Венценосный прокажённый

История деяний, совершённых государем королём Балдуином и его франками в чужих землях с 1187 года от воплощения Господня. Преподобным во Христе братиям, до которых дойдет настоящий труд, желаем вечного о Господе спасения.

«…знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мёртв»

— Апокалипсис Иоанна Богослова

             Восхитительные белые крепости стояли дозорами вдоль границ... Имя Христово превозносилось повсеместно от Бейрута до Дарума, и от Яффы до Тивериады… И закалённые в битвах рыцари могли по первому зову явиться под знамёна с Крестом, дабы выполнить свои вассальные клятвы и святые обеты… Но королевство его, однако, нещадно сократилось. Стало меньше, чем тень от Башни Давида. Меньше стоящего у её подножия дворца. Оно ужалось до пределов принадлежавшего ему тела, но даже от него — по непостижимому Божьему суду — оказались отторгнуты многие части и чувства. В конце концов, он практически ослеп, утратил возможность держаться в седле, ходить, или держать перо, не говоря уже о мече, и тяжёлом франкском копье. Податью же, которую он пожинал со столь «обширных» владений, стала одна только боль. Непрестанная и мучительная, непобедимая никакими сильнодействующими лекарствами, удивительными египетскими бальзамами Моисея Маймонида, или редкими индийскими маслами. Бессильны оказались также молитвы, возносимые за него аббатами, прелатами, а также всем клиром и благочестивыми братиями во святых церквах и обителях по всей стране.       Увы, страдая болезнью Неемана, в свой век он не отыскал Елисея, способного исцелить его (Нееман — сирийский военачальник, персонаж Ветхого Завета. Болел проказой, но был исцелён пророком Елисеем)…       Впрочем, никогда не сомневаясь во всемогуществе Христовом, он не ждал от Него чуда, и выпавший на судьбу крест нёс с достоинством.       Всегда.       И вот, замкнутый в своих покоях, где ни массивные порфировые завесы, ни тяжкие ароматы благовоний не могли больше заглушать распространяющееся зловоние смерти и разложения, он доживал теперь свои последние дни. Покинутый. Никому более не нужный, и ни на что уже не способный. Носящий имя, будто живой, но всё равно, что мёртвый. Лишь надеющийся, что страдания его искупят грехи подданных, и охранят королевство от беды. Да печалующийся о том, чего не успел совершить, или чему по слабости своей не сумел воспрепятствовать.       О, сколь многое занимало и тяготило полный энергии, воли и замыслов, но заточённый в бесполезное разрушающееся тело разум!       Брак недостойного Лузиньяна с его сестрой… Своеволие буйных баронов, вроде Рено де Шатильона… Предстоящее десятилетнее правление Раймунда Триполийского, которого Высокая курия почти единогласно пожелала видеть в роли регента королевства, покуда наследник трона юн и не способен царствовать самостоятельно… Не забыть и неуёмную алчность италийских республик, каждодневно требующих себе новых привилегий!.. И бесконечные распри между ними — урождёнными франками Утремера, превратившимся здесь в галилеян и палестинцев, и видящих себя горожанами Тира или Антиохии, — и франками, прибывшими с далёкого Запада: из Пуату, из Реймса, или Шартра… И, конечно же, угроза со стороны Салах ад-Дина…       Могущественный султан Вавилонии теперь вплотную подступил к иерусалимским пределам. На юге и востоке, куда ни кинь взгляд, простирались лишь его владения: Дамаск, Алеппо и Мосул подчинились его протянутой из Вавилона деснице (Вавилоном средневековые латинские хронисты именовали Каир, а вернее — крепость близ него). Но этого повелителю правоверных мало: Саладином владела одна мечта — сбросить всех левантийских латинян в воды Средиземного моря, низвергнуть святой крест с купола Храма, осквернить Гроб Господень…       О, грозный враг!       Мысли сами собой устремлялись к мальчику, которому в скором времени предстояло уже не только украшаться королевской короной, но и в одиночестве нести на себе всю её немалую тяжесть!       «Да поможет ему в этом милосердный Господь… и мой дядя…» — благородному маршалу королевства Жослену де Куртене, титулярному графу Эдесскому, поручено было всеми силами опекать жизнь молодого короля. От врагов внешних… и внутренних, может быть, куда более опасных, чем первые. И не следовало сомневаться, что граф приложит к этому все старания. В конце концов, от этого зависело благополучие его рода. И все же, будущее представлялось туманным. Будущее династии — славного соединения крови благородных сиров Булони, Ретеля, Гатине, Анжу, и Куртене, а теперь ещё и Монферрата. И будущее королевства — латинского Иерусалима — самого удивительного королевства ойкумены, где пытались уживаться бок о бок православные греки, сирийцы — яковиты и несториане, — марониты, армяне-монофизиты, грузины, копты, арабы — ашариты и салафиты, — бедуины, курды, самаритяне, друзы, и, конечно же, иудеи, а также почти невидимые в этом вавилонском столпотворении франки и ломбардцы…       Чтобы управиться с плавильным котлом народов, каким является Святая Земля, мало было просто увенчаться короной. Здесь требовалась немалая энергия, прозорливость, мудрость, сила и воля… Достанет ли всего этого его преемнику, мальчику, разделившему с ним одно имя?       Уже не поднимаясь со своего ложа, обременённый столь многими тяжкими думами человек наблюдал сквозь застлавшую его глаза густую пелену, как тлеют в жаровне угли благородного индийского сандала. В огрызках своих пальцев он привычно покручивал серебряный ковчежец с частицей мощей праведного Лазаря. Эту святыню, по приказу его матери, высокородной дамы Агнессы де Куртене, добыли для него от тех крох, что греки сподобились оставить на Кипре, тогда как большую часть нетленных останков увезли в Константинополь. Мысли всё роились и роились в голове.       Что посоветовал бы своему несчастному ученику славный добрый Вильгельм?       Увы, далеко увела судьба тирского епископа: за море — в италийские земли.       Ах! Только бы дождаться добрых вестей от патриарха Ираклия, снаряжённого в посольство к королям Запада, и ко двору римского апостолика (так латинские хронисты крестовых походов порой именуют папу)! Каждый рыцарь, который будет послан своим государем, или решится добровольно оставить родные края и отправиться в Палестину, станет здесь желанным гостем. И верным помощником в предстоящих сражениях с безбожными сарацинами. И, быть может, опорой для трона… Хотя увидеть среди прибывающих крестоносцев благородного и достойного принца, которому можно было бы вверить регентство, вырвав его из жадных лап Раймунда, лежавший в одиночестве в своём дворце живой гниющий труп уже не надеялся…       Увы, пока что из всех вестей поступали только донесения о бездарном Лузиньяне, которому достало ума напасть на бедуинов Дарума! Тех самых бедуинов, которые с давних пор хранили верность короне, сообщая иерусалимским королям о всех перемещениях египетских армий… Да новости о переговорах с Саладином, которые облечённый ныне властью бальи королевства Раймунд Триполийский учинил за спиной своего пока ещё государя. Учинил, не считая необходимым испросить на то королевского дозволения, или хотя бы просто мнения на сей счёт.       Будто и нет его уже…       Впрочем, чему удивляться? Раймунд с давних пор стремился к верховной власти. И теперь-то подобрался к ней как никогда близко. Гораздо ближе, чем после смерти государя Амальрика, когда графу удалось установить над страной и молодым королём своё беззаконное регентство. Не погнушавшись даже пролитием крови всегда верного трону и династии сенешаля Миля де Планси! И разве не Раймунд же лет пять назад совместно с Боэмундом Антиохийским выступил во главе объединённого войска в сторону Иерусалима? Что, как не стремление к тирании двигало им в те далёкие дни? И чем же это обернулось для страны! Ведь из-за этого и предстал перед церковным алтарем, бок о бок с Сибиллой, злосчастный Ги де Лузиньян. Время тогда не терпело, и не позволяло ждать иных, по-настоящему достойных кандидатов.       Сколько же невзгод ещё доведётся испытать святому королевству из-за этого несуразного брачного альянса?       Верный щитоносец — славный юноша Ив де Беллем, один из тех немногих, кто добровольно оставался и продолжал нести свою службу в тёмном и тихом дворце, — поставил на стол рядом со своим господином обед. Но снедь в драгоценной посуде, украшенной чеканными гербами и расцвеченными эмалью узорами, так и осталась нетронутой. Голод и жажда более не докучали лежавшему на королевском ложе человеку. Лишь поддавшись настойчивым уговорам Ива, он с трудом проглотил пару кусочков смоченного в вине хлеба.       За стенами дворца постепенно ускорял бег своих дней год от воплощения тысяча сто восемьдесят пятый, середина цветущего месяца марта. Смерть уже не заглядывала в окна, но держала сражённого страшной проказой юношу своей холодной рукою.       

***

      Горели многопудовые свечи. Горело масло в бесчисленных золотых и серебряных лампадах. Истаивали в драгоценных курильницах росный ладан, благовонный фимиам, одухотворённая мирра и стиракс. Рассеянный в пурпурной дымке свет обволакивал и застилал алтари, пределы и нефы Храма Гроба Господня.       Возведённый в величественном романском стиле всего тридцать шесть лет назад, этот великий дом Божий не утратил ещё сияния новизны, и для многих казался верным залогом и знаком непреходящей власти Запада над Востоком. Под кровлей сверкающего символа торжествующего римского закона (так хронисты крестовых походов именуют католическую веру) соединились все связанные со смертью и Воскресением Иисуса Христа святые места. Здесь, среди престолов и святынь, мощей и реликвий, усыпанных перлами золотых распятий, драгоценных потиров и дискосов, и близь последнего земного приюта Сына Божьего, нашлось место и для других, не столь сокровенных погребений.       И сегодня здесь становилось на один гроб больше.       Гроб среди гробов капеллы латинских королей, где спали в своих каменных постелях в ожидании воскресения и страшного суда все католические владыки Иерусалима: прославленный лотарингский герцог Готфрид, брат его Балдуин I, перенявший корону от булонско-лотарингских кузенов Балдуин II де Бурк, зять его — Фульк Анжуйский, и сыновья последнего — прославленные Балдуин III и Амальрик.       Ныне в молчаливое общество этих царственных мертвецов входил сын блаженной памяти государя короля Амальрика и госпожи графини Агнессы, дочери графа Эдесского Жослена Младшего, шестой король Иерусалима (Готфрид Бульонский не носил королевского титула, и такое счисление королей встречается, в том числе, у Вильгельма Тирского) — Балдуин IV, которому не исполнилось ко дню смерти и двадцати четырёх лет.       Гроб несли на своих забинтованных плечах воины гвардии короля — его «Ищущие благословенной смерти» — рыцари-лазариты. Поверх вызолоченного, сколоченного золотыми гвоздями ливанского кедра лежал роскошный покров — последний дар от благочестивых монахинь обители святого Лазаря, что в Вифании. На белом тирском шёлке расцветала вышитая золотом, серебром и пурпуром евангельская сцена Положения Господа во гроб. Все многозначительные фигуры — Иосиф и Никодим, и три Марии с кувшинами благовоний в руках, и сидящий на отодвинутой крышке гроба Ангел, — были исполнены с такими тонкостью и мастерством, что скорбь на святых ликах, и плачь пресвятой Богородицы казались совсем живыми, трогая за душу праведных христиан. Но всё это рукодельное великолепие меркло пред боговдохновенным образом самого пречистого тела Господнего. Даже мёртвый, Иисус — Божий сын и Спаситель — источал неизреченную святость и благость, и оттого с ещё большей внутренней духовной силой читались вышитые тут же слова пророка Иеремии: «Вот наш Господь, ничто с ним не сравнится», и слова пророка Михея: «Гора дома Господня поставлена будет во главу гор и возвысится над холмами».       — Requiem aeternam dona eis domine… — изливались заупокойной молитвой елейные уста каноников капитула Храма Гроба Господня. — Вечный покой дай ему, Господи…       — Et lux perpetua luceat eis… — подхватывали за священнослужителями голоса собравшихся баронов латинского королевства. — О, свете немеркнущий…       А за стенами храма Гроба Господнего замер в ожидании грядущих перемен святый град Иерусалим: тишина сковала по-восточному пышные дворцы его, и от могучих Яффских ворот не доносилось шума. Молчали базары еврейского квартала. Молчали кварталы ремесленников. Притихли тучные рынки. Тяжёлые замки повисли на дверях богатых ломбардских контор. И только многочисленные монастыри и церкви всех городских кварталов изливались пением скорби.       Траурный звон колоколов, проносясь над скорбящим градом, проникал под своды капеллы. По-разному отзывался он в душах собравшихся, но все одинаково чувствовали — наступают по-настоящему новые времена.       Признавая судьбоносность момента, стих над Городом ветер, более не решаясь тревожить белоснежное, расшитое золотыми крестами знамя. Возвышенный нарушением геральдических правил символ власти иерусалимских королей на вершине Башни Давида больше не реял… Будто силы покинули его! Покинули вместе с силами знаменитого короля Балдуина. С силами славной ветви от благородного древа династии Гатине и Анжу, привитой на Святой земле мечом и кровью Крестовых походов. Ветви, ныне усыхающей. Остались лишь две прекрасные принцессы, да скованный тяжестью великолепных регалий мальчик-король. И все трое с волнением глядели, как гроб с телом их защитника, государя и опекуна вкладывают в холодные и тёмные недра большого мраморного саркофага, на котором искусная рука резчика-сирийца изобразила витые колонны, цветочную вязь, и образ Христа, окружённого Ангелами Его, и краткую надпись на латыни:

«Est Baldewinus regum de sanguine natus… Proh dolor, in modico clauditur hoc tumulo».

«Балдуин, рождённый от крови королей… Увы, заключен в этой тесной гробнице».

      — Requiéscant in pace — пропели каноники. — Да упокоится с миром.       Так закончилось краткое, но овеянное славой великих побед царствование прокажённого короля.       Кто знал тогда, что десница этого измученного телесно, но всегда сильного волей и духом юноши окажется крепче и вернее, чем руки всех последующих государей на Святой Земле?       — Amen!