Венценосный прокажённый

«…знаю твои дела и любовь, и служение, и веру, и терпение твое,

и то, что последние дела твои больше первых»

— Апокалипсис Иоанна Богослова

      Увязая в дымной клубящейся тьме, как в трясине, франки оказались поражены необычайностью происходящего. Уже не сомневавшиеся в неминуемости поражения, и в том, что всех их ждёт либо смерть, либо унизительный плен, цепи, и рынки рабов Алеппо, Вавилона, и Дамаска, они не могли взять в толк: что же происходит, и почему вдруг затихли звуки кипевшей вокруг битвы? Не раздавалось ни криков умирающих, ни лязганья стали. Стих гром боевых барабанов из лагеря Саладина, где гордо реяло победное знамя Пророка… И было непонятно даже, бились ли ещё сердца под франкскими кольчугами? Только абсолютная, обволакивающая тишина царила повсюду.       Неужели христиане стали жертвами демонских козней? Или же безбожный султан призвал себе на помощь сведущих в халдейской мудрости магов? А может, извлечённые из вавилонских пирамид талисманы царя Соломона даровали Саладину жуткую власть над служащими Иблису и Ваалу ифритами, которые унесли христиан в свои заполненными равно богатствами и страданиями дворцы подземного пламени?       Как мог простой человек сопротивляться столь древней и зловещей силе?       Волей-неволей в грудь даже самых отважных рыцарей проникал трепет, и отчаяние, и страх навсегда остаться в этом населённом тенями безвременье — лабиринте без стен и потолка, где нет ни ветра, ни звука, и только бесконечный мрак вокруг. Но когда надежда начала давать трещину, свыше явился знак.       Божественное вмешательство. Сам Спаситель, склонив слух к нужде крестоносных ратников, заступился за них: уничтожая мрак, и заменяя ночь на день, нетленным светом воссияла над блуждающими христианскими душами путеводная вифлеемская звезда — Животворящее Древо.       Вложив в ножны меч, столь славно послуживший против меча Таки ад-Дина, тонкая десница в виссонных бинтах переняла из ослабевших рук епископа Руфина наисвященнейшую реликвию, и, высоко подняв её на вызолоченном древке, позволила неизреченной благости разлиться сильнее и дальше, касаясь и улавливая в спасительные сети ещё больше блуждающих во мраке верных душ.       Покорно следуя за этим полыхающим великой силой ярчайшим светочем Церкви, охваченные священным трепетом франки — все, кто бился вокруг Истинного Креста, защищая его от несметных полчищ Саладина, — вышли из чародейского морока…       Но — куда?       За павшими без следа туманными стенами не обнаружилось ни сарацинских полчищ, ни терпящих поражение соратников. Исчезли рухнувшие палатки и втоптанные в грязь латинские знамёна. Исчез рогатый холм близь Хаттина! И рыцари, потерянно озираясь по сторонам, не узнавали открывшихся им вновь мест: над красноватыми зазубренными скалами и дико извивающимися серыми деревьями тянулись до бесконечности тяжёлые свинцовые тучи.       — Святой Дионисий! — раздавались отовсюду удивлённые возгласы франков. — Где же мы? Что за неведомый край? По-прежнему ли мы в наших Палестинах? И в земной ли юдоли вообще?       Но куда больше изумления и вопросов вызывала возвышающая над всеми сверкающая фигура белого всадника. В одной руке этот явившийся из небытия провожатый уверенно сжимал копьё с поднятым на нём бело-золотым штандартом, в другой — держал Истинный Крест.       Среди собравшихся под великим светочем христианства франков не было никого, кто не узнавал бы своего спасителя. Но также все они хорошо знали о его печальной судьбе, и горькой кончине. Так как же мог он явиться к ним вновь? Хоть воплоти, хоть в образе бесплотного духа. И даже епископы оказались смущены сходством этого видения с почившим несколько лет назад государем.       — Человек это, или ангел, сошедший с Небес, чтобы вывести нас из сарацинского плена? Или же дьявол, примеривший светлый наряд, чтобы ввести нас в греховное заблуждение? Пока большинство рыцарей удивлённо переглядывались, задавали друг другу вопросы, чесали головы и задумчиво дёргали бороды, меж их бронированных плеч и спин протолкался в самый центр молодой и отважный Ив де Беллем. И, как верный оруженосец, тут же припал к белоснежным сафьяновым сапожкам того, кого без лишних вопросов принял за своего государя:       — Сир! — взмолился он. — Вы ли это?       Голос де Беллема преисполнялся самой искренней надежды. Но вслед ему раздался другой голос, с откровенным сомнением: — Постойте, сеньоры! — это заговорил шедший за де Беллемом человек в плаще бедного рыцаря Христа и Соломонова храма. Никто иной, как Симон д’Аркур.       За спиной рыжего нормандца стояли его товарищи по принесённым обетам: Рауль де Контвиль, Робер де Гаэль, и Матье Жируа. Все трое, как и их предводитель, были чужаками в Палестине, и происходили родом из Нормандии.       — Не торопитесь судить! — призвал франков д’Аркур, мгновенно привлекая к себе все взгляды и общий слух. — Подумайте лучше, может ли это быть сын блаженной памяти государя Амальрика?       — Что за вздор? — тут же искренне возмутились уцелевшие в битве братья-прокажённые Иерусалима, которые вслед за Ивом де Беллемом спешили признать в белом всаднике государя, разделившего с ними тяжкую ношу страшного проклятия проказы.       — Разве у вас нет глаз, чтобы видеть, и нет сердца, чтобы верить? — воздевая руки к серому небу вопрошали лазариты. Некоторые из них, в том числе сам их предводитель, ректор Беренгар, сражались под предводительством Балдуина ещё при Монжизаре, где их отвага и доблесть обратили в бегство отборную курдскую гвардию Саладина. Теперь эти прокажённые рыцари не могли потерпеть даже тени сомнения, или неуважения, брошенной на их короля. «Ожидающие благословенной смерти», как и прежде, встали щитом вокруг белого всадника. Но это ни капли не устрашило уступавших им численностью тамплиеров.       — Хорошее дело, и видеть, и верить, — усмехнулся д’Аркур, — да только все мы видели, как страдал и окончил дни свои покойный король, — плечистый нормандец благодаря своему немалому росту свысока глядел теперь на своих соперников. — И все мы верим во всемогущество Иисуса Христа, призвавшего его к подножию престола своего. Это — дела вполне обычные, привычные, — он ехидно сузил свои змеиные зелёные глаза. — Нынче же совершаются дела необычайные! Так как же понять, что нам дано видеть, и во что потребно верить? Нет ли здесь дьявольского наития, сатанинского обольщения, и ведьминских козней?       — Вы… вы, храмовники!.. — это, задыхаясь от ярости, выступили на поддержку лазаритам извечные соперники тамплиеров — госпитальеры. Во главе этих облачённых с ног до головы в чёрное воинов-монахов стоял прецептор Вильгельм Боррель — муж весьма авторитетный и опытный, которому только нехватка времени помешала официально вступить в должность великого магистра Странноприимного ордена святого Иоанна Крестителя. Теперь же, чувствуя, куда клонит наглый тамплиер, Боррель готов был твёрдо встать на противоположной позиции, и отважно охранять её от любых нападок. Хоть бы и с оружием в руках! Только этого не потребовалось.       — Довольно, сеньоры! — новый голос, разнёсшийся над франкским воинством, был так же хорошо знаком многим, как и облик белого всадника. Прежде он уже не раз принуждал смолкать яростных спорщиков в Высокой курии, и на военных советах. И сейчас этот голос всё с той же лёгкостью водворил среди рыцарей благоговейную тишину. — Если вам угодно…       Уверенным жестом белый всадник вложил копьё со своим королевским знаменем в руки Ива де Беллема, а Истинный Крест — в руки епископов Акры и Лидды, а затем, столь же уверенно, откинул шелковую вуаль.       Вздох удивления разом сорвался с сотен иссушенных жаждой губ…       Не секрет, что когда жестокая проказа, поразившая Балдуина, распространилась и на его лицо (а оно чудесным довольно долго оставалось незапятнанным), уже никто из приближённых не мог смотреть на него без глубокого сострадания… Но то же самое чудо, что вернуло молодого короля к жизни, отбросило вспять и терзавший его страшный недуг. И сейчас явленный франкам образ оживил у самых старших из них память о юных летах прокажённого короля, и о родителе его — государе Амальрике, когда тот был ещё молод. Ничего более не скрывало и не умаляло красоты лица Балдуина, обличавшей достоинство князя для каждого, кто бы ни взглянул на него! Легко узнавались и умеренно орлиный нос, как у его отца, и как у венценосного дяди, и светлые, откинутые назад волосы, и большие, наделённые завораживающим блеском глаза.       Если проказа и терзала, как прежде, тело этого статного юноши, то ныне скрывалась от взоров смотрящего где-то глубоко под его белоснежными одеждами и виссонными бинтами.       Воистину — чудо, подобное тому, что сотворил Христос с праведным Лазарем из Вифании!       Удостоверившись, что каждый франк достаточно хорошо рассмотрел и узнал его, Балдуин с лёгким поклоном головы обратился к двум стоящим рядом, и пока ещё хранившим мудрое молчание епископам:       — Что скажете вы, святые отцы мои? Рассудите, демон ли я, или человек.       Наступил ответственный момент. Решающий. Хорошо чувствуя это, двое князей Церкви — Руфин из Акры и Бернар из Лидды — переглянулись между собой. Их закопчённые, залитые кровью лица были задумчивы, и хмурые лбы выдавали напряжённую работу мысли.       Наконец, огладив свою чёрную бороду, слово взял Руфин.       — Ратники Христовы! — обратился он ко всем собравшимся окрест рыцарям, клирикам, и оруженосцам, намереваясь раз и навсегда развеять их сомнения, направить, и укрепить веру. — Разве мог бы нечестивый демон, под каким бы обличием ни таился, взять в руки, и без всякого вреда для себя держать в них Истинный Крест, и нести его, и вести с его помощью за собой христово воинство?       — Значит, не демон! — тут же закричали из толпы, но епископ повелительно поднял ещё недавно сжимавшую меч руку, призывая таким образом всех к молчанию. Охваченное религиозными чувствами рыцарство тут же покорилось велению Церкви, устами которой вещал сейчас этот воинственный итальянский прелат.       — А коли сам монсеньор не притязает зваться ангелом, стало быть, и не ангел! — заключил Руфин с некоторым видимым облегчением.       — Ecce homo, — единодушно определили франки, — се человек.       Балдуин благосклонно кивнул, принимая как поддержку Церкви, так и признание от крестоносного воинства. Но, помимо готовых преклонить перед ним колени рыцарей святого Лазаря, епископов, их клириков и вассалов, а также некоторых сеньоров, оставались ещё неугомонные тамплиеры, и выразителем их неуступчивого мнения всё также оставался Симон д’Аркур. Но на этот раз он повёл свою речь с иной стороны:       — Что же за чудо, сир, призвало вас на помощь к нам? — поинтересовался нормандец, обводя пристальным взглядом воинство франков. — И куда вам было угодно привести нас, вынудив бросить нашего короля? — последние слова тамплиера, сказанные с особым надрывом, всколыхнули войско. Это ловко брошенное д’Аркуром напоминание об оммаже и клятвах, принесённых Ги де Лузиньяну, взволновало рыцарей: никто из этих благородных мужей не желал считать или чувствовать себя клятвопреступником.       Королю предстояло очистить их совесть.       — Верно, сеньоры, что я покинул этот свет, дабы наследовать лучший, — величественно, с присущей ему растянутостью в речи произнёс Балдуин, которого будто и вовсе не затронула дерзость какого-то безвестного нормандского рыцаря, осмеливающегося бросать вызов монаршей особе, да ещё столь открыто. Впрочем, чего ещё ждать от храмовника? — Как верно и то, что пребывал я в достойнейшем обществе своих венценосных предков, правивших Иерусалимом и франками по божескому милосердию, но святой Андрей явился мне, по воле Спасителя Иисуса Христа, и отверз путь, с помощью которого я отыскал вас! — При этих словах многие рыцари и их оруженосцы, и клирики стали креститься, вознося хвалу Господу. — И вот, как и сказал вам святой отец-епископ, я, неся Истинный Крест, указал вам дорогу свозь темень! Но и меня самого вёл по ней путеводный Божий Свет! И я, как и все вы, сеньоры, не ведаю, где оказался, и только знаю, что верую во всемогущество и мудрость Христа, наставляющего и направляющего меня, всегда и всюду моего заступника и спасителя.       Сказанная так хорошо и чисто речь короля могла бы, казалось, рассеять сомнения в душе и самого неверующего Фомы, да только Симон д’Аркур оказался упорнее этого апостола Христова, и не намеревался отступать. Пожалуй, в твердолобости и своенравности он совершенно не уступал самому своему великому магистру Жерару де Ридфору!       — Неужели Господу было угодно, — громко произнёс нормандец, — чтобы мы оставили нашего короля, монсеньора Ги, одного биться с неисчислимым множеством сарацин?       — Не нам, грешным, обсуждать непостижимую божью волю! — возмутился епископ Бернар, хмуря свои залитые кровью брови. Лицо святого отца пересекал страшный шрам, нанесённый сарацинской сталью, так что нетвёрдо держащегося на ногах предстоятеля святой божьей церкви Лидды поддерживал облачённый в кольчугу и подпоясанный мечом клирик, Ламберт из Шампани, сразивший при Хаттине не меньше сарацин, чем любой из подпоясанных мечом рыцарей.       — К тому же, — пылко заговорил один из баронов: Ги Бризбар, сын сеньора Ги Бейрутского, брат сеньора Готье Бланшгардского, носящий по праву брака с Жулианой Гарнье титул сеньора Цезареи, и поэтому муж весьма влиятельный и уважаемый, — Лузиньян сам привёл нас на погибель к Рогам Хаттина! И сам повелел разбить лагерь вдали от воды! Мы же не бросали его, во всяком случае, по своей воле, и нельзя обвинять нас в нарушении клятвы!       — Быть может, Лузиньян уже мёртв, сеньоры! — подхватил другой рыцарь, Амори, королевский виконт Наблуса, которого с жаром поддержал Мелиорет, сеньор Мараклеи:       — Мы и дышим сейчас единственно благодаря Господу и государю Балдуину!       — Этого мы не знаем, — с жаром и упорством возражали тамплиеры. — Стало быть, и монсеньор Ги до сих пор является законным королём! Негоже отступаться от единожды принесённых клятв!       — Не желаем Лузиньяна! Один король в Иерусалиме — Балдуин! — раздались им в ответ недовольные крики. В основном из уст тех, кто родился и вырос в Палестине, и на дух не переносил приезжих, нагло осмеливающихся распоряжаться на родной земле левантийских франков.       Ропот всё нарастал — ещё одно чудо: после почти семичасовой битвы у Рогов Хаттина у измученных кровопролитием и жаждой рыцарей не должно было остаться, казалось бы, никаких сил, но чужое небо над головами, и чуждый край, окружавший их, будто вдохнули в них новую жизнь и бурную энергию… ради спора о том, кому быть предводителем их похода в этих неведомых землях!       — Мы пойдём под водительством Иисуса Христа! — голосили те, которых сильнее всего поразило случившееся, и в чьих глазах ещё не угас потусторонний свет Животворящего Древа. Их подначивали бедные воины Христовы — тамплиеры, чей вождь, Симон д’Аркур, без устали разглагольствовал о высокой миссии, а ещё больше — о правах и привилегиях своего ордена, щедро отписанных ему римскими апостоликами:       — Папы Иннокентий II, Целестин II, Евгений III, Александр III, — перечислял нормандец, апеллируя к авторитету далёкого римского престола, — сочли нас достойными особого положения в Церкви и мире…       Как некогда знамя тамплиеров добилось чести следовать впереди королевского штандарта, так теперь сами тамплиеры добивались права идти впереди и вести за собой франков.       — Следует избрать нового вождя из числа достойнейших рыцарей! — возражали другие. Их главным аргументом служило отсутствие «законного короля» — Лузиньяна, а также вера в то, что чудесное воскресение «бывшего государя» Балдуина не воскрешает клятв, некогда принесённых ему, и от которых уже даровала освобождение его смерть. Впрочем, они были не против того, чтобы вновь вручить воскресшему бразды правления… но только по общему согласию и решению всех франков! Причём в своём призыве эти сеньоры опирались на давнюю, хотя и отброшенную впоследствии традицию:       — Тем самым мы последуем примеру благочестивых предков, завоевавших для Господа Иерусалим, и избравших своим государем добродетельного и богобоязненного сира Готфрида!       Это был сильный призыв, и выступать против такого выдающегося авторитета, каким служил для франков этот прославленный во многих легендах герцог, было непросто. Но Балдуин всё же отказывался склониться перед ним! Его, наследника прежних королей, и могущественных сеньоров Гатине и Анжу, не привлекала приниженная роль избранника человеческого, когда он уже являлся избранником по высшей, божьей воле. Но сам он не опускался до разглагольствований. Сидя на своём белоснежном скакуне, он свысока взирал на неуместные и бессмысленные споры, дозволяя действовать своим верным сторонникам. Прежде всего — крепким во Христе епископам Руфину и Бернару. Ободрённые явленным Господом чудом, эти воинственные князья Церкви деятельно наставляли франков, и их клирики и рыцари-вассалы шли среди рядов воинства, призывая всех именем божьим под штандарт короля, и под сень Истинного Креста.       — Сам Вседержитель уже ниспослал нам предводителя в лице законного государя! И мы пойдём за королём франков Иерусалима, сиром Балдуином, сыном Амальрика, — вещал поднявшийся на близлежащий большой камень епископ Руфин, — чтобы не пропал ни римский закон, ни франкская речь, ни славные и добрые кутюмы любимого Богом города!       Другой опорой Балдуина, и не менее твёрдой, стали рыцари братства святого Лазаря под водительством ректора Беренгара, и рыцари-госпитальеры во главе с прецептором Вильгельмом Боррелем. Последних, в прочем, сильнее всего привязывала к королю неприязнь к общему на этот час противнику — тамплиерам.       — Vivat rex in aeternum! — кричали верные королю рыцари, число которых всё возрастало. — Да здравствует король во веки веков!       Сила этих голосов сотрясала окрестные горы, и заставляла гнуться скрученные серые деревья, и припадать к земле вьющиеся между их корней шипастые лозы. Укреплённый и окрылённый этой поддержкой, Балдуин мог, наконец, и сам выступить вперёд:       — Я клянусь, — с большим достоинством провозглашал король, призывая движением руки рыцарство к тишине и повиновению, — как прежде и всегда защищать от всех посягательств святую церковь, равно как и законы, кутюмы и вольности королевства!       — И мы клянёмся, — ответствовали епископы, бесстрашно касаясь губами лица прокажённого короля «ad pacis osculum» — в поцелуе мира, — всеми силами поддерживать корону, которую возложил на тебя Господь!       — Baldewinus rex, tu vincas! — торжествующе гремели рыцари. — Vivat rex in bona prosperitate!       Не удивительно, что скоро не осталось таких, кто не признавал бы Балдуина государем и подлинным сюзереном на стезе, которую избрал для франков Господь. И тамплиеры, как бы им ни хотелось возглавить воинство, вынуждены были уступить этому всеобщему душевному порыву.       Едва же с произнесением клятв было покончено, как тут же пришлось скликать всех в дорогу. Кипевшая в жилах франков горячая кровь постепенно возвращалась к обычной скорости своего бега, и о себе начинали давать знать раны, жажда и усталость. Божьим ратникам предстояло поскорее отыскать источник воды, и место, где можно наконец-то устроить лагерь и отдохнуть. Вот только чужие места вокруг не давали ответа на вопрос: в какую сторону направить стопы бедным пилигримам? И хотя несколько человек вызывались стать разведчиками, никто не желал терять время и, сидя на месте, ждать их возвращения.       — В таком случае, сеньоры, положимся на Господа Бога, — решил король, отпуская поводья своего скакуна, и тот, сам выбрав дорогу, понёс его вперёд, меж алых скал, а за ним — потянулось усталая рать, целиком пешая, обременённая тяжестью брони, оружия и собственных измученных тел. Это была жалкая горсть от тех невиданных обширностью сил, что двинулись недавно за Ги де Лузиньяном к Рогам Хаттина. Но, несмотря на усталость, никто и не подумал жаловаться, ведь за спиной Балдуина уверенно шагали отцы-епископы, неся сверкающий Истинный Крест, и Ив де Беллем с высоко поднятым королевским штандартом в руках, и гвардия святого Лазаря с госпитальерами, и первейшие бароны.