси собирает бомбы. Вы вошли в темное здание, набитое поддонами, с одним фонарем и стажером на полшага позади.       — Ничего не сработало.       — Да. Вам повезло. — Хенриксен закрыл папку. — Повезло, что он держал компоненты в другом месте. Повезло, что он стрелял не целясь. Повезло, что пуля прошла по касательной, а не на два дюйма левее, потому что на два дюйма левее это печень, и мы бы сейчас с вами разговаривали в другой комнате и в другом составе.       Что-то поднялось у Дина от воротника к вискам. Он взял со стола ходатайство и повертел в руках.       — Вы закончили?       — Нет.       — Тогда давайте быстрее, у меня…       — У вас ничего нет, — сказал Хенриксен. — Я смотрел вашу нагрузку. Ипотечные сертификаты подождут двадцать минут.       Дин заставил себя снова откинуться на спинку стула.       — Ладно. Что дальше?       — Дальше я объясню вам, что мы теряем и чего не теряем, потому что вы, судя по вашему лицу, до сих пор думаете, что речь идет о выговоре. — Хенриксен раскрыл блокнот. — Задержание Кинси устоит. Он выстрелил в федерального агента дважды с трех метров. Это самостоятельное преступление, совершенное в присутствии агентов, оно разрывает связь с любым нарушением при входе, и его показания на следующий день тоже устоят, потому что Миранду ему зачитали трижды и он подписал отказ от адвоката собственноручно. Устройство устоит: мы вышли на колонну по чертежам ремонта из архива, а не по его словам, и я специально проследил, чтобы в деле это было видно по датам. Здесь я спокоен.       — Значит, все нормально.       — Не совсем. Все, что лежало внутри склада, летит. Верстак, бухта детонирующего шнура, коробка с таймерами, три пары перчаток и накладные подставной фирмы. Это примерно треть вещественных доказательств и вся привязка Кинси к первым двум взрывам. — Хенриксен закрыл блокнот. — Прокуратура переживет. У них есть биллинг, есть платеж за шнур, есть Уокер, который заговорит, как только поймет, что Кинси заговорил первым. Дело не развалится.       — Тогда в чем проблема?       — Проблема не в Кинси, — сказал Хенриксен. — Проблема в вас.       Дин подавил желание вздохнуть или зажмуриться.       — Ходатайство означает слушание. Слушание означает, что вы садитесь в свидетельское кресло и полтора часа объясняете человеку в мантии, почему решили не звонить. Защита получает право задавать вам вопросы, и первое, что она сделает, это положит перед вами три версии вашей объяснительной и попросит зачитать вслух все места, где они расходятся. Их одиннадцать. Я посчитал.       — Я переписывал ее, потому что Сингер возвращал ее мне и говорил переписать.       — Я знаю, почему вы ее переписывали. Защита этого знать не будет и не захочет. — Хенриксен наклонился вперед и сложил руки на столе. — Параллельно инспекционное управление уже открыло проверку по нарушению тактических инструкций, и это отдельная история, к которой я формально не имею отношения. Опрос назначен на двадцать восьмое. Если по итогам вам вменят только нарушение инструкции, вы получите взыскание, потеряете часть отпуска и забудете об этом. Если в заключении появится хоть одна формулировка о недостоверности ваших объяснений, вы получите кое-что другое.       — И что же? — Дин ощутил, как по спине прокатилась капля пота. От этого он едва заерзал на стуле.       — Есть правило, — сказал Хенриксен. — Если в личном деле агента есть подтвержденный вывод о том, что он был неточен в собственных объяснениях, прокурор обязан раскрывать это защите. В каждом деле, где этот агент выходит свидетелем. До конца карьеры. Всегда. — Он выдержал паузу.. — Такой агент перестает быть свидетелем. А агент, который не может выйти в суд, перестает быть нужен. Его не увольняют. Его переводят на проверку заявлений граждан и оставляют там до пенсии.       Дин смотрел на календарь на стене, но цифры расплывались. Он почувствовал, как под мышками выступил липкий холод, и с трудом удержался, чтобы не дернуть плечом. Рубашка прилипла к спине.       — Вы обвели дату опроса у себя на стене?       — Я обвожу все, что может закончиться заголовком в газете, — сказал Хенриксен. — Их там сейчас девять.       — Господи…       — Есть еще одно. — Хенриксен вытащил из папки листок и не стал его придвигать. — Ваш стажер написал объяснительную на полторы страницы. Я читал ее дважды и оба раза остановился на одном предложении. «Решение о входе в здание было принято по обстановке».       Дин молчал.       — По обстановке, — повторил Хенриксен. — Он написал самую обтекаемую фразу, какую я видел за десять лет в этой конторе. На повторном опросе его спросили прямо, кто принял решение. Он ответил, что не помнит точной формулировки. Я читал его досье и если меня не подводит зрение, то никаких проблем с памятью у Новака никогда не было, а теперь он не может вспомнить фразы, произнесенной десять дней назад.       Дин слышал, как в шахте гудит вентиляция. Слышал свой собственный голос, ровный, короткий: «Ладно. Заходим сейчас. Тихо». Слышал следующее, через двенадцать минут, уже не ровное и уже никем не записанное.       — Я не спрашиваю вас, как было на самом деле, — сказал Хенриксен. — Я не хочу этого знать. Мне нужно, чтобы вы понимали, что защита прочитает эту строчку тоже.       — Он был в двух шагах от смерти на бетоне, и вы разбираете его сочинение.       — Я разбираю показания. Мертвых от этого не становится больше или меньше.       Дин встал так резко, что стул проехал по линолеуму.       — Знаете что? Мы нашли заряд за сорок минут до начала приема. Сорок минут, Хенриксен! В том зале должны были стоять двести человек с бокалами. Никто не погиб! Это абсолютная заслуга того, что мы не стали сидеть и действовать “по инструкции”, потому что на кону стояли десятки, мать его, жизней! И вместо того чтобы разбираться, как мы это сделали, вы третью неделю считаете, на сколько строчек разошлись мои рапорты!       — Да, — сказал Хенриксен. — Именно этим я и занимаюсь. И знаете почему? Потому что «никто не погиб» это не правовая норма. Ее нет ни в одном кодексе. Ее нельзя произнести в суде, и она не защитит ни вас, ни меня, ни отделение. — Он тоже поднялся, и голос у него впервые за разговор сорвался с ровной ноты. — Вы думаете, я тут сижу и получаю удовольствие? Я третью неделю сплю по пять часов, потому что двое моих коллег в прокуратуре считают, что мы дали защите бесплатный подарок, и оба они правы! Я предупреждал вас на брифинге в августе, я предупреждал вас в ноябре, и оба раза вы кивали мне вот с этим же лицом!       В кабинете стало тихо. Хенриксен поправил галстук и поморщился.       — Моя работа говорить вам «нет», — сказал он спокойнее. — Ваша работа убедить меня сказать «да». В ту ночь вы не дали мне ни одного шанса ни на то, ни на другое, потому что не позвонили.       Дин стоял, держась за спинку стула.       — Что мне делать?       — На опросе двадцать восьмого сказать все как было. — Хенриксен сел и снова открыл ходатайство. — И перестать переписывать объяснительную. Три версии одного вечера это подарок. Четвертая будет уже коллекцией.       — И все?       — И не готовиться. Люди, которые готовятся, звучат так, будто готовились. — Он перевернул страницу и больше не поднял головы. — Дверь можно не закрывать, здесь душно.       Дин закрыл дверь.       Он спустился обратно на третий этаж, дошел до своего стола, сел, включил монитор и просидел перед ним минут двадцать, не открыв ни одного файла. За соседним столом кактус стоял ровно между двумя фотографиями.       В половине седьмого, когда этаж уже почти опустел, Бобби вышел из кабинета, посмотрел на Дина через весь бул-пен и мотнул головой в сторону двери.       Кабинет Бобби не менялся никогда. Вездесущий бардак и завал из папок и распечаток, который пугал каждого, кто заходит в кабинет. На столе, поверх сводок, лежала стопка розовых бланков с телефонными сообщениями, толщиной в палец.       Дин сел и не стал снимать куртку.       — Ты был у Хенриксена?       — Был, — Дин кивнул.       — Как прошло?       — Замечательно. Он сказал, что я могу до пенсии проверять заявления граждан про соседей-инопланетян.       Бобби потер лицо ладонями.       — Он не преувеличивает.       — Я знаю, что не преувеличивает. — Дин кивнул на стопку розовых бланков. — Это все по мне?       — Часть.       — Насколько большая часть?       Бобби взял стопку, разделил ее на две неравные и положил бо́льшую поближе к Дину.       — Заместитель начальника отделения звонил четыре раза. Инспекционное управление дважды, один раз по твоему опросу, второй по моему. Из прокуратуры звонили в понедельник, во вторник и в среду. Хенриксен ходит ко мне раз в два дня с папкой, и последний раз он спросил меня, каким образом агент с девятилетним стажем оказался старшим на объекте, где предполагалась взрывчатка, без саперов, без группы и с человеком, который на тот момент не отработал в поле и года.       — И что ты ответил?       — Что беру ответственность за решение о постановке в пару на себя.       Дин уставился на него.       — Ты… что?       — Я подписал бумагу, Дин. В июле. — Бобби говорил медленно. — Там написано, что специальный агент Дин Винчестер назначается наставником агента на испытательном сроке Кастиэля Новака. Под этим стоит моя фамилия. Это означает, что все, чему он у тебя научился, включая то, чему он научился в ночь задержания Кинси, это мой личный вклад в работу Бюро.       — Почему я узнаю об этом сейчас?       — Потому что три недели я разгребал это молча и надеялся, что оно уляжется.       — То есть ты решил не говорить мне, что…       — Я решил не говорить тебе, потому что знаю тебя с гребаных пеленок! — Бобби наконец повысил голос, и стопка бланков поехала от удара ладонью по столу. — Ты бы пошел к Хенриксену выяснять отношения. Ты бы написал четвертую объяснительную. Ты бы сделал ровно то, что делаешь всегда, когда тебе страшно, то есть какую-нибудь дурость, тупая ты башка, и вылетел с работы, как пробка из бутылки шампанского!       — Мне не страшно, — понизив голос, ответил Дин.       — Тем хуже!       Куртка тянула в плечах, и он наконец стащил ее и бросил на второй стул.       — Мы нашли бомбу, Бобби. Мы взяли обоих. Ни одного трупа за все дело, ни на складах, ни в тот вечер. Я не видел, чтобы такое дело закрывалось настолько чисто. И меня за это разбирают по строчкам, как будто я устроил перестрелку в детском саду.       — Чисто. — Бобби посмотрел на него. — Ты сказал «чисто».       — Ты понял, что я имею в виду.       — Мне позвонили в час двенадцать ночи, — сказал Бобби. — Дежурный сказал: «Ранен федеральный агент, Гувер-стрит, огнестрельное». Он не сказал, какой агент. Я узнал это через двадцать минут. — Он взял кружку, посмотрел в нее и поставил обратно. — За эти двадцать минут, Дин, я успел решить, что скажу Сэму и твоему отцу, когда мы будем стоять на твоих похоронах.       Дин отвернулся к окну. Полосы света от жалюзи лежали поперек стола, поперек сводок, поперек розовых бланков.       — Он поправляется.       — Он поправляется, потому что Кинси стрелял в темноте и с испугу. Это все, чему мы обязаны. Ни твоей подготовке, ни его. — Бобби подался вперед. — Ты завел мальчишку в закрытое помещение к вооруженному человеку, потому что не смог досидеть восемь минут. Группа въехала в ворота через шесть минут после того, как ты вызвал скорую. Шесть минут, Дин. Скажи мне, что ты этого не знал.       — Знал.       — Ну и?       — Он побежал вперед, — сказал Дин. — Перед входом на объект я просто не подумал о том, что мне нужно позвонить для ордера.       Бобби долго молчал.       — В этом, Дин, и заключается проблема, — сказал он наконец. — И я знаю, что Кас рванул вперед.       — Что?       — Я говорю, я знаю, Дин. — Бобби смотрел на него без всякой мягкости. — Я двадцать три года в Бюро. Я читал его объяснительную первым, до Хенриксена, до инспекции, до кого угодно. Говорил с ним лично. И я задал себе ровно тот же вопрос, что задаст защита. — Он сложил руки на столе. — Так почему этого нет ни в одной бумаге?       Дин открыл рот и не нашел, что сказать.       — Вот и я не знаю, — сказал Бобби. — И знать не хочу, и тебе не советую выяснять, потому что если ты полезешь к нему с этим разговором до двадцать восьмого, я тебя своими руками отстраню, и это будет лучшее, что с тобой случится в этом году.       Дин потер лицо. Усталость навалилась вся сразу, как всегда с ним и бывало, не постепенно, а одним куском.       — Что прикажешь делать?       — То же, что сказал тебе Хенриксен, я полагаю. Скажи как было. Не улучшай. — Бобби вздохнул и потянул к себе стопку бланков. — И перестань сидеть с таким лицом, будто тебя предали. Никто тебя не предавал. Просто в этой конторе можно спасти двести человек и все равно ответить за то, как именно ты это сделал. Так было до нас с тобой и будет после.       — Утешил, — Дин взял куртку и дошел до двери, прежде чем обернуться. — Бобби.       — Что?       — Кетч уже спрашивал про меня?       Пальцы Бобби остановились на середине бланка. Дин был готов поклясться, что Сингер побледнел.       — С чего вдруг такой вопрос?       — Просто спрашиваю.       — Иди работать, Дин.       Дин постоял еще секунду, глядя на его руку, лежащую поверх стопки, и вышел. В коридоре горел тусклый свет. Дин остановился у кулера, нажал кнопку, но стакан не поднес к губам. В горле стоял ком, и он просто наблюдал за пузырьками воздуха в воде, пока они не перестали подниматься.       Четыре дня он работал по десять часов и не мог бы сказать, на что ушло хоть одно утро. Ипотечные сертификаты складывались в таблицу, таблица не сходилась, он трижды переносил встречу со свидетелем из банка, который переносил ее в ответ.       В четверг Джоди подошла к его столу уже в плаще, с ключами в руке.       — Пятница. Семь часов. «У Эллен».       Дин поднял голову от монитора.       — Что?       — Мы отмечаем закрытие дела. Пришло согласование из прокуратуры, обвинительное принято полностью, никто не погиб, а мы, между прочим, полгода нормально не спали. — Джоди поправила ремень сумки. — Так что мы идем в бар.       — Джоди, у меня…       — У тебя ничего.       — У меня двадцать восьмого…       — Двадцать восьмое в понедельник, а пятница завтра. — Она посмотрела на него так, как на маленького глупого ребенка. — Я не спрашиваю, Дин.       — А откуда вы вообще знаете про «У Эллен»?       — Ты сам сказал Чарли в декабре.       Из-за соседнего ряда столов высунулась Чарли, сняв наушник с одного уха.       — Я всех позвала! Руфуса, Памелу, Мастерс, Хенриксена, даже Новака!       — Новака?       — Он же работал по делу вместе с нами, — сказала Чарли и посмотрела на него так, будто он спросил, зачем в машине руль. — Он сначала написал «благодарю за приглашение, но полагаю, что мое присутствие не обязательно», и я написала ему, что оно обязательно, и он написал «хорошо». Три раза уточнил адрес. — Чарли вернула наушник на место. — Он придет.              

***

             В «У Эллен» в пятницу было людно. Телевизор все так же шел без звука, но у стойки толпились люди, пахло жареным луком и пролитым пивом, и в дальнем углу кто-то отмечал день рождения с воздушными шарами, привязанными к спинке стула.       Стол сдвинули из двух. Бобби и Руфус сидели с торца и спорили.       — Они поменяли соус, — говорил Руфус, тыча вилкой в тарелку с крылышками. — Тут был уксус. Теперь тут сахар. Я эти крылья ем десять лет.       — Ты их ел десять лет и ни разу не сказал ни одного доброго слова.       — Потому что раньше их можно было есть молча. Теперь я вынужден высказываться!       Джоди уже заказала на стол три большие тарелки, потому что, по ее словам, все присутствующие едят один раз в день и это не еда. Чарли сидела с ноутбучной сумкой на коленях, отказавшись оставить ее в машине.       — Там вся моя жизнь.       — Там служебный ноутбук, — сказал Бобби.       — Я об этом говорю.       Памела Барнс пришла через двадцать минут после Дина, стряхивая воду с плаща прямо на пол, и заказала виски.       — Дождь идет стеной, — объявила она. — Как в две тысячи третьем в Басре, только там было теплее и меньше стреляли.       — Меньше стреляли, чем здесь? — уточнил Руфус.       — Чем в моей прошлой редакции. — Она села, повесила плащ на спинку и повернулась к Дину, шлепнув его по бедру. — Я про тебя целую страницу написала и ни разу не назвала по имени, красавчик.       — Это была хорошая страница? — Дин улыбнулся Памеле, с которой они нашли общий язык еще с первой встречи много лет назад.       — Это была лучшая страница за квартал. — Памела отпила виски. — Знаешь, сколько жалоб получила городская газовая служба после моего заявления про аварию на линии? Сорок. Я спасла шестерых членов комиссии по зонированию и подставила совершенно невинную коммунальную контору. За это, кстати, пьем.       — За газовую службу, — сказал Бобби, поднимая стакан.       — За газовую службу, — согласился стол.       Дин пил вторую бутылку пива и слушал вполуха, потому что за стойкой, через два человека от него, стояла женщина в темно-зеленом, с волосами, собранными в пучок, и смеялась чему-то, что говорила подруга, запрокидывая голову. Смеялась она громко, не заботясь о том, как это выглядит.       Ладонь Джоди появилась у него перед лицом.       — Даже не думай.       — Я ничего не делаю, — Дин поднял ладони в защитном жесте.       — У тебя на лице написано о том, что творится в твоей голове. Отвратительная похабщина, — Джоди скривилась, отпивая из стакана.       — Господи, вы что, все тут этому обучены?       — Я мать, — сказала Джоди. — Это другое.       — Оставь его, Джоди, — не поднимая головы от телефона, сказала Памела. — Мужчина смотрит с профессиональным интересом. Может, у нее в сумочке взрывчатка.       Женщина в зеленом обернулась, поймала взгляд Дина, подняла бровь и отвернулась обратно к подруге. Дин уставился в свою бутылку.       Кастиэль пришел без двадцати восемь. Он был без костюма. Темный свитер, куртка, мокрая на плечах, никакого галстука, и волосы, впервые за все время, торчали не вопреки укладке, а просто так. Он остановился у входа и осмотрел зал.       Чарли замахала обеими руками.       Кастиэль подошел и сел на свободный стул рядом с Чарли, придержавшись за край стола левой рукой. Он чуть поморщился и потрогал себя за бок. Дин отвел глаза.       — Что будешь? — спросила Джоди.       — Воду, пожалуйста. Я на антибиотиках.       — Все еще?       — Курс продлили. — Кастиэль расстегнул куртку, но снимать не стал. — Швы сняли десятого. Разошелся один, поэтому продлили.       — Разошелся? — повторила Джоди.       — Я поднял коробку с архивными делами.       — Сколько она весила?       — Достаточно.       Джоди посмотрела на него точно так же, как двадцать минут назад смотрела на Дина. Кастиэль выдержал это без единого движения, и Дин поймал себя на том, что ждет, кто отведет взгляд первым.       Первой отвела Джоди.       — Тарелку я тебе все равно закажу.       Вечер пошел ровнее. Руфус рассказал историю про то, как в девяносто восьмом привез из командировки не тот чемодан и трое суток ходил в чужих рубашках на два размера больше. Чарли объяснила Памеле, как выглядят биллинговые выгрузки, а Памела объяснила Чарли, как за десять минут написать заявление для прессы, в котором нет ни одного проверяемого факта и ни капли лжи. Бобби почти не пил и почти не говорил, но один раз, когда Дин отошел к стойке за следующей бутылкой, оказался рядом.       Они постояли молча.       — Двадцать восьмого я поеду с тобой, — сказал Бобби, глядя на телевизор.       — Ты не обязан.       — Я в курсе.       — Бобби…       — Помолчи, Дин, — сказал Бобби, забрал свой стакан и пошел обратно.       Хенриксен появился около девяти, в пальто, которое не стал снимать. Он взял у стойки одну бутылку пива, подошел к столу, кивнул всем сразу и остался стоять.       — Ты сядешь? — спросила Джоди.       — Я на двадцать минут. Завтра суббота, а я пишу возражение.       — Он пишет возражение, — Памела оперлась подбородком на ладонь. — Виктор, ты знаешь, что суббота изобретена специально для тебя, чтобы у тебя был день, когда никто не звонит?       — Именно поэтому в субботу я и работаю.       Он выпил примерно треть бутылки, послушал спор Руфуса и Бобби о бейсболе, поставил бутылку на стол и повернулся к Дину.       — На два слова.       Они отошли к стене, под телевизор.       — Если это опять про…       — Это не про двенадцать минут. — Хенриксен посмотрел куда-то поверх его плеча, на зал, на шары, привязанные к стулу в углу. — В том зале должны были стоять двести четыре человека. Я видел список, я его сверял. Никто из них никогда не узнает, что был в списке. Я хотел, чтобы вы услышали от меня, что я это уважаю.       Дин молчал.       — Это ничего не меняет из того, что я вам сказал ранее, — добавил Хенриксен. — И не изменит в понедельник. Но одно другому не мешает.       — Вы могли сказать это раньше.       — Раньше вы бы услышали только это, — сказал Хенриксен, — и в понедельник вошли бы в кабинет инспекции с чувством собственной правоты.       Он допил пиво, поставил бутылку на стойку, попрощался со столом за руку с каждым, включая Кастиэля, и ушел.       — Вот это, — сказала Памела ему вслед, — самый честный человек в здании, и я бы не хотела оказаться с ним в лифте.       Мэг Мастерс появилась за столом так, что Дин даже не заметил момента. Только что стул рядом с Кастиэлем был пустым, и вот на нем сидела женщина с бокалом красного, локтем на спинке, и разглядывала Кастиэля.       — Новак, — сказала она. — Я прочитала твою докладную по вторичному детонатору. Всю, включая приложения.       — Их читают редко, — он слегка улыбнулся.       — Их не читают никогда. — Мэг отпила вина, не опуская глаз ниже его лица. — Меня интересует один момент. Ты написал, что он не экспериментирует, а совершенствует один механизм. Когда ты это понял? На какой фотографии?       Кастиэль повернулся к ней всем корпусом. Вот здесь он был на своей земле.       — Смещение вторичного заряда относительно первичного. То же смещение было во втором случае, но там я списал его на неаккуратность сборки.       — А в третьем не списал.       — В третьем оно повторилось с точностью до сантиметра. Неаккуратность не повторяется одинаково три раза подряд.       — Вот, — сказала Мэг и поставила бокал. — Именно. Знаешь, что мне сказали в BAU, когда я подала ту же мысль на неделю позже? Что я делаю выводы из недостаточной выборки. Три случая, оказывается, недостаточная выборка.       — Три случая с одинаковым отклонением это не выборка, — сказал Кастиэль. — Это подпись.       Мэг рассмеялась, коротко и низко, и положила ладонь ему на предплечье.       — Вот с этого места подробнее.       — Про подпись или про выборку?       — Про то, что сам сочтешь нужным.       — Это разные темы. — Руку он не убрал и ближе не подвинулся, просто сидел, а кончики ушей у него медленно наливались краснотой. — Если тебя интересует методология, я могу...       — Меня интересуешь ты, Новак.       За столом прогремело звучное “у-у”. За целый месяц Дин ни разу не видел, чтобы Новак подбирал слова, — и вот теперь тот их подбирал, глядя в свой стакан с водой. Он поднял стакан, отпил и поставил обратно.       — Спасибо, — сказал он.       Мэг рассмеялась снова, очень довольная, и наклонилась ближе.       Дин отпил пива. Пиво было теплым.       Он посмотрел на телевизор и попытался вспомнить счет, которого не знал с самого начала. За столом Джоди отобрала у Бобби ключи и убрала себе в карман. Мэг говорила что-то тихо, у самого уха, Кастиэль слушал, склонив голову набок, и один раз коротко кивнул, и ладонь с его предплечья так никуда и не делась.       Бар гудел. Руфус спорил с Бобби о коммунальщиках, Чарли с Памелой обсуждали скандал с утечкой данных, и Дин, сидя с бутылкой пива, не слышал ни слова. Он видел только затылок Кастиэля, который слушал Мэг Мастерс, наклонив голову. Мэг смеялась, касаясь его руки, и это раздражало Дина до зубного скрежета, хотя причины для этого не было никакой.       — Оставь его, — сказала Памела, не глядя на него. — У тебя на лице все написано.       — Что написано?       — Что ты ревнуешь, красавчик. — Она отпила виски и улыбнулась ему с такой жалостью, что Дин с трудом заставил себя не отвести взгляд.       К половине одиннадцатого стол начал расходиться. Руфус ушел первым, потому что в субботу утром играл в гольф с человеком, которого ненавидел. Джоди забрала Бобби и сказала, что подвезет его. Мэг попрощалась со всеми одновременно и с Кастиэлем отдельно, наклонившись к нему близко и сказав что-то, чего Дин не услышал, хихикнула, а потом ушла, накинув пальто на одно плечо.       Чарли встала на стул.       — Так! Все, кто пил, никуда не едут за рулем. Я вызываю такси, называйте адреса.       — Я пила ровно один бокал, — сказала Памела.       — Ты выпила три виски, я считала.       — Ты считала мой виски? Очаровательно.       — Я считала все виски за этим столом, у меня были ставки с Руфусом. — Чарли уже листала телефон. — Памела, тебе куда? Так, а Дин на Восьмой, я помню. Новак, ты где живешь?       — Мейпл-стрит, дом двенадцать.       Чарли подняла голову.       — Мейпл и Восьмая. — Она посмотрела на них по очереди. — Это два поворота. Вы живете в пятнадцати минутах друг от друга.       — В одиннадцати, — поправил Кастиэль.       — Ты откуда знаешь? — спросил Дин, вздернув брови.       — Я знаю, где вы живете. В личном деле наставника указан адрес.       — Отлично, одна машина на двоих, — постановила Чарли, тыкая в экран. — Памела, я тебе отдельную вызову, у тебя другой конец города. Дин, не спорь. Дин! Я вижу, что ты набираешь воздух.       Такси приехало через десять минут и пахло освежителем со вкусом ванили, от которого щипало в носу. Дождь шел уже не стеной и по стеклу текло сплошняком, размывая фонари в длинные желтые полосы. Водитель включил радио на станции, где играли что-то из восьмидесятых, и не разговаривал.       Кастиэль сидел, отвернувшись к своему окну.       — Мейпл, потом Восьмая, — сказал Дин водителю.       — Понял.       Минуты три они ехали молча.       — Как бок? — спросил Дин.       — Заживает.       — А тот шов, который разошелся?       — Заживает медленнее.       Дворники ходили влево-вправо. На перекрестке загорелся красный, и машина встала, и в стекло было видно закрытую аптеку с горящей вывеской и мокрый асфальт под ней.       — Слушай, — сказал Дин. — Насчет склада.       — Не надо.       — Я даже не начал.       — Вы собирались извиниться. — Кастиэль отвернулся от окна и шумно выдохнул через нос. — Я не вижу в этом вашей вины, как и своей.       Дин начал ковырять заусенец на пальце.       — Так что давайте не будем, — добавил Кастиэль и снова отвернулся к окну.       Загорелся зеленый. Машина тронулась.       Дин смотрел на затылок водителя и на болтающийся под зеркалом освежитель в виде елочки и думал о полутора страницах, в которых одна-единственная фраза была написана так, что за нее нельзя было ухватиться.       — Хенриксен читал твою объяснительную, — сказал он.       — Я предполагал, что он ее прочтет.       — Он сказал, что она хорошо написана.       — Это правда.       Дин фыркнул и помотал головой.       — Ты как обычно, Кас.       Кастиэль повернул голову. Он ничего не сказал, но что-то в его лице сдвинулось на долю секунды.       — Что там у Кетча? — спросил Дин. — Чем ты вообще занимаешься?       — Я не могу об этом говорить.       — Оу, ну конечно.       — Это не отговорка. У меня подписка. — Кастиэль помолчал. — Я могу сказать вам другое, если хотите.       — Валяй.       Такси свернуло с проспекта, и фонарей стало меньше. Мейпл-стрит была узкой, с двумя рядами машин у бордюров и старыми кирпичными домами в три этажа, с наружными лестницами.       — Мое собеседование с Кетчем было четвертого февраля, — сказал Кастиэль.       Дин повернулся к нему.       — Четвертого февраля?       — Да.       — Это за шесть недель до передачи дела Кинси и Уокера в суд.       Такси остановилось у дома номер двенадцать. Водитель приглушил радио.       — Он почти не спрашивал про мое образование, — сказал Кастиэль, отстегивая ремень. — И ничего не спрашивал про взрывные устройства.       — А про что спрашивал?       Кастиэль открыл дверь. В салон плеснуло холодом и шумом дождя.       — Про вас, — сказал он и вышел.       Дверь захлопнулась. Дин смотрел, как он поднимается по наружной лестнице, придерживаясь за перила правой рукой, как останавливается на площадке, возится с ключом, входит внутрь.       — Дальше куда? — спросил водитель.       — Восьмая, — глухо сказал Дин.       Машина тронулась.