Венценосный прокажённый

Господь говорит: «Я — дверь: кто войдёт мною,

тот спасётся, и войдёт, и выйдет, и пажить найдёт»

— Евангелие от Иоанна

             — Что за странный, будто забытый Богом край, — раздался из-под белоснежной вуали голос. Чем дальше меж алеющих скал проводил своих франков Балдуин, тем удивительнее казалась ему всё вокруг. Образованнейший ученик тирского архиепископа Вильгельма, играючи схватывавший все науки, которые ему преподавались, не узнавал ни деревьев, ни звуков, доносившихся из сплетения серых ветвей. Ни о чём подобном он не читал, и ничего подобного не произрастало в его владениях на библейской земле: ни в цветущем Гефсиманском саду на склонах Масличной горы, ни на берегах Иордана, ни на засушливом Самарийском плато. Однако же, под солнцем существовали и другие, далёкие, совсем не похожие на его королевство области, а также книги, каких не хранилось и в обширнейшей королевской библиотеке.       — Видели вы когда-нибудь нечто подобное, отцы мои? — обратился Балдуин к епископам, указывая рукой на окружающие франков заросли. Увы, ни уроженец Ломбарии Руфин, ни прибывший из Шампани Бернар не могли утолить королевское любопытство: им, как и ему, всё вокруг оказалось незнакомо и чудно́. Так что прелаты лишь озадаченно качали бородами, да хмурили брови.       — Как жаль, — посетовал Балдуин. Однако, он всё же не отчаивался отыскать хоть что-то знакомое, способное подсказать, где же они оказались. А пока — радовался уже тому, что под копытами его скакуна всё явственнее проступало какое-то подобие дороги, или, вернее сказать, направления. Вот только, верным ли было оно? Что, если он ошибся? Будет большой неудачей для его возобновлённого правления завести франков в безжизненный и безводный край. В конце концов, ведь Балдуин — не Моисей, и ему уж точно не дано блуждать по пустыне сорок лет! И кто-нибудь непременно ухватится за столь удобно подвернувшуюся возможность укорить его провалом, и оспорить лидерство. Бедные братья Храма так и рыскали среди франков, бросались краткими, но ёмкими фразами, полунамёками, многозначительными взглядами… Одно слово — храмовники. Сколько же Балдуин мучился сперва со своевольным Одо де Сент-Аманом, затем — с жадным и эгоистичным Жераром де Ридфором, а теперь, пожалуйте, нашёлся Симон д’Аркур со своими нормандцами! Король даже, грешным делом, пожалел, что хоть кто-то из тамплиеров выжил в битве у Хаттина, и вышел из странного тумана вслед за светом Истинного Креста. Правда, тут же опомнился, и укорил себя за недостойные мысли: какими бы надменными, алчными, и склочными ни были воинствующие братья, как Храма, так и Госпиталя, мечи их никогда не простаивали в битвах за Святую Землю, и отваге их Иерусалим был многим обязан. Так что, пусть живут, и служат Господу, а с возможными кознями их он уж как-нибудь управится. Впрочем, примирение с существованием храмовников никак не избавляло Балдуина от мыслей о верности избранного пути. Они терзали разум молодого короля с каждым часом всё сильнее, всё ожесточённое. Казалось, этой пытке не будет конца! И именно тогда, когда сомнения достигли своего пика, они и перестали иметь какое-либо значение, потому как впереди заслышалось сперва слабое, но всё более усиливающееся с каждым шагом журчание.       — Благодарение Господу! — радостно зашумели зачарованные этим звуком франки. — Вода!       И тут же кто-то крикнул: «Ура, Балдуин, воистину король, коронованный Богом!» — и всё войско единогласно поддержало этот возглас, снимая с сердца венценосного юноши последние тени опасений. И хотя ручеёк, к которому он вывел своё воинство, оказался совсем не велик, вода в нём показалась измождённым крестоносцам восхитительнее самого освежающего шербета, какой подают в королевском дворце, и во дворце султана. И здесь же, на пологом каменистом берегу, решено было встать лагерем — прямо под зажигающимися на небе чужими звёздами. И пусть у рыцарей и баронов не было ни палаток, ни иного снаряжения, каждый мгновенно засыпал, едва коснувшись головой грубой почвы. В этом франкам не могли помешать даже впивающиеся в бока камни, и змеящиеся кругом шипастые корневища! И при этом никто даже не подумал о надобности выставить дозорных и назначить стражу — такая над всеми властвовала усталость.       Как и у простых рыцарей, у короля тоже не было шатра. Заменой ему послужила сень большого, странно перевитого дерева. Среди его массивных корней, жадно вгрызающихся в засушливую, покрытую колючим вьюном почву, был привязан конь, и здесь же, рядом, устроился сам Балдуин. Но как не коснулась белых одежд государя пыль дороги, так не коснулась его тела усталость. Балдуин бодрствовал, и рядом с ним бодрствовал ещё один человек. Вероятно, эти двое оставались единственными в целом лагере, кто не спал.       — Я и подумать не мог, что вновь увижу вас, сир, — искренне и с дрожью в голосе признался Балдуину Ив де Беллем. С первой минуты их воссоединения этот возмужавший со дня из расставания щитоносец вновь добровольно принял на себя весьма обременительные обязанности королевского слуги, и теперь всеми силами пытался в весьма ограниченных условиях обеспечить своему господину приличествующие ему удобства. Увы, даже воду он мог предложить королю разве что в снятом со своей головы шлеме. Но Балдуина эта убогая простота совсем не смущала: пока в прошлой жизни он гнил заживо, даже поистине царский комфорт не мог облегчить и скрасить его существования, и теперь, обретя внезапное спасение, был искренне счастлив простой возможности безболезненно дышать. А если какая-то заминка и возникла, то только по причине застарелой привычки — избегать всяческих соприкосновений с кем либо, и давнего страха — ненароком распространить свой страшный недуг на других. Но Ив жил с Балдуином бок о бок очень долго, и всегда оставался здоров. Может, потому что не боялся заразиться? Так мог ли Балдуин ответить столь верному своему слуге брезгливостью? Нет. И королевские губы легко коснулись поданной ему импровизированной чаши, впервые в той и этой жизни делая глоток воды не из золота или серебра, а из простого железа.       Даже вкус столь простого питья показался Балдуину необычным. Но было ли это действительным свойством здешней воды, или всего лишь иллюзией, какой порой поддаются странники на чужбине? Он не пока что не находил ответа.       — Знаешь, это неожиданность не только для тебя, — произнёс Балдуин, утолив жажду. При этом его слова несказанно обрадовали Ива де Беллема: едва ли сыскалась бы лучшая и более желанная награда для щитоносца, чем слетающее с губ Балдуина «ты». Так король мог обращаться только к самым близким для него людям, и список таковых нельзя было назвать длинным. А здесь, вдали от дома, он стал совсем уж коротким.       — И неожиданность, конечно же, приятная, — продолжил король, — хотя обстоятельства меня печалят.       Он, разумеется, имел в виду и битву при Хаттине, и всё, что привело к ней, в том числе — смерть носившего с ним одно имя племянника. Впрочем, на лице короля, с которого была откинута вуаль, и на которое отбрасывало рыжие отблески пламя разведённого костра, печали не было — его всецело занимал суровый настрой и глубокая задумчивость. Балдуин размышлял над врученной ему свыше миссией. Над её целями. И над выделенными ему средствами — теми не слишком многочисленными франками, что мирно спали сейчас вокруг.       — Как бы там ни было, — тихо произнёс Ив, — Господь неспроста спас нас и вверил в ваши руки, — он взглянул на небо, и чужие звёзды, которые не мог распознать, как ни старался. — Здесь вам суждено вести нас за собой.       — Только, куда? — позволил себе проявить не годящуюся для короля слабость Балдуин.       — Может — к Иерусалиму. А к земному, или небесному — это уж как Господь судил.       Впервые за долгое время — ещё с той жизни — Балдуин позволил себе улыбнуться:       — Когда это Ив де Беллем успел стать теологом? Что я пропустил, и не прячется ли под этой кольчугой сутана?       — Простите меня, сир, — с такой же улыбкой ответил щитоносец, — я всего лишь хочу сказать, что мы последуем за вами, куда бы вы ни повели нас.       Балдуин кивнул, но скорее своим мыслям, чем словам давнего товарища, с которым рос, играл, и сражался бок о бок. И с которым его связывали крепчайшими узами особенного родства взаимные клятвы сеньора и слуги. С остальными франками он тоже был связан. Как и жизнь Ива, их жизни были вложены Господом в его руки: он должен был оберегать их, ценить каждую из них, как величайшее, невосполнимое сокровище, и, возмещая утраченное ими, обеспечить достатком и процветанием. Как и полагается королю божьей милостью.       — Лучше ложись и отдохни, — наконец произнёс Балдуин, задумчиво покручивая в пальцах висящий на шее драгоценный ковчежец с частицей мощей праведного Лазаря.       — А как же вы? — попытался воспротивиться де Беллем: хороший слуга не мог позволить себе спать, пока господин не смыкает глаз.       — Думаю, я уже достаточно спал.       Утро нового дня франки встречали уже с некоторым воодушевлением, даже несмотря на ворочающийся, драконом рычащий в животах у благородных рыцарей голод. Побороть его пока что можно было разве что всё той же водой, что в избытке плескалась в речушке... Но как бы остро ни стоял вопрос провианта, начать следовало с водворения королевского порядка.       По распоряжение Балдуина выбранные из окружения епископов учёные клирики пошли по войску, чтобы точно счесть, какими силами располагают христиане. Впрочем, времени на исполнение королевского поручения потребовалось не так уж много — не больше, чем потребовалось рыцарям, чтобы выловить из речушки первую костистую рыбёшку, внешний вид которой не внушал доверия, равно как и её запах. Будто она уже давным-давно издохла, и с неделю пролежала на солнце! По докладу же клириков выяснилось, что под королевским знаменем собралось немногим более пяти сотен воинов. Все до единого — достойные мужи, и всех их объединяло одно — при Хаттине они сражавшихся вблизи Истинного Креста, и в застлавшей взор непроглядной тьме видели Свет Божий, и следовали за ним. В число этих избранных входили братья орденов Храма и Госпиталя, братья-прокажённые Иерусалима, рыцари и их немногочисленные уцелевшие оруженосцы, бывшие при епископах Акры и Лидды клирики, а также несколько сеньоров, самыми видными из которых следовало назвать виконта Наблуса Амори, сеньора Цезареи Ги Бризбара, и сеньора Мараклеи Мелиорета.       — Что же, сеньоры, — произнёс Балдуин, ободрённый уже тем, что среди вверенных ему божьих ратников нет сколько-нибудь серьёзно раненных, а значит — каждый мог держать меч и сражаться в полную силу, пускай и пешим, — если так случится, что край этот населён врагами Креста, то нас вполне достаточно для славной битвы.       — И для победы! — дружно ответили франки, стуча мечами о землю, после чего, совершив все положенные молитвы, и воздав честь Животворному Древу, войско снова двинулось в путь. И на этот раз вперёд всё же выслали быстроногих разведчиков. А уже совсем скоро это принесло свои плоды: из гущи шипастых лоз выбрался взъерошенный, в кровь исколотый и изодранный, но чрезвычайно довольный собою черноусый юноша-армянин — Леон — и, преклонив колени перед королём, сообщил, что отыскал тропу сквозь скалы, ведущую к маленькому поселению в тихой и уединённой долине, что притаилась неподалёку.       — Добрая весть! — обрадованно заголосили франки. — С нами Бог!       И лишь очень немногие проявили осторожность, выспрашивая Леона, не обитают ли в найденном им поселении псоглавцы, или иные опасные чудовища, какими населены самые удалённые, никем не изведанные окраины ойкумены. Остальные предпочитали просто радоваться, потому как поселение означало для них не только и не столько обитавших в нём людей, или иных существ, сколько провиант, а значит — скоро они позабудут о не приличном для настоящих рыцарей чувстве голода! Балдуин нисколько не удивился, что последние настроения быстро победили, заглушив любые возможные сомнения и опасения.       — Вперёд, вперёд! — слышалось отовсюду, и королю оставалось только возглавить этот всеобщий порыв. С воинственным кличем «Иерусалим» на устах латиняне устремились к своей новообретённой цели.       Леон в своём донесении ни капле не погрешил против истины: поселение и впрямь оказалось небольшим. По сути — всего жалкая деревушка, жители которой не ждали, и даже представить не могли, что на них вдруг обрушится закованная в сталь лавина франкских рыцарей! Миг, и над приземистыми, сложенными из камня и дерева домишками — непривычными, посильно украшенными их обитателями с помощью резьбы и красок, но очевидно бедными, — раздались надрывные крики и плачь. Несколько местных мужчин — низкорослых, с длинными руками и вытянутыми сероватыми лицами, — попытались встать на защиту своих семей. Они даже вооружились, чем было, но франки, вовсе не заметив этого, втоптали неудачливых защитников в грязь. Захрустели кости, затрещали черепа, брызнула кровь и мозги.       — Разыщите кого-нибудь для допроса, — распорядился король, бесстрастно наблюдая, как его рыцари дают волю своей силе, и своей нужде, опустошая кладовые и амбары захваченного за считанные минуты поселения. Лазариты немедленно кинулись выполнять приказ, и скоро выволокли из какого-то укрытия и бросили к копытам королевского скакуна всклокоченного старца. Лицо у него имело такой же серый оттенок, как у остальных жителей, а клин седой бороды отливал неприятной желтизной.       «Не терзаем ли каким-нибудь страшным недугом этот край?» — мельком подумал Балдуин, глядя на мечущегося в пыли человечка. Старец трясся всем своим тщедушным телом, и, проливая обильные слёзы, не знал, куда себя деть. Только несколько отвешенных лазаритами крепких оплеух привели его в чувство, и принудили пасть ниц перед сиятельным королём, который свысока задавал ему свои вопросы.       — Кто ваш государь, ваш народ, и вы сами?       При этом королю не требовалась помощь драгомана (франц. dragoman, от араб. тарджуман — переводчик), которого, впрочем, и не было при франках. Прилежный воспитанник мудрейшего архиепископа Вильгельма Тирского помимо родного языка вольно изъяснялся также на святой латыни, греческом и арабском. Так что он последовательно обращался к старику на каждом из них, но каждый раз ответом ему было лишь невнятное, чуждое утончённому франкскому слуху лепетание.       Под белоснежной вуалью брови Балдуина недовольно хмурились.        — Варвары, — презрительно высказался бывший при короле епископ Руфин, и всё же, попытался угодить своему государю. В своей епархии этот князь Церкви нередко вёл диспуты с евреями (и славно одерживал верх, посрамляя нечестивцев), так что повторил королевские вопросы по-иудейски, хотя и без особой надежды на результат. И снова — полная тарабарщина в ответ.       — Безнадёжно, — покачал головой Балдуин, отворачиваясь от старика, и делая жест, чтобы его увели прочь. Увы, совсем не прояснилось, где же они по загадочной Божьей воле оказались.       Но хотя бы запасов в деревне хватило, чтобы рыцари смогли наконец утолить обуревавший их зверский голод! Правда, продукты оказались незнакомыми, равно как и найденные в хлевах и загонах звери: с привычными овцами и козами у них имелись разве что некоторые общие черты, вроде рогов, или копыт, но всё это было дико перемешано между собой, и воплощено в потрясающе странных формах.       — Чудны дела твои, Господи, — охали франки, освежевавшая очередную тушу, и водружая её на вертелах над разведённым огнём, после чего простирали над грядущим жаркое десницы, как в жесте благословения, и приговаривали: — Нарекаю тебя кабанчиком…       Мясо, и необычные по вкусу и виду плоды, и грибы запивались каким-то крепким, но кислым, дюже шибающим в голову напитком, обнаруженным среди прочего в деревенских кладовых. Иные желудки такого испытания не выдерживали, так что из тёмных углов доносились далеко не самые приятные звуки. Впрочем, это ни у кого не отбивала аппетита. Рыцари шумно набивали животы, будто голодали целую неделю, а им прислуживали уцелевшие во время набега деревенские женщины и девушки — такие же сероватые, скуластые и костлявые, как их погибшие мужчины, с тёмными, отливающими у кого синевой, у кого киноварью волосами. Некоторые из них уже успели познакомиться с франкской удалью поплотнее и поглубже, и теперь не смели поднимать на завоевателей даже мимолётного взгляда, и совсем не сопротивлялись, если кто-то начинал лезть к ним под юбки.       Разместившись в самом богатом доме — должно быть, принадлежавшем деревенскому раису, — король держал совет с лучшими людьми воинства: епископами, сеньорами, и предводителями братий. Прежде всего, пытались дознаться: что же это за край? Ни сиявшие ночью созвездия, ни вид местных жителей, или их жилищ, ни звучание их речи не давали подсказок.       — Сам мудрый Геродот в своей «Истории» обошёл этот край стороной, — посетовал Балдуин. Сидя на простом стуле, король, в отличие от своих баронов, почти не притрагивался к обильной пище, от которой ломился стол. Вместо этого он с интересом разглядывал свои ладони с длинными тонкими пальцами. Целыми пальцами, а не теми убогими огрызками, что оставались у него в последние дни прежней жизни! Теперь он никак не мог привыкнуть к тому, что утраченное вернулось к нему. Вернулось воплоти!       Неужели, вот оно, обещанное Христом воскрешение и нетление? Ведь записано же в послании Павла коринфянам, что как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут, каждый в своем порядке. Только чем же он заслужил быть в числе первых последователей Господних, удостоенных этого высочайшего дара? Каким подвигом может отплатить Спасителю?       — Одно ясно, — твёрдо произнёс епископ Бернар, увлечённо помешивая в очаге угли, которые недавно ещё были хранившими сей дом деревянными бесовскими идолами, которые хозяин благоговейно хранил у своего порога, очага и ложа. Крылатые оскаленные бесы в ответ весело потрескивали, чернели, и пускали тягучие смоляные слёзы. — Край этот безусловно безбожный, и люди здесь не знают святого римского закона.       — Откуда же им знать его? — усмехнулся в густые усы сеньор Мелиорет, на время отвлекаясь от зажатого в руке куска мяса. — У Господа нашего имелось всего двенадцать учеников, и о каждом доподлинно известно, где он проповедовал слово Его. Всё это — края пусть далёкие, да всё же описанные в книгах. Этот же край — совершенно невиданный, и неслыханный. Стало быть, никто из святых апостолов сюда никогда не добирался.       Сидевший рядом епископ Руфин поморщился от столь примитивных «теологических» измышлений, но раньше, чем он придумал, как поделикатнее указать сеньору Мараклеи на все нюансы святоотеческого предания, и истории распространения Слова Божьего по грешной земле, заговорил сам король.       — Если так, — аккуратно подбирая слова начал Балдуин, — не за тем ли привёл нас Господь сюда, чтобы нашими стараниями принести в эти новые области и здесь привить и укрепить благодатную ветвь от цветущих садов апостольского учения? Не в этом ли, сеньоры, состоит наша миссия перед Христом?       — Такое вполне возможно, государь, — с важным видом кивнул епископ Руфин, уже мысленно примеряя на себя славный венец просветителя варварского и тёмного народа… венец святости! А вместе с тем еще и митру архипастыря новой обширной епархии… или даже, чем чёрт не шутит, патриарший венец!       — Достойное дело, — подтвердил менее склонный к возвышенным мечтаниям епископ Бернар. Только убедившись, что прежде обитавшие в доме бесы прогорели без остатка, этот крепкий франкский прелат уселся за стол, и, широким жестом благословив ниспосланную Господом пищу, приступил к трапезе. Вот только спокойно поесть ему не дали: он и одного куска не успел проглотить, как рядом поднялся шум.       — Так окрестим же нечестивцев! — это подал голос начавший хмелеть от местного крепкого пойла Ги Бризбар, и, резво выхватив из ножен свой меч, крепко сцапал за плечи ближайшую прислужницу из местных. Та громко закричала, совершенно не понимая, зачем прижимают к её губам перекрестье оружия, ещё недавно проливавшего кровь её сородичей. Девушка билась в объятиях франка, как раненая птица, пронзённая под крыло стрелою, да только напрасно: хватка у сеньора Цезареи была крепкая, и сопротивление только сильнее раззадоривало его.       — Боится креста, проклятая ведьма! — прокричал Бризбар, и, пожалуй, пустил бы свой меч по прямому назначению, да вмешался посланный королём Ив де Беллем.       — Не тратьте понапрасну сил, славный сеньор, — примирительно воззвал к рыцарю верный королевский слуга. — Откуда же этой дурочке понять вашу высокую цель, если она совсем не знает нашей благой веры и её святых символов? Для неё меч — всегда только меч!       На раскрасневшемся широком лице Бризбара на несколько долгих мгновений воцарилась тягостная задумчивость. Взгляд его перебегал с непривычно серого лица девушки на благородное лицо де Беллема. Как и полагалось человеку доброй франкской крови, тот был светлокож и белокур, а также отважен и силён, и, к тому же, лет на десять моложе Бризбара. Может, именно поэтому сеньор Цезареи всё же предпочёл сменить гнев на милость:       — И то правда, — признал он, как бы с неохотой, но всё же возвращая своей несчастной, вусмерть перепуганной жертве свободу, и усаживаясь обратно на скамью. Девушка, благодарно глянув на де Беллема, поспешила скрыться, и о ней всё немедленно забыли. Кроме, разве что, короля, но и тот думал о ней лишь отвлечённо — как о некоем усреднённом обитателе этих краёв. Существе, невероятно далёком от евангельских истин и привычных святых символов, образов и знаков.       Пожалуй, даже с сарацином проще было говорить о Боге…       — Непростая это будет задача, — наконец произнёс Балдуин, но так тихо, что шумно пирующие вокруг сеньоры совершенно его не расслышали.