Венценосный прокажённый

«Филистимляне воевали с Израилем, и побежали Израильтяне

от Филистимлян, и падали пораженные на горе Гелвуе»

— Первая книга Паралипоменон

      In hoc signo vinces — «сим знаком победишь» — эта фраза была явлена в небесах Константину Великому. Явлена вместе со знамением Креста, и под знаменем с крестом благочестивый император одолел своего врага — языческого тирана Максенция.       Под знаменем с крестом король Иерусалима Ги де Лузиньян собрал своих верных, и повёл их на бой с неведущими Бога языческими воинствами султана Саладина, и под защитой Креста надеялся одолеть столь грозного противника.       Надеялся не безосновательно.       При взгляде издалека крестоносное воинство виделось внушительно: двигались стройные шеренги рыцарей в белокипенных мантиях, надетых поверх доспехов, вышагивали компактные группы лучников в мышастых накидках и кожаных кирасах, топали многочисленные пехотинцы в простёганных льняных камзолах, и покачивались в сёдлах накрепко вошедшие в военную стратегию утремерских франков отряды конных лучников — туркополов. Всего около двадцати тысяч хорошо вооружённых и закалённых во множестве сражений мужчин, собранных для защиты благословенного королевства от амбиций грозного султана Вавилонии.       Франкским авангардом — по давнему феодальному праву, как владелец тех краёв, которыми шло воинство Христово, — командовал сиятельный граф Раймунд Триполийский. Арьергард возглавлял могущественнейший сеньор Балиан де Ибелин. В центре же ехали епископ Лидды Бернар — человек весьма мудрый и праведный, и епископ Акры Руфин — доблестный как в решениях, так и в действиях. Этим двум никогда не бежавшим от битвы святым отцам всегда уклоняющийся от сражений святейший патриарх Ираклий собственноручно вверил хранение реликвии, без коей не мог состояться ни один значительный поход королевского воинства, и на помощь которой уповали славящие Христа франки.       Истинный Крест.       Частица Пречистого Древа, на котором римляне распяли Христа, заключалась в золотом шестиконечном кресте, сплошь усыпанном драгоценными каменьями и жемчугами, так что почти терялись среди сияния и блеска выгравированные на нём слова святых псалмов: «Праведник цветет, как пальма, возвышается, подобно кедру на Ливане», и «Этим крестом покрыт крест, на котором пострадал Создатель мира». Зиждилась святыня на покрытом позолоченной медью древке, и — сияющая — была поднята высоко над головами крестоносцев.       Сопровождал и оберегал величайшее сокровище королевства и мира сам король Ги де Лузиньян со своими рыцарями — такими же, как он, щеголеватыми и горделивым младшими сыновьями баронов из далёкого заморского Пуату. Тончайший шёлк, золотое шитьё и пурпур покрывал не только их самих, но также их лошадей, оруженосцев и слуг.       Здесь и сейчас этих ничего не смысливших в Востоке пуатевенов переполняла вера в себя: если уж калека Балдуин ухитрялся увенчиваться пальмами побед над могущественным Саладином, то для них, полных сил и отваги, сам Господь готовил величайший триумф! А чтобы так наверняка и случилось, из храмов и аббатств Иерусалима вслед шагающим на битву рыцарям неслись отголоски возносимых к Небесам священных слов, молящих Христа о защите и заступничестве:       — Agnus Dei qui tollis peccata mundi, miserere nobis — Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, помилуй нас.       Увы, на этот раз Господь плохо хранил своё воинство, и божья благодать покинула франков: весь блеск и всё величие крестоносной рати стремительно таяли под непрестанным сарацинским гнётом. Отовсюду из окрестных пустынь налетали на христиан, как мертвящий суховей, крылатые отряды неуловимых магометанских конников. Всё чаще, всё ожесточённее. Снова и снова… Окатив неприятеля градом стрел, вселив таким образом смущение и повергнув в хаос прежде стройные воинские порядки, эти сведущие в военном коварстве посланники Саладина тут же исчезали, не давая даже шанса вступить с ними в честный бой. А затем — вновь неожиданно появлялись, и никак нельзя было предугадать, где это случится, чтобы заблаговременно направить туда туркопулов.       Приходилось, скрипя зубами, терпеть и нести потери: в людях, в престиже, и в боевом духе.       — Только дойдём до поля брани, только начнём бой, — вопреки всему внушал королю великий магистр тамплиеров Жерар де Ридфор (тот самый, который чуть ранее настоял на изматывающем марш-броске через выжженную местность, где войско претерпевало теперь столько тяжких лишений!) — так и воздадим безбожникам за всё! За всё!       Суровое бородатое лицо де Ридфора преисполнялось решимостью, и легко подпадавший под чужое влияние король охотно верил. Верили пуатевены из его свиты. Эти бароны ещё не замечали, или не желали замечать, как сказывается на низких людях, да и на рыцарях усталость от пускай не самого длинного, но тягостного перехода под палящим солнцем. К тому же — среди прочего — по войску било ещё и плохое снабжение! Катастрофически не хватало воды. Как манны небесной ждали явления впереди кристальных вод Тивериадского озера…       — Скорей бы… скорее, — шептали иссушенные, истрескавшиеся губы утомлённых трудным переходом пехотинцев.       Наконец, к полудню неспокойного пятничного дня — 3 июля 1187 года — добрались до плато над самым Хаттином. Пред усталым франкским воинством поднимался теперь к небу на добрую сотню футов скалистый холм, зловеще увенчанный двумя вершинами — точно рогами. По ним и звалось это место Рогами Хаттина. И здесь от магистра тамплиеров к отряду короля подъехал посланник, один из воинствующих братьев-монахов — горделивый нормандец Симон д’Аркур, — извещая, что далее рыцари Храма двигаться уже не могут и, что важнее, не станут. И никакой королевский приказ не принудит их сдвинуться с места! На это великий магистр, а с ним и весь орден, имели полное право, ибо никогда не подчинялись власти королей, но только одному римскому папе.       В выжидающем взгляде тамплиера, брошенном на короля, читался откровенный вызов, и король, вполне ожидаемо, растерялся. Всегда запросто рождающиеся в его голове сомнения вновь закипели под завитыми, украшенными короной кудрями. Взгляд больших и красивых глаз Лузиньяна — совсем как у газели — так покоривший некогда принцессу Сибиллу, стал блуждать по лицам друзей и советников.       — Каков будет ваш совет нам, сеньоры?       Мнения разделились, разгорелся серьёзный спор. Курьеры на быстроногих скакунах сновали между центром, авангардом и арьергардом франкского воинства, передавая слова благородных и владетельных баронов. Особенно весомым казалось мнение хозяина этих земель, и он выступил на стороне тех, кто призывал продвигаться дальше.       — К озеру. К воде! — чеканил слова Раймунд Триполийский, человек железной воли и большого ума. — Мы должны поспешить и миновать этот проход, дабы и мы, и наши люди были в безопасности у воды. Иначе нам грозит стать лагерем в безводном месте.       И Лузиньян, казалось, прислушался в вещающему устами графа голосу разума. Но стоило только посланникам Раймунда удалиться, как слухом и волей переменчивого короля овладел явившийся к нему лично великий магистр тамплиеров.       — Следует немедленно остановиться, дабы дать роздых лошадям и людям. Дальше пути нам нет! — Твердил этот вспыльчивый фламандец, припечатывая взглядом грозных очей всякого, кто осмеливался оспорить его мнение. Магистру вторил и извечный смутьян — виновник множества бед королевства — Рено де Шатильон. И напрасно враг де Ридфора — управлявший госпитальерами прецептор Вильгельм Боррель (он не мог простить де Ридфору гибель великого магистра Госпиталя Роже де Мулена в недавней битве при Крессоне) — упрашивал короля держаться уже принятого плана. Верного плана! На этот раз Лузиньян — «из сочувствия к нашим усталым воинам» — решил остановиться и разбить лагерь для ночлега. Решил окончательно. Решил своей королевской волей. Весть эту мгновенно донес до успевшего двинуться вперёд авангарда конный гонец — лихой молодой армянин Леон.       — Монсеньор! — жарко выпалил черноусый юноша, подъезжая к владетелю Триполи, над головой которого реяло алое знамя с золотым крестом. — Король велит всем немедленно остановиться — войско разобьёт лагерь здесь и сейчас!       Лицо графа Раймунда потемнело.       — Увы, Господь наш, войне конец! — яростно воскликнул он, оборачиваясь к своей свите, и уже видя, как раскидываются одна за другой палатки франкского лагеря. — Мы все покойники теперь. И королевство потеряно! — и тут же направил коня вглубь войска.       В душе Раймунда ещё теплилась надежда… Но — нет: переубедить короля не удалось. Несомненно, сыграли свою зловещую роль давние противоречия: злопамятный Лузиньян никак не мог простить Раймунда за всегдашнее противление его восшествию на престол. Подливали масла в огонь и ненавидевшие триполийского графа Жерар де Ридфор и Рено де Шатильон. Единственное, к чему прислушался Ги, так это к совету по выбору места лагеря: прямо за Лубией, ближе к склону Рогов.       — Там, — устало пояснил Раймунд, смиряясь с поражением, — должен отыскаться колодец.       Так и поступили.       Вся армия — изрядно измотанная — собралась вокруг королевской ставки… И только тогда выяснилось, что колодец, на который возлагалось столько надежд, безнадёжно засох.       Наступившая ночь оказалась для христиан мучительной. Людей терзала жесточайшая жажда, а снизу — от близких, но недостижимых берегов Тивериадского озера, где плескалась столь желанная вода, — доносились громкие звуки насмешливых песен и противных христианскому сердцу молений. Это мусульмане, раскинув свои пёстрые шатры, искусно терзали неудачливых противников. Будучи не в силах переносить этих издевательств, некоторые из отчаявшихся иерусалимских солдат рискнули и разбрелись по окрестностям. Это были не дезертиры, всего лишь терзаемые жаждой люди! Но все они отыскали вместо воды только смерть: исполняя приказание Саладина, сарацины зорко наблюдали за лагерем франков, отлавливая и истребляя всех, до кого могли дотянуться.       В субботу — ранним утром 4 июля — стало очевидно, что королевская армия окружена.       — Даже кошка не проскользнёт через раскинутую сарацинами сеть, — неутешительно сообщили Лузиньяну явившиеся в королевский шатёр бароны. Представший перед своими вассалами король выглядел худо: слишком бледным, с обвислыми усами и глубокими тенями вокруг глаз. И даже голос его, когда он обратился к баронам, звучал надтреснуто:       — Пора готовиться к битве, сеньоры, — в это время оруженосец уже повязывал Лузиньяну пояс и меч.       Барабаны и рожки — сарацинские, а вслед за ними и христианские, — зазвучали с первыми робкими лучами солнца, призывая войска к построению… Но сперва, на лагерь христиан надвинулся, словно девятый вал, едкий, удушающий дым. Будто разверзлись врата самой Преисподней, и дьявол дыхнул в лицо крестоносцев, предвещая им скорые муки и неминуемую погибель!       Это чернокожие рабы султана зажгли обильно покрывавший окрестности сухой кустарник.       — Иерусалим! Иерусалим! — Зазвучал над христианскими палатками хриплый, надломленный жаждой боевой клич, брошенный коннетаблем королевства Амори де Лузиньяном. — С Христом вперёд!       Пришли в движение знамёна, запели рожки, заметались над головами приказания: командиры пытались взять под контроль и направить в верное русло мысли и деяния деморализованных ратников… Увы, доведённая жаждой до полного отупения пехота могла помышлять лишь об одном. О воде. В страшном беспорядке охваченная паникой армия — уже и не армия, а масса измученных, утративших всякую волю страждущих, — лавиной устремилась с нагорья вниз. К блистающему невдалеке озеру.       Прямиком на сталь в руках жестокого врага.       Ни о каком сражении и речи не шло: несчастных, чудом державшихся на ногах людей попросту загнали на окрестные холмы, и там, как овец, предали мечу, или верёвке. Вязали целыми отрядами! В миг последний из сарацинских воинов, ещё вчера не имевший ничего своего, становился хозяином дюжины рабов-христиан, и ценам на невольничьих рынках мусульманского Востока грозил обвал… Это, однако, судьба низких людей. Но и среди благородных рыцарей отыскались такие, кто нарушил полученные приказы! Пятеро рыцарей из отряда графа Раймунда… Эти охваченные дьявольским духом злодеи перебежали в лагерь мусульман, и там пали ниц в пыль перед палаткой султана, вымаливая у Саладина жизнь и право служить ему:       — Сир, чего вы ждете? — взывали к султану эти предатели. — Идите и возьмите христиан, дабы сокрушить их полностью!       По мановению десницы Саладина — грозя разверзнуть над франкским лагерем облака смерти, — двинулись вперёд несметные вавилонские эскадроны. И тут же им навстречу, по приказанию короля, поднялся идущий за алым знаменем с золотым крестом авангард христиан.       — Бойцы Христа! — созывал своих верных вассалов граф Раймунд. — Пойдём и сразимся с этими неверными!       И конница под алым с золотым крестом стягом бросилась в бой! Вся бронированная мощь удара триполийцев должна была прийтись на центр заслона, воздвигнутого сарацинскими полчищами. Ими командовал могущественный магометанский принц Таки ад-Дин, любимый племянника Саладина, и воистину грозный враг, но каждый из рыцарей графа готов был скорее погибнуть с оружием в руках, чем сдаться. Вот только копья и мечи летевшей вперёд триполийской рати не нашли для себя ни единой цели: коварные враги попросту расступились перед ними! И вот уже разгорячённые франкские кони унесли своих благородных седоков далёко за спины вновь сомкнувшихся, ощетинившихся острой сталью сарацинских полков.       Триполийцы оказались накрепко отсечены от братьев по вере.       Раймунд нахмурился, размышляя. Пожалуй, он мог бы повернуть, и рискнуть прийти на помощь оставшемуся в окружении королю… Но взгляд графа, брошенный на окутанный чёрным дымом рогатый холм, не находил ничего, способного вселить надежду на победу. Ведь прямо на его глазах тридцать тысяч магометанских воинов из Магриба, Судана и Вавилонии шли вслед за пламенем и дымом на приступ обречённого христианского лагеря!       — Отходим, — сухо скомандовал граф, предпочитая спасти тем самым своих людей, которые ещё могли послужить погибающему королевству.       — Мерзавец! — Вскрикнул поражённый Лузиньян, когда весть о произошедшем достигла его монаршего слуха. — Он бросил нас на погибель! Да покарает его Господь за это предательство!       Увы, помимо проклятий в адрес Раймунда сделать ничего более было невозможно: вокруг кипел нешуточный, и, по общему мнению, уже проигранный бой. Сражающимся крестоносцам оставалось или продолжить умирать, или бесславно сдаться на милость Саладина. Лузиньян выбрал первое. И, пока рыцари Раймунда покидали равнину через узкое ущелье, ведущее к деревне Хаттин, что у Тивериадского озера, король отводил свою ослабленную армию во временное прибежище на седловине холма. Вот только последовали за ним далеко не все.       — Трусы! — в отчаянии прокричал коннетабль Амори де Лузиньян, глядя, как последние остатки его пехотинцев в ужасе разбегаются, бросая оружие и доспехи, и оставляя рыцарей на произвол судьбы. И никакие приказы, никакие просьбы, и даже молитвы короля не могли заставить их вернуться и продолжить сражение. Но белоснежный королевский стяг с золотыми крестами ещё реял, и Ги де Лузиньян отчаянно собирал вокруг него свои стремительно таявшие полки. Туда же стекались ещё обрывки донесений со всех краёв поля битвы — в том числе, от палаток епископов Акры и Лидды. Их от королевского штандарта теперь отделяли буйные потоки сарацинского воинства.       — Нужно защитить Истинный Крест! — Крикнул Лузиньян своим рыцарям, но исполнить королевское повеление оказалось не так-то просто: уже чувствуя приближающуюся победу, Саладин бросил в бой припасённые до времени резервы, и теперь эти свежие сарацинские силы окружали спешившихся рыцарей тесным, быстро сжимающимся кольцом. Королевские паладины бились как львы, но пробиться к терпящим страшное притеснение со стороны неприятеля служителям Церкви никак не могли.       Между тем, на встречу с Руфином и Бернаром уже спешил Таки ад-Дин со своими чёрными суданцами. Ищущий славы и дядиного внимания сарацинский принц рвался к шатру епископа Акры в первых рядах: его переполняла решимость захватить и бросить к ногам великого султана сверкавшую в руках епископа наисвященнейшую из христианских реликвий.       Тут-то преградой на пути Таки ад-Дина и встали тамплиеры. Встали храбро, но почти бессмысленно — слишком мало их было против столь неисчислимого врага. Один за другим падали на залитую кровью землю рыцари в белых плащах с красным крестом. Бившиеся рядом лазариты — прежняя королевская гвардия Балдуина IV — держалась чуть лучше: напиравшие сарацины страшились их жуткого недуга, как огня. Поверженные магометане штабелями ложились вокруг прокажённых рыцарей. И всё же, врагов было слишком много, чтобы одним лишь монашествующим рыцарям удалось сдержать столь свирепый, ни на миг не ослабевающий натиск. Шаг за шагом они отступали всё ближе к палаткам епископов, пока не встали бок о бок с Бернаром и Руфином, их облачёнными в кольчуги клириками, рыцарями-вассалами, несколькими пробившимися сквозь бесконечность чёрных полчищ баронами, и щитоносцем покойного государя Балдуина Ивом де Беллемом.       — Какое прекрасное общество, чтобы умереть! — Воскликнул кто-то из них в пылу сражения, и, перекрестясь на воздетое высоко к небу древко с Истинным Крестом, которое держал в левой руке епископ Руфин, вновь вернулся к убийству кишащих кругом свирепых суданцев.       — Пою Господу, ибо Он высоко превознесся, — звучал над полем битвы голос епископа Акры. — Господь крепость моя и слава моя, Он был мне спасением… — зажатый в правой руке прелата меч нещадно сёк сарацинские головы, но ни один безбожник и не подумал обратиться вспять, ведь к собравшимся вокруг Креста храбрым франкам уже подступал их предводитель — зловещий Таки ад-Дин.       — Взгляните! — Указал в сторону нового неприятеля епископ Бернар, и все взгляды последовали призыву.       Что же, и впрямь было на что поглядеть: земля сотрясалась под копытами могучего арабского скакуна, на котором восседал этот громадный, похожий на библейского Голиафа сарацинский принц. На шлеме его горела золотом арабская вязь, в руке — сверкал обагрённый кровью по самую рукоять меч, и богатый плащ развевался за спиной.       Расстояние между Таки ад-Дином и его сокровенной добычей стремительно сокращалось.       — Всего лишь ещё один неверный! — Воскликнул в ответ на увиденное Беренгар, ректор братства святого Лазаря, и ни один мускул на лице этого рыцаря не дрогнул от вида грозного сарацина, вырастающего над франками, точно гора, несомая вперёд широко просторными крыльями — чёрными суданцами.       И всё-таки, как немногочисленные христиане могли противостоять такой свирепой и многочисленной силе? И сам Саладин, наблюдая из своего лагеря за натиском сарацин, уже не сомневался, что судьба латинян предрешена:       — Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного! Разве они не ходили по земле и не видели, каков был конец тех, кто был до них? — красноречиво обратился он словами Пророка к своей свите.       В это время вся необъятная масса воинства под жёлтыми знамёнами султана навалилась на стоявших под сенью Креста франков. Сталь их мечей и щитов загремела под шквалом ударов, шлемы сминались, плащи обагрялись кровью. И всё-таки, ни один христианин не дрогнул, а если кто и падал, сражённый, на его место вставал другой, и за каждого убитого франка сарацины платили в десять раз дороже! Вот только это вовсе не волновало Таки ад-Дина. Готовый положить всю армию ради достижения единожды намеченной цели, он хватал своих суданцев за шкирку, и бросал их вперёд, и сам пробивался к державшему Крест Руфину. Каждый шаг — удар, каждый удар — шаг. И епископ, в котором кипела горячая ломбардская кровь, хорошо видел это, и поджидал зловещего врага с мрачной решимостью: готовый сразиться, и, если придётся, погибнуть, но не разжать руки.       — Если я пойду и долиною смертной тени, — ободрил себя святым псалмом Руфин, — не убоюсь зла, потому что Ты со мною!       И вот уже огромный клинок из дамасской стали, на котором выгравированы слова магометанского Пророка — «Нет героя, кроме Али, нет меча, кроме Зульфикара!» — сверкнул над епископом, как разящая насмерть молния. Кованный в Милане меч Руфина не мог ни задержать, ни отвести заготовленный для него сарацинским гигантом удар. Наверняка — смертельный! Но даже в это страшное мгновение святой отец не дрогнул, и не расстался с вверенным ему Истинным Крестом. Возвышенная над битвой и смертями реликвия по-прежнему сверкала, не опороченная густо замешанной на крови грязью, которой было полно вокруг. Солнце, пробиваясь сквозь тучи, играло на золоте, жемчугах и драгоценных каменьях, которыми было щедро осыпано сокровище мира.       И вдруг — дым от горящей травы застил взоры, и холм, и поглотил в себе творящееся на нём избиение: будто посреди божьего дня наступила колдовская ночь, и грянул самый тёмный час её.       Наступила настоящая суровая Тьма, какую переживал разве что подвергнутый Божьему суду Египет!       Необычайность этого события задержала руку магометанского принца: его занесённый для удара меч замер над епископом! Но замер и Руфин, на глазах которого всё вокруг потонуло в густом дыму.       Что ему, бессильному сделать хотя бы шаг, оставалось думать?       Уж не сжалился ли над ним Господь, и не призвал ли к себе раньше, чем совершилась кара от рук нечестивого сарацина? Да только мир вокруг мало походил на мир иной: не преддверия сладостного Рая, а скорее уж заполненная едким дымом Преисподняя! Но неужели он, сражавшийся за святую землю, заслужил адские муки? Невозможно!       Так что, вконец запутавшись, несчастный епископ только крепче сжимал Крест и миланский меч. А в недрах объявшей его и всё вокруг Тьмы уже зарождался чудесный, неземной Свет… Неуклонно крепнущий, становящийся всё ближе, принимающий ясные очертания…       Пронзая мрак и озаряя путь для верных к Небесам, вырвался из отступающих, слабнущих чёрных клубов, будто на крыльях, прекрасный белый конь. На спине его, покрытой длинной попоной, восседал всадник в развевающихся одеждах из сияющего белизной невесомого тирского шёлка. Лицо всадника скрывала вуаль, а на челе — сверкал украшенный смарагдами и адамантами золотой чеканный венец. В одной перевязанной виссонными бинтами руке он нёс поднятое на копье досточтимое знамя с золотыми крестами на серебряном поле, в другой — сжимал обнажённый меч.       Тут — стоило только копытам белого коня коснуться земли — пали дымные завесы, и всё ожило, и пришло в прежнее движение. И снова двинулся на Руфина меч Таки ад-Дина, грозя неминуемой смертью. Но головы епископа коснулись только высеченные сталью искры.       Спасён! Чудесным образом спасён от не знавшей жалости и дрожи руки сарацина!       Подняв взгляд, Руфин увидал, как скрестился с мечом магометанского принца окутанный нежным золотистым мерцанием меч белого всадника.       Вопль вепря разнёсся над полем битвы — это взревел в бессильной ярости Таки ад-Дин. Не ведая, и не желая понимать, кто встал перед ним, отсекая от желанной добычи, сарацинский принц нанёс ещё один удар. И ещё! Всю свою огромную силу этот темнолицый курдский Голиаф вложил в свирепый натиск! Но — напрасно. По-юношески тонкая, как и у слабого отрока Давида, перебинтованная виссоном десница с удивительной лёгкостью снова и снова отводила от Руфина страшную угрозу. Широко раскрытыми глазами взирал епископ на явленного ему нежданного спасителя. Уста прелата, истрескавшиеся, покрывшиеся засохшей кровавой коркой, едва слышно шептали строки из Апокалипсиса апостола Иоанна, сами собой пришедшие ему на ум:       — Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить… — епископ уже не сомневался, что смерть сегодня обошла его стороной. Но Таки ад-Дин отказывался признавать поражение:       — Чего вы ждете? — Взревел сарацин, обращаясь к своим полчищам. Душу племянника Саладина разъедала слепая ненависть: видя в руках Руфина великий Крест, злобно морщась от его божественного сияния, он никак не мог завладеть им. Новые обширные владения, тысячи покорных рабов и сотни угодливых наложниц, которых он намеревался выторговать у всемогущего дяди в обмен на реликвию, теперь уплывали из его рук.       Нет, Таки ад-Дин не мог так просто отказаться от своих алчных помыслов!       — В атаку! Убейте его! — ревела дюжая глотка магометанского принца. Но темнеющие кругом сарацинские полки оставались неподвижны — скованные сомнениями и страхами. Их угнетало и внушало мысль о побеге внезапное белоснежное видение, призрак их давешних поражений.       — Король… — шептались суеверные суданцы, глядя на сокрытое под вуалью лицо, на коня, гнавшего их не единожды в битвах, и на меч, проливавший их кровь во славу распятого Бога христиан. — Король Балдуин… Прокажённый король!       — Трусы! — выплюнул в сторону своих устрашённых приспешников Таки ад-Дин, и вновь ринулся вперёд, чтобы смять и втоптать в грязь вставший перед ним в нетленном сиянии образ царственного мертвеца. Но раньше, чем это произошло бы, между соперниками вновь поднялся густой дым, как по мановению десницы Божьей застлавший небо и землю. И в заполонившей всё темноте пропали Рога Хаттина, пропали падающие одна за другой палатки христиан, и пропали два сошедшихся в неравной битве воинства.