Венценосный прокажённый

«Кто побеждает и соблюдает дела Мои до конца,

тому дам власть над язычниками, и будет пасти их жезлом железным;

как сосуды глиняные, они сокрушатся, как и Я получил власть

от Отца Моего; и дам ему звезду утреннюю»

— Апокалипсис Иоанна Богослова

             После вчерашнего пира франки не спешили отнимать головы от своих постелей. Пожалуй, они имели на это право: все события до и после Хаттина изрядно их измотали. Но Балдуину не спалось. Вдоволь належавшись ещё в прошлой жизни, он, едва забрезжил рассвет, тихо поднялся со скамьи, грубость которой кое-как прикрыли несколькими приемлемо чистыми циновками, и, обойдя мирно посапывающего на другой скамье Ива, выскользнул на улицу.       В лицо пахнуло незнакомыми запахами. Целым букетом запахов, чуждых жителю Палестины, и далеко не все из них отличались приятностью. Но Балдуин поспешно скрыл лицо под вуалью вовсе не из-за этого. Скорее — по привычке. И сразу двинулся вдоль приземистых домишек, составляющих главную деревенскую улицу. Раньше это были самые зажиточные дворы, но франки потрудились исправить это. То и дело под ноги Балдуину попадались заброшенные в грязь ендовы, или скалящиеся черепки разбитых крынок и кувшинов. Рядом ветер трепал угол выпотрошенного мешка, или опустошённого свёртка. Чернели в остывших кострищах обугленные кости. Нехорошим духом тянуло из приоткрытых хлевов. Кое-где — прямо под открытым небом, обнявшись с пустым бурдюком, — дремал кто-нибудь из виновников этого разграбления. Из открытых домишек слышался гулкий храп.       Что же… Учитывая обилие растраченных трофеев, размеры деревни, и пустоту на улицах, казалось, будто съедено и выпито едва ли не всё, что сумели запасти своим трудом местные обитатели…       На долго ли хватит добытых здесь припасов?       Занятый этой мыслью, Балдуин заглянул в очередной разорённый двор, и там натолкнулся на Ламберта. Клирик из свиты епископа Бернара не спал, занимаясь чисткой своих доспехов. Но даже будучи погружённым в это важнейшее занятие, он заметил короля, и сразу поднялся, чтобы поприветствовать его учтивым поклоном. Балдуин ответил тем же, после чего поделился возникшими у него опасениями. Ламберту — не только свидетелю, но и деятельному участнику отгремевшего пиршества, — не пришлось долго думать над ответом:       — Ваша правда, сир, — губ каноника храма святого Георгия в Лидде коснулась лёгкая улыбка. — Ваши добрые рыцари не привыкли отказывать себе в чём-либо.       Ничего не скажешь — верное замечание. Ещё в отрочестве Балдуин читал в хрониках о том бедственном положении, в которое поставили себя подобным поведением франки во время осады и сразу после захвата Антиохии. Как там говорится в «Песни об Антиохии»?        «Разве вы не видите тела турок? Это отличная пища, если приготовить и посолить…»       Меньше всего Балдуину хотелось, чтобы его рыцари питались кореньями и листьями, варили кожу со щитов и обувь, или, Боже упаси, вырывали мертвецов из могил.       Нет! Он определённо не собирался доводить их до подобного.       Всё теми же мыслями и сомнениями Балдуин поделился с Ивом, и прибавил, тихо сетуя:       — Надеюсь, причина кроется в бездонности франкских желудков, а не в скудости этой земли.       Между тем, король уже сидел в седле, наблюдая, как его небольшое, но весьма прожорливое воинство вытекает из опустошённой деревни. Если эта уже ничего не могла им дать, то они пополнят припасы в следующей.       Стоявший подле своего господина Ив только руками развёл. Что тут скажешь, если даже захваченный скарб и припасы приходилось нести частью на себе, частью — на взятых в полон женщинах. И всё потому, что спешившие утолить терзавший их после Хаттина зверский голод франки забили весь имевшийся в деревне скот. Вот только мясо далеко не каждого местного зверя оказалось годным в пищу. Одни из этих тварей, как выяснилось, жутко воняли не только снаружи, но и внутри, и это непривлекательное свойство только усиливалось при жарке, а другие вовсе состояли будто из одних жил и костей.       — Может, это заставит моих франков впредь быть немного умереннее? — высказал довольно смелую мысль Балдуин.       — Разумеется, сир, — охотно, хотя и без особой веры поддержал его де Беллем, и, взяв королевского коня под уздцы, повёл его вперёд через очередной крутой горный перевал.       За громоздящимися кругом красными скалами и зарослями гигантских шипастых лоз франки надеялись увидеть новую долину, и новое поселение. Надеялись не безосновательно.       Раз уж добиться каких-либо сведений от блеющих что-то на своём языке аборигенов было невозможно, вперёд снова выслали лазутчиков, и снова — первым с добрыми вестями вернулся армянин Леон. Его племя вообще отличалось особенными умениями и опытом в разведке, так что их услугами на Святой Земле охотно пользовались не только франки, но и сарацины. А Балдуин, среди предков которого как по отцовской, так и по материнской линии имелись армянские принцессы из Мелитены и Килликии, и вовсе питал к армянам традиционную для своей семьи приязнь. И теперь крестоносцы, благодаря молодому Леону, двигались прямиком к обнаруженной неподалёку деревушке. А после неё — к следующей. И — ещё к одной.       — Иерусалим! Иерусалим! — кричали франки, идя на приступ хлевов и кладовых.Нигде не встречая серьёзного сопротивления, они за пару-тройку дней без потерь и особого труда взяли пяток поселений. Увы, все они были столь же неприметны и бедны, как и первое. За их захудалыми оградами, в убогих хатах и косоньких хижинах никто не сыскал ни золота, ни серебра, ни драгоценных тканей. — Что за нищий край! — возмущались рыцари.       Смех, да и только вызывали припрятанные под подушками у порубленных в капусту вилланов горсти невесомых медяков. Их худая, совершенно нечитаемая чеканка не шла ни в какое сравнение с привычными для франков золотыми арабскими динарами и греческими безантами.       Однако же, благородное воинство Христово окрепло даже при такой, весьма скудной добыче. Во всяком случае, оно наконец-то обзавелось настоящим обозом. Быстро попривыкшие к обвислым, вытянутым мордам местных тварей франки навьючили на них всё, чем удалось разжиться в чужих закромах. В основном — провизией. И теперь похожие на небольших одногорбых лысых верблюдов зверюги волоклись в войсковом арьергарде.       А вот местные жители, в отличие от их запасов и зверья, по-прежнему оказывались не слишком полезны. И если от женщин ещё был толк, то их серомордые мужья совсем никуда не годились. Не разумея благородной франкской речи, они попросту не могли как следует прислуживать франкским рыцарям. Как растолковывать им их обязанности, как отдавать приказания? И даже будь иначе, веры к этим серым людям не было никакой. Слишком уж огромную, и поистине непостижимую, вызывающую у христиан отвращение страсть питали они к своим домашним демонам! В каждой деревне франки стаскивали в кучу и рьяно жгли деревянных истуканов, крушили каменных идолов, и втаптывали в грязь полотнища с намалёванными на них клыкастыми харями. И пока епископы и клирики нараспев читали святые молитвы, все местные женщины громко стенали, заламывали руки, и рвали на себе волосы. Вразумить глупых баб могла разве что добрая оплеуха: получив такую науку от какого-нибудь рыцаря, плакальщицы сразу переставали глядеть на франков волками, и приобретали вид смиренный, во всём покорный. Тем более, что перед их глазами был пугающий пример их соседок — тех, кому не повезло стать добычей госпитальеров.       — Exsurgit Deus, et dissipantur inimici eius, — раздавался со стороны доброй братии вдохновенный шестьдесят восьмой псалом. — Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его...       Монашествующие рыцари в чёрных одеждах с нашитыми на них белыми крестами напоказ сторонились любого срама, и всякого зла, так что тех, кто отказывался поклониться Животворному Древу, ждали разведённые на окраине очередной деревеньки костры. Сойти с них несчастным безбожницам было уже нелегко. Почти невозможно. Ведь едва ли ощутившие жар босыми пятками дуры могли ответить Вильгельму Боррелю так, как того желал благородный прецептор. Хотя бы потому, что он взывал к ним со страстным призывом принять Христа по-франкски, а они — кричали ему по-своему. И в небо поднимались один за другим столпы зловонного чёрного дыма.       — Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут грешницы от лица Божия… Amen.       В отличие от милосердной братии Госпиталя, благочестивая бедная братия Храма поступала со своей добычей не столь расточительно. Пленённых красивых девок тамплиеры берегли, не иначе как надеясь рано или поздно отыскать подходящий для них невольничий рынок. А всё же, Симон д‘Аркур не мог допустить, чтобы кто-либо упрекнул его в слабом рвении к Богу, так что в очередном набеге он расстарался, и всё же принудил себя захватить пару косых старух: совсем серых, и совсем седых, с мутными желтоватыми глазами. Таких не грех было и сжечь вместе с идолищами из их грязных хат. А заодно — поволокли на костёр одного мужа. По всей видимости — учёного, раз уж в доме его обнаружились свитки с непонятными, записанными сложными закорючками и завитушками тексты.       — Видно, не такие уж они дикари, раз имеют свою письменность, — заметил д‘Аркуру епископ Руфин. — Нельзя ли извлечь из этого какой пользы?       Но нормандец лишь отмахнулся:       — Да какая же польза может содержаться в бесовских письменах, отче? — и свитки полетели на костёр вслед за своим начинающим уже коптиться хозяином. И ничего не мог против этого возразить ни епископ, ни сам король: громогласные папские буллы надёжно хранили военную добычу тамплиеров от посягательств всех и каждого.       Пламя запылало ещё ярче. Учёный серый человечек, конечно, мучился в нём чуть дольше, чем его мигом вспыхнувшие и обратившиеся в пепел свитки. Впрочем, такая ли уж это была беда? Балдуин прежде всего следил и заботился о том, чтобы между франками не вспыхивало споров из-за добычи — последнее, что нужно было королю, это раскол в его войске. Тем более, что с каждым днём в его груди нарастало и крепло нехорошее предчувствие. — Что-то не так, мой сеньор? — поинтересовался Ив. Зная своего государя с малых лет, он сразу чувствовал в нём любую перемену, так что Балдуин и не надеялся обмануть его, и не стал отнекиваться:       — Уже который день мы ступаем по этим землям, но до сих пор не повстречали никакого сопротивления, — и снова в пальцах он крутил ладанку с мощами праведного Лазаря Вифанского, словно ожидая, что святой сподобится, и ниспошлёт ему откровение, или совет. — Не готовят ли против нас удар, которому мы не в силах будем противостоять?       Ив почесал затылок, прежде чем ответить:       — Что же? Может, стоит попридержать коней, да укрепиться в одной из этих деревень, или на какой подходящей возвышенности? Вокруг полно скал, и мы запросто обустроим там добротный лагерь. А между тем, можно будет разослать во все стороны лазутчиков и соглядатаев.       Балдуин покачал головой:       — Едва ли кто-то сейчас поддержит такое моё решение.       — Отчего же! — возмутился Ив. Всё в его лице и позе говорило, что он готов принять любую королевскую волю, как непреложный закон. Да только Балдуин не обманывал себя, понимая, что верный щитоносец — это одно, а прочие рыцари — другое. Первый давно привык доверять своему королю во всём, а вторые… Одно слово — франки!       — К этому нет никаких предпосылок, — пояснил Балдуин свою мысль. — Так что едва ли благородные сеньоры захотят смиренно сидеть где-то среди скал, ожидая врага, который может так никогда и не появиться.       — Пожалуй так, — вынужден был признать правоту слов своего государя Ив. В конце концов, не зря же он провёл почти всю свою жизнь при королевском дворе! И уж точно видел, сколь горды и своевольны иерусалимские сеньоры — с такими сладить нелегко. Тут нужна железная десница, какая, говорят, была у государя короля Балдуина I.       — В таком случае, — наконец протянул де Беллем, — не так-то много нам и остаётся. Только двигаться вперёд, да внимательнее смотреть по сторонам.       — Твоя правда, — согласился Балдуин, и, призвав к себе разведчиков, просил их не обманываться лёгкостью недавних побед, а, напротив, быть особенно внимательными. Но даже это некоторым баронам показалось излишним:       — Да что могут эти серокожие варвары? — гордо заявил Ги Бризбар. — Их мужчины слабее и трусливее собственных женщин! Если здесь есть князь, или король, он удерёт он нас, сверкая пятками, а его армия попрячется в расселинах скал, едва заметив блеск наших доспехов и мечей!       Множество франков, слышавших эти слова, тут же согласно закивали бородатыми головами, и застучали мечами — «верно, верно!» — поддерживая Бризбара. Это, словно пожар, распространялась среди вассалов Балдуина пагубная вера: будто вся эта неведомая земля от края и до края уже отдана им самим Христом. А если так, то какое же здесь возможно сопротивление? Вот только король мыслил иначе:       — Я молю Господа, чтобы так оно и оказалось, благородный сеньор, — ответил он Бризбару. — И всё же, следует быть готовыми ко всему. Ведь нам не известно ни пределов этой земли, ни сил, которые могут быть призваны под знамёна здешних владетелей.       — Как прикажете, государь, — охотно согласился сеньор Цезареи, склоняя гордую выю. Но плохо спрятанная под усами ухмылка, и весёлые взгляды, бросаемые на стоящих кругом франков, со стороны которых Бризбар чувствовал полную поддержку, свидетельствовали о том, что он остался при своём мнении. Всё-таки, все эти сеньоры по большей части были старше Балдуина, и никакой дух Востока, никакие перенесённые в Иерусалим константинопольские церемонии, и никакие чудеса Небес, совершившиеся при Хаттине, не могли полностью изжить в них западных непосредственности и гонора. Ведь они — франки! Благородные франки! Потомки тех, кто гнал сарацин в битве при Пуатье, возрождал славу Рима вместе с императором Карлом, и завоёвывал Святую землю рядом с Готфридом! Так что же может понимать мальчишка, пусть даже коронованный? В конце концов, король — пусть помазанный, пусть ниспосланный самим Богом, — всего лишь первый среди равных!       Сам Балдуин, конечно, имел другое мнение на сей счёт, но было не время и не место насаждать его среди франков, так что он удовольствовался внешним проявлением повиновения. Тем более, что своеволию сеньоров он мог противопоставить безусловную преданность своей гвардии — «Ищущих благословенной смерти».       Отличающиеся от тамплиеров и госпитальеров истинным нестяжательством и милосердием, братья святого Лазаря Вифанского и на Святой Земле, и здесь пользовались среди франков особым уважением. Не ища добычи в бою, они довольствовались тем, что выделял им из своей доли король, а в ответ зорко стерегли безопасность христианского лагеря, охотно заступая в караулы, выходя в патрули, и неся удвоенную ночную стражу.       Не удивительно, что именно лазариты первыми и заметили приближение врага, и с этой вестью брат Беренгар зашёл в ставший королевской резиденцией деревенский дом. Для короля его слова не стали неожиданностью:       — Много их? — задал вопрос Балдуин, вглядываясь в обеспокоенное лицо ректора: оно было слишком тёмным для франка, но это легко объяснялось, и не только загаром. Беренгар родился в Святой Земли, и если отцом его был прибывший со старой родины рыцарь, то матерю — женщина из арабского племени, дочь одного шейха. Впрочем, для латинского Востока история почти типичная, а смуглая кожа и смешанное происхождение совершенно не мешали Беренгару верно служить своему королю и Христу.       — Точно не могу сказать, государь, — ответствовал этот рыцарь. — Но наверняка больше, чем нас: враг даже не пытается скрываться, идёт открыто, явно чувствуя за собой силу, и желая запугать нас.       — Этому не бывать, — решительно проговорил Балдуин, поднимаясь с заменившей ему трон деревянной скамьи.       — Однако же… — задержал его Беренгар, в замешательстве дёргая свою густую, чёрную как смоль бороду, — есть нечто странное. Такое, о чём не знаю, как и сказать.       — Что же это? — теперь уже Балдуин забеспокоился: что могло смутить отважного лазарита? Ответ и впрямь звучал удивительно:       — Демоны, государь. Демоны.       Эти слова заставили встрепенуться всех явившихся вслед за ректором первых сеньоров войска. Будь на месте Беренгара кто-то иной, его подняли бы на смех. Мол, у страха глаза велики! Но лазариты… Лазариты страха не ведали! Скорее, сами сеяли его в сердцах врагов, выходя на полях сражений с поднятыми забралами, с обнажёнными язвами. Способен ли страх внушить таким людям то, чего не может быть? Едва ли.       — Идолы, или… — попытался найти объяснение словам лазарита епископ Руфин.       — Нет, святой отец, — покачал головой Беренгар. — Адская тварь, как она есть. Во плоти. Вот кто идёт к нам вместе с врагом.       Присутствующие притихли: всё-таки, сражаться с людьми, даже хорошо обученными, — это одно, а что может значить удар меча для существа, вышедшего из пламени преисподней? Как вообще возможно противостоять порождениям Ада? И даже Балдуин, прошедший через смерть и воскрешение, ощутил волнение в своей отважной душе. Но какой у франков был выбор? Только сражаться. Да так, чтобы дорого отдать свои жизни!       — Deus vult! — зазвучал старый, овеянный ратной славой боевой клич Готфрида Бульонского и его крестоносцев. Следом — запели рожки, и высоко взвилось королевское знамя — белоснежная хоругвь с золотым иерусалимским крестом. Этот воинственный призыв заставил франков оставить обыденные забавы и заботы, и спешно вооружиться. Следом заструились над лагерем молитвы, тем более громкие и усердные, что уже пронёсся слух, будто с войском врага идут порождения Ада. Далеко не все простые рыцари поверили в это, а поверившие уповали на Господа Бога, свои доспехи, своё оружие, и на верных товарищей.       Заняв позиции и рассевшись на простой земле, стали ждать появления неприятеля. Из христианского лагеря — с высоты горного склона, на котором расположилась захваченная деревня, — хорошо просматривались все подступы, и были видны надвигающиеся когорты под тёмными знамёнами с изображёнными на них незнакомыми заковыристыми символами, от которых так и веяло нечестием и безбожным чародейством. И всё-таки, пешие неприятели — те же люди с серыми скуластыми лицами, только на этот раз укреплённые доспехами из кож и металла, — не устрашили франков. Что их убогие мечи и копья значат против набивших руку в боях с сарацинами иерусалимских рыцарей? Никто и не смотрел на этих серомордых… Вместо этого все взгляды христиан оказались прикованы к твари, шум от которой опережал марширующее войско, и от поступи которой зашатались покрывающие долину скрюченные деревья.       — Демон! Вот он, демон! — разом закричали те, кто верил, и кто не верил. — Господи, помилуй!       На открытое пространство выволакивался монстр, которого не увидишь и во сне. Покрытый панцирем, точно краб, но роста огромного, и весь состоящий будто из одних шипастых наростов, когтей, и сочащихся ядом клыков, топал он — злобное порождение скверны — впереди армии. Шеи у него не было, и за приплюснутым куполом бронированной башки сразу начинался громадный горб, на котором ловко примостилось седло с высокой задней лукой. В этом седле горделиво восседал тот, кого Балдуин посчитал хозяином монстра, и предводителем серой рати. Доспехи этого властелина отличались качеством и роскошью исполнения, а просторный, ниспадающий множеством тяжёлых складок чёрный плащ блистал обильным золотым шитьём.       «Вот уж действительно впечатляющее появление», — подумал Балдуин, разглядывая неприятеля, и сожалея при этом, что в его распоряжении нет хотя бы сотни добрых лучников, способных свысока осыпать врагов мириадами острых стрел.       «Что же, чем богаты…»       — Сеньоры, — решительно произнёс король, обращаясь к своим чуть пришибленным видом демона франкам, уже поднявшимся, и выстроившимся сомкнутым строем, — пусть враг прибегает к чёрной ворожбе и помощи сына зла, мы же будем побеждать именем господа бога Иисуса Христа! Сразимся же с этими неверными! За Иерусалим! За Святой Крест!       — Храни Господь Святую Землю! — будто очнувшись от тягостного наваждения загремели в ответ ободрённые франки, совсем позабыв, что Палестина теперь далеко, а их грозный враг — уже не сарацины.       У подножия склона, среди своих серых полков, оседлавший демона нечестивец тоже заговорил. Речь его — такая же непонятная для франков, как речь порубленных по деревням вилланов, — всё же отличалась и плавностью, и выспренностью. Лишённая варварского звучания, она казалась почти напевной, и за ней как-то странно и пугающе тянулись отзвуки далекой грозы, ворочающейся где-то за обступившими долину стенами багровых скал. Поднялся ветер, и небо застлали тучи, меняя утро на вечер.       — Это ещё что за колдовство! — крикнул Ги Бризбар.       — Пусть колдует, — уверенно заявил Балдуин. — Мы ответим ему на это! Ответим Словом Божьим! — и, обращаясь к епископам, повелел: — Отцы мои, пусть братья-клирики читают молитвы! Да погромче!       Исполняя королевский приказ, и перекрывая зловещее завывание заклятого ветра, потекла над войском сладкозвучная латынь:       — Nox præcessit, dies autem appropinquavit. Abjiciamus ergo opera tenebrarum, et induamur arma lucis, — слова из послания к римлянам. — Ночь прошла, а день приблизился: итак, отбросим же творения мрака и облачимся в латы света…       Это приободрило франков, но если кто надеялся, что одной молитвы хватит, чтобы прогнать врага, то он ошибся. Из складок своего плаща демонический всадник извлёк переливающийся заточёнными в стекле сиянием фиал, и, совершив над ним таинственные жесты и знаки, откупорил его. Тут же сквозь узкое горлышко, словно адский дух, вырвалось наружу бушующее золотое пламя, и дюжиной извивающихся змей кинулось на франков.       Несколько этих адских снарядов угодили в горный склон, превращая землю в песок, ещё часть столкнулась со стоявшими на пути редкими деревцами, и хижинами, мгновенно обратив их в ничто, но как минимум половина продолжала рваться вперёд — к христианам.       Что могла значить для человека из плоти и крови встреча со столь страшной и непостижимой силой?       Только смерть. Страшную. Мучительную. Смерть в том числе и для Балдуина, стоявшего в первых рядах своего крестоносного воинства!       Но когда до Христовой рати оставалось всего пара шагов, направленное на неё проклятым чернокнижником пламя Преисподней вдруг изменило свой полёт. Точно упершись в незримый щит, оно впилось в землю, и там истаяло, и развеялось, как зловонный, но безвредный дым. А ему на смену пришло благословенное сияние Истинного Креста в руках двух отцов-епископов.       — Nobiscum Deus, — прошептал Балдуин, чувствуя, как слабеет стиснувший его сердце невидимый кулак. — С нами Бог, — и, видя шок и трепет, сковавшие теперь уже бесовское серое воинство, дёрнул поводья своего коня, и, подняв меч, крикнул: — Вперёд! На врага! — и сам устремился в атаку, а за ним покатилась, не размыкая щитов, закованная в добрую сталь франкская лавина: лазариты, тамплиеры, госпитальеры, клирики в кольчугах, и все рыцари с оруженосцами. Тяжело, но стремительно. Обрушивая всю свою мощь на потрясённого до глубины своей беспросветно черной души врага.       — Иерусалим! Иерусалим!       Первые жертвы и первая кровь пали на землю от оружия христиан. Растерянные рабы посрамлённого Крестом колдуна метались и гибли под натиском латинской силы, не причиняя своему благородному сопернику никакого ущерба. Видно, все их надежды были на колдовство! Но сосуд с адским пламенем оскудел, и теперь серая масса не знала, что предпринять. Её вопли стали усладой для франкского слуха.       Первым опомнился колдун. Он что-то прокричал, начертал в воздухе адские знаки, и демон под ним взревел — точно ледяной дождь пролился на франков, охлаждая их пыл, — и кинулся к проходящему сквозь серые полки как нож сквозь масло белому всаднику. Сочащиеся сукровицей и ядом отравительные жёлтые когти протянулись к королю.       — Государь! — крикнул де Беллем, бросаясь на подмогу Балдуину. Рослый юноша казался незначительным перед грозной тварью, а меч его — игрушкой против закалённого в адском горниле шипастого панциря. Но он отважно заступил демону путь. Тварь, поражённая самим фактом, что перед нею не испытывают дрожи, застыла. Всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы Ив пустил в дело клинок. Острый глаз франка не ошибся, отыскав узкую щель меж плитами шипастого панциря, и сталь, скрежетнув по костям, по самую рукоять вошла в источающую адское зловоние плоть. Ив не был уверен, что это поможет… Но демон, вопреки всем ожиданиям, взвыл от боли, как и всякая земная тварь, и дёрнулся, да так, что что взгромоздившийся на нем колдун вылетел из своего седла, и рухнул в густо замешанную на крови грязь. И напрасно он кривил свои серые губы, напрасно щурил бесовские, сверкающие многоцветными опалами глаза — колдовство не помогло, меч избежавшего демонских когтей Бедуина отделил ему голову от плеч.       Лишившийся всадника монстр взвыл ещё громче, и яростнее, затем — кинулся прочь. Будто исчезла державшая его в узде чёрная воля, или оказался разорван опутавший его незримыми цепями адский договор, ибо душа колдуна уже пребывала в Аду, где ей самое место! Под ногами бегущего чудовища гибли не успевшие убраться с его пути серые пехотинцы.       — Christus vincit, Christus regnat, Christus imperat, — громко провозгласил Балдуин, глядя, как один из его рыцарей высоко поднимает насаженную на пику голову колдуна. Так, чтобы её видели повсюду. — Христос побеждает, Христос царствует, Христос повелевает!       — Amen! — отвечали воодушевлённые этим зрелищем франки, усиливая натиск, оттесняя и обращая в бегство последние ряды серых ратников, чьей превосходящей силе уже положили конец их славные мечи.