Forgotten and Lost

«Человеческая память — не архив. Это живая ткань, которая перекраивает себя каждую ночь. Мы не помним событий — мы помним последнюю версию воспоминания о них. Каждый акт припоминания — это акт творения и разрушения.»

— Из лекции профессора Пак Чжу хо, кафедра когнитивной нейропсихологии, Сеульский национальный университет, 2019г.

***

      Всё началось — или закончилось, в зависимости от того, какую точку отсчёта выбирать, а началось все в понедельник, шестого июля, примерно в одиннадцать часов вечера, когда семеро парней вывалились из двери дома-страха «TEST» в переулке Хондэ, ночной воздух ударил им в лица, как пощёчина. Чан вышел последним, он всегда идет позади всех остальных, чтобы уследить за каждым. — Ну, — сказал он, обращаясь к парням, и его улыбка в свете фонаря была немного кривой, немного вымученной, так бывает, когда человек старше остальных на два-три года и чувствует ответственность даже за качество развлечения. — Как вам? — Я чуть не умер, честное слово, это было вааа, — сообщил Хан, всё ещё цепляясь за рукав Минхо. Его голос звенел тем особенным смехом, который появляется после пережитого страха — слишком высоким, слишком лёгким. — В тот момент, когда из-за двери, ну вы помните, когда из-за двери... Он не договорил. Минхо стряхнул его руку, мягко, привычно и поправил волосы. — Ты каждый раз так говоришь, — заметил Минхо. Его голос был ровным, почти ленивым, если он и боялся внутри, то никто этого никогда не узнает. — Ты чуть не умер, когда мы смотрели «Заклятие», а еще когда в общежитии ненадолго выключили свет. — И что, мне от страха "умирать" нельзя что-ли!? — возмутился Хан. — И вообще, Чанбин, подтверди, там было действительно страшно, страшнее чем когда мы ходили на страшный квест в закрытый лагерь.       Чанбин шёл чуть позади, руки в карманах, плечи приподняты — то ли от холода, то ли от остаточного напряжения. Он моргнул, будто его выдернули из какой-то мысли, — Что? А, да, нормально было. — Нормально было, — передразнил его Хенджин, растягивая слоги. Он накинул шарф, длинный и бежевый, и кончик его развевался, как флаг. — Ты вцепился в мою руку как сумасшедший, когда мы поднялись на второй на этаж. — Я оступился. — Ты оступился и начал кричать? — Я выразил свой небольшой испуг, все таки не хотелось потерять несколько передних зубов от кафеля...       Феликс засмеялся — низким, рассыпчатым смехом, который всегда казался невозможным для его лица, слишком мягкого, слишком юного. Он шёл рядом с Чонином, и их плечи иногда соприкасались. — А мне понравилось, — сказал Феликс. — Особенно комната с зеркалом. Помните, там, где... Он замолчал. Нахмурился. Потёр переносицу. — Где что? — спросил Чонин. — Я... — Феликс моргнул. — Забыл. — Ну ты даёшь, — Чонин легонько толкнул его плечом. — Это было двадцать минут назад. — Я знаю! Просто... — Феликс покачал головой и улыбнулся. — Неважно. Голова немного кружится, наверное, от дыма. Там же был дым, да? Искусственный туман и все такое. — Был, — подтвердил Чан. — Ладно, парни. Кто голоден? Есть лапшичная за углом, которая работает до двух.       Уже в лапшичной, каждый заказал то, что ему захотелось. Они много смеялись, обсуждали моменты, которые казались страшными, и моменты, которые казались глупыми, а Хан показывал, как именно он «не кричал, а выражал удивление», и Минхо закатывал глаза с таким артистизмом, будто тренировал это перед зеркалом, Чанбин рядом ел молча, но улыбался в свою тарелку, а Хенджин фотографировал еду для инстаграма, и всё было — нормально. Всё было абсолютно нормально. За исключением одного. За исключением того, что ни один из них — ни один — не мог вспомнить, как именно выглядел этот дом снаружи, какого цвета была дверь, где именно в переулке Хондэ он находился. И было ли у него вообще какое-либо название. Но это ведь мелочь, правда? Адреналин ударил в голову, был вечер, тёмная улица. Память работает странно после стресса — это нейрофизиология, а не мистика, верно же?       Они разошлись по домам около часа ночи. Хенджин и Чанбин — в одну сторону, к станции Хапчон. Минхо и Хан — к Сангсу. Чан, Феликс и Чонин — к Ённам. Обнялись, пообещали списаться в общем чате,и разошлись. Нормальный вечер, нормальная ночь.

Последняя нормальная ночь в их жизни.

***

Вторник, 7 июля. 03:47.

      Чан не спал. Это было нормально — Чан часто не спал. Он сидел за ноутбуком, в наушниках, и экран заливал его лицо голубоватым светом. За окном чернота, прорезанная оранжевыми точками фонарей. На экране дорожки в программе звукозаписи. Он работал над битом, который не складывался уже вторую неделю, и что-то в нём — в бите — было неправильным, но Чан не мог понять, что именно. Он снял наушники. Потянулся. Посмотрел на телефон. Три непрочитанных сообщения в общем чате: Хан (01:14): парни я до сих пор не могу уснуть. Хёнджин, ты случайно не заснял видео когда мы выходили? Хенджин (01:22): нет? а надо было? Хан (01:23): не знаю. просто хотел посмотреть ещё раз.       Чан улыбнулся. Ничего необычного. Хан всегда перевозбуждался после таких вещей — его мозг был как вечный двигатель, который набирал обороты и потом не мог остановиться Он хотел написать что-то вроде «ложись спать, завтра обсудим», но тут его телефон завибрировал.

Входящий звонок.

      Номер не был записан в контактах, просто цифры. Но и Чан не мог объяснить этого — цифры казались знакомыми. Не так, как бывает знакомым номер, который видел мельком на рекламе. А знакомым, как запах дома, в котором вырос. Он не ответил, звонок оборвался после восьми гудков. Чан записал номер — на всякий случай — и вернулся к работе или попытался. Потому что теперь он заметил ещё кое-что. На дорожке номер четыре, дорожке, которую он точно оставлял пустой, была запись. Короткая, тридцать две секунды. Чан нахмурился, даже для парта это слишком мало. Может, случайно нажал запись и записал тишину? Такое иногда бывало. Он надел наушники и нажал воспроизведение. Первые десять секунд — тишина. Не мёртвая, цифровая тишина пустого трека, а живая — с едва различимым шипением, дыханием, пространством. Как будто кто-то поднёс микрофон к пустой комнате. Потом — голос. Тихий, мужской, молодой. Он сказал: «Хён, ты снова не спишь?» И — смех. Лёгкий, чистый смех. А потом тишина. Чан слушал трек снова, и снова, и снова. Четырнадцать раз и каждый раз — то же самое. Голос, смех, а затем тишина. Он не узнавал голос. Но и это пугало его больше, чем если бы он узнал, ему хотелось плакать. Не от страха, не от неожиданности. А от чего-то, что он мог описать только как тоска. Глубокая, необъяснимая, физически ощутимая тоска, которая осела на груди, как камень. Он удалил трек. Потом достал его из корзины. Потом снова удалил. В 04:23 он закрыл ноутбук и лёг, но не уснул. Он лежал, глядя в потолок, и думал: чей это голос мог бы быть? — и мозг отвечал ему тишиной, в которой что-то шевелилось, как рыба подо льдом.

***

Вторник, 7 июля. 08:15.

      Чанбин проснулся от холода. Это было странно, потому что он точно закрывал окно перед сном. Он помнил это — помнил, как щёлкнул защёлкой, как задёрнул штору. Но сейчас окно было открыто — не нараспашку, а так, чтобы только ладонь могла пройти, — и утренний воздух вливался в комнату, тяжёлый и сырой, пахнущий мокрым асфальтом. Чанбин встал, закрыл окно. Зевнул и потянулся за телефоном.

Четырнадцать пропущенных.

      Все с одного номера, все между тремя и пятью утра. Он не стал перезванивать. Спамер, решил он или бот, такое бывает. Но потом он заметил одно входящее сообщение. Не в мессенджере, а на телефон, в обычных SMS. Архаичное, старомодное, как открытка на праздник от бабушки. Неизвестный номер (04:44): Бинни-хён, почему ты не поднимаешь трубку? Я ведь просто хочу поговорить. Ты обещал, что мы поговорим. Чанбин перечитал сообщение три раза. Потом — ещё раз. «Бинни-хён». Его так называли только близкие младшенькие, Хан, Феликс, Хенджин, Чонин иногда. Больше — никто. Он набрал ответ: Чанбин (08:17): Кто это, откуда у вас мой номер? Ответ пришёл мгновенно. Быстрее, чем человек мог бы напечатать. Быстрее, чем человек мог бы прочитать его вопрос. Неизвестный номер (08:17): Это Сынмин. Чанбин (08:18): Какой Сынмин? Я не знаю никакого Сынмина. Затем последовала пауза, очень длинная пауза. Три минуты, четыре, пять. Чанбин уже решил, что ответа не будет, уже разблокировал экран, чтобы написать в общий чат что-то вроде «парни, кто-то пранкует меня, если это кто-то из вас, очень смешно», но тогда пришло новое сообщение. Неизвестный номер (08:23): Я знаю. Этого достаточно. И ничего больше.

***

Вторник, 7 июля. 11:30. Кафе «Onion» в Сонсу-дон. Сеул.

      Они собрались не потому, что договаривались. Они собрались потому, что кто-то написал в чат «может, увидимся?» и все сказали «да» слишком быстро, слишком охотно, будто каждый из них ждал этого предложения, но боялся сделать его первым. Они сидели за длинным столом у окна: Чан во главе, Минхо справа, Чанбин слева, дальше — по привычке, по инерции, по какой-то нерушимой внутренней геометрии. Перед ними — кофе, напитки, булочки и нетронутый чизкейк. Хан заговорил первым. Хан всегда заговаривал первым, — Окей, — сказал он, — кому ещё звонили ночью?       Тишина, потом поднятые руки. Сначала Чанбин, потом Чан, потом медленно, друг за другом подняли и остальные — Феликс, Хенджин, Чонин. Минхо не поднял руку. — Тебе не звонили? — спросил Чан.       Минхо покачал головой. Но его лицо было неспокойным и Чан знал это лицо лучше, чем своё отражение, оно не было напуганным — Минхо не пугался, как обычные люди, но было настороженным. Как у кота, который услышал что-то за стеной и не может решить, стоит ли проверять. — Мне не звонили, — сказал Минхо. — Но мне снился сон. — Он не стал рассказывать какой, никто и не спрашивал. Просто в тот момент это было странностью, которую никто не отметил. — А, и SMS, — добавил Чанбин. Он положил телефон на стол, экраном вверх. — Вот. Каждый посмотрел в экран телефона, они читали, перечитывали. — Ким Сынмин, — произнёс Хенджин. Медленно, по слогам, как иностранное слово. — Кто-нибудь знает Ким Сынмина? Кто это вообще такой?       Молчание. Но не пустое, а молчание, наполненное чем-то — какой-то вибрацией, каким-то зудом на грани сознания. Как слово, которое вертится на языке. Как мелодия, которую узнаёшь, но не можешь напеть. — Нет, — сказал Чан. — Ммм, — отрицательно промычал Минхо. — Не-а, — сказали все, один за другим, и каждое «нет» звучало чуть менее уверенно, чем предыдущее. — Может, это сталкер? — предположил Чонин. Он говорил тихо, он всегда говорил тихо, когда волновался. — Кто-то из интернета? Мы же... ну, у нас есть подписчики. — Сталкер, который знает прозвище Чанбина? — возразил Хан. — «Бинни-хён» — это не то, что лежит в открытом доступе у каждого на виду. — Может, утечка из чата, — сказал Хенджин без особой убеждённости. — Или кто-то из знакомых, — предложил Феликс. Его голос, обычно такой густой, уверенный был сейчас тонким. Он сидел, обхватив кружку обеими руками, и пальцы его были белыми от напряжения. — Кто-то, кого мы знали раньше и забыли. Бывает ведь такое? Знакомые из школы, из лагеря... — Это мало возможно, в моем случае, я не забываю людей, — сказал Минхо. — Я помню всех, кого когда-либо знал или видел. — Ты помнишь имя своей воспитательницы в детском саду? — спросил Хан. — Ким Юнхи. Она носила фиолетовую блузку по средам и у неё был шрам на левой руке. Хан моргнул. — Ладно. Справедливо. Но тогда кто это? — Пранк, — сказал Чонин. Он хотел, чтобы это был пранк. Это читалось по его лицу, по тому, как он вертел в пальцах салфетку, скручивая её в тугую трубочку. — Ребята, это точно пранк. Мы же вчера были в доме ужасов. Может, это такая... послепродажная услуга? Ну, знаете, как в некоторых квест-комнатах, которые иногда шлют письма после прохождения? Часть атмосферы или что-то такое? Это звучало разумно. Это звучало настолько разумно, что все ухватились за эту мысль, как тонущие за бревно. — Да, — сказал Чан. Его голос стал увереннее. Лидерский голос, голос человека, который принимает решения и закрывает темы. — Скорее всего, это часть квеста, маркетинг. Мы оставляли номера при регистрации, помните? Пауза. — Нет, — медленно сказал Феликс. — Я не помню регистрации. — Ну, перед входом... — Чан замолчал, потёр висок. — Ладно, я тоже не помню регистрации как таковой. Но мы же как-то попали внутрь? Купили билеты? Они смотрели друг на друга. Семь пар глаз, и в каждом, один и тот же вопрос, заданный по-разному. Как мы попали внутрь? Кто предложил пойти? Чья это была идея? — Хенджин, — сказал Хан. — Это же ты нашёл это место? — Я? — Хенджин нахмурился. — Нет. Я думал, это Чан-хён. — Я думал, это Минхо, — сказал Чан. Минхо приподнял бровь. Так, как делал всегда, когда мир вокруг него переставал подчиняться логике. — Я никогда в жизни не искал бы такие квесты, — сказал он. — Я их ненавижу, а уж точно бы, никого не приглашал и сам бы не ходил. — Но ты пошёл с нами. — Я пошёл, потому что все шли. Я думал, это идея Хана. — Моя?! — Хан выпрямился так резко, что стул скрипнул. — Я трус! Зачем мне предлагать дом ужасов?! — Но ты же пошёл, — повторил Минхо. И его голос стал тише, словно он сам услышал, как звучат его слова, и ему не понравилось то, что они значили. — Мы все пошли, — произнёс Чанбин, впервые за всё время. Он смотрел в окно, на улицу, где шли обычные люди обычным будничным утром, и его челюсть была напряжена. — Мы все пошли, и никто не помнит, чья это была идея. Никто не помнит, как мы туда попали. Никто не помнит, как выглядело само здание. Тишина. — Я помню, что внутри было темно, — тихо сказал Чонин. — Внутри таких домов всегда темно, Чонин-и, — подразнил Минхо. — Нет, я... — Чонин опустил скрученную салфетку на стол. Она была мокрой от пота его ладоней. — Я помню, что было темно, помню, что у некоторых из нас были камеры. И что мы шли, тогда было страшно. Но я не помню чего именно я боялся, ни одного конкретного момента, как будто... как будто кто-то вырезал момент из воспоминаний, а эмоции оставил или забыл забрать. Феликс поставил кружку, слишком резко — кофе плеснул на блюдце, — Я тоже, — сказал он. — Я помню, что мне понравилась комната с зеркалом, я упомянул это вчера ночью. Но я не помню, как она выглядела. Я не помню, сколько было нас. Я не помню, что в нем отражалось. Я помню только... ощущение. — Какое? — спросил Чан. Феликс посмотрел на него. Его веснушки — обычно такие тёплые, солнечные, рассыпанные по щекам, как корица — казались сейчас темнее или это свет так падал. — Что кто-то стоял рядом со мной, — сказал Феликс. — Кто-то, кого я знал. Кто-то, кому я был рад. И этот кто-то... — Он не договорил. Но его рука — левая, та, что не держала кружку, легла на стол, ладонью вверх, пальцами чуть согнутыми. Как будто ждала пока ктото вложит свою руку в нее. Чан посмотрел на эту руку. Потом — на лица своих друзей и окончательно принял решение. — Ладно, — сказал он, и его голос снова был твёрдым, как фундамент. — Вот что мы сделаем. Мы найдём этот дом, сходим туда днём. Увидим, что это обычное заведение с обычной маркетинговой стратегией, поговорим с менеджером насчёт звонков, и закроем тему. Идёт? Все кивнули с облегчением и готовностью. Потому что если Чан что-то сказал — значит, так и будет. Чан всегда знал, что делать.       Они допили кофе. Хан съел чизкейк. Хенджин сфотографировал пустую тарелку и подписал «aftermath», Чонин посмеялся, Чанбин закатил глаза. Минхо же забрал и оплатил весь счёт, прежде чем кто-то успел возразить. Нормальное будничное утро, семь близких друзей, почти семья, семь парней, Семь - красивое и правильно число. Но правильное ли?

***

Вторник, 7 июля. 14:00. Хондэ.

      Переулок был на месте. Узкий, зажатый между магазином виниловых пластинок и прачечной самообслуживания, выложенный тёмным кирпичом, пахнущий сыростью и старым маслом из вентиляционных шахт ресторанов. Граффити на стенах — абстрактные, яркие, слегка выцветшие от времени. Под ногами — лужи, которых не должно было быть, потому что середина лета. Они стояли в начале переулка, все семеро, и смотрели, но переулок был пуст. Не «закрыто», не «сегодня выходной». А пуст — как в «здесь никогда ничего не было». В конце переулка — тупик, глухая стена, кирпич, тёмный от влаги, и больше — ничего. — Не тот переулок, — быстро сказал Хан. — Мы перепутали. — Это тот переулок, — возразил Хенджин. Он указал на граффити слева — абстрактный жуткий улыбающийся смайлик, желтый с красным. — Я помню его. Я смотрел на него, когда мы стояли в очереди. — В какой очереди? — спросил Минхо. Хенджин открыл рот, закрыл, открыл снова. Как рыба, которую подняли на сушу. — Я... не знаю. Мне кажется, мы стояли в очереди. Но я не помню, с кем ещё. Были ли другие люди? Чан прошёл вперёд. Его шаги отдавались эхом, слишком гулким для узкого переулка, как будто под асфальтом была пустота. Он дошёл до конца, до стены. Положил ладонь на кирпич, кирпич был холодным, мокрым, настоящим. — Может, с другой стороны? — предложил Чонин. — Может, вход был с другой улицы? Они обошли квартал трижды. Спросили в магазине пластинок — парень за прилавком, худой, в очках с толстой оправой, поднял бровь и сказал: «Квест дом? Здесь? Нет, приятель, здесь ничего такого нет. И не было, сколько я помню, а я тут работаю три года». Спросили в прачечной, в кофейне напротив, спросили прохожих. Но никто не знал о таком квесте, не говоря уже о доме в этом переулке. Никто никогда не видел вывеску, никто не помнил очередей, ничего. — «TEST», — сказал Хан. Он сидел на корточках у стены, обхватив колени руками, и голос у него был хриплым. — Мы же все помним это название? «TEST»? — Да, — сказал Чанбин. — Да, — сказал Феликс. — Да, — сказали все. — Загуглите, — сказал Минхо. Хан уже гуглил. Его пальцы летали по экрану — «TEST, дом ужасов Хондэ», «house of horrors Hongdae», «공포의집 홍대», «дом ужасов переулок Хондэ июль 2026» — и Google отвечал ему тишиной, никаких результатов, отзывов, фотографий и никаких упоминаний о нем. — Может, они недавно открылись, — сказал Чонин. Его голос становился всё тише. — Или закрылись. Или... — Или его никогда и не было, — закончил Минхо. Тишина, город вокруг них жил, дышал, гудел. Но между ними семерыми она было абсолютной, как вакуум, как пространство между звёздами, как сам космос. — Это невозможно, — сказал Чан. Его голос был ровным, но его рука та, что облокотилась на стену — дрожала. — Мы все помним, что были там. Семь человек не могут одновременно галлюцинировать одно и то же. —  Могут, — тихо сказал Феликс. Все повернулись к нему. Он стоял, прислонившись к стене напротив, и его глаза были огромными, тёмными. — Это называется массовая истерия. Folie à plusieurs, индуцированный психоз. Когда группа людей делит одну ложную реальность. — Откуда ты... — начал Хенджин. — Я читал об этом, — сказал Феликс и нахмурился. — Или мне кто-то рассказывал. Кто-то, кто интересовался такими вещами. Кто-то... Он замолчал. Его рука — левая — снова сжалась, как будто ища чужие пальцы.

***

«Folie à plusieurs (безумие многих) — редкое психиатрическое явление, при котором симптомы бредового расстройства передаются от одного индивида (индуктора) к другим членам группы (реципиентам). Характерно для закрытых, эмоционально сплочённых коллективов с выраженными лидерскими иерархиями. Примечательно, что при разделении группы бредовые убеждения реципиентов, как правило, ослабевают и исчезают — в то время как индуктор продолжает демонстрировать симптоматику.

А теперь интересен вопрос: что происходит, когда индуктора удаляют из группы — но бред остаётся?»

— Мун Сохён, «Общие иллюзии: феноменология групповых расстройств восприятия», Журнал клинической психиатрии, том 47, выпуск 3, 2021.

***

Вторник, 7 июля. 18:42.

      Они вернулись по домам, но не разошлись — остались в общем чате, и сообщения шли потоком, лихорадочным, бессистемным. Хан (18:42): может, мы перепутали дату? может, это было не вчера? Минхо (18:43): у меня на карте есть транзакция за вчерашний ужин после квеста. лапшичная на хондэ, мы там точно были вчера и никак иначе. Хенджин (18:44): лапшичную я помню чётко, до мельчайших деталей. Помню, что хан пролил бульон на штаны. Помню, какая песня играла. Помню вкус и запах того бульона. Но до лапшичной, как будто туман. Чонин (18:45): как будто мы телепортировались из ниоткуда в лапшичную... Чанбин (18:47): расскажите мне подробно, что каждый из вас помнит о вчерашнем вечере до лапшичной, только факты, без приукрашивания. Чан (18:49): помню, что мы вышли на улицу, было холодно. я окликнул вас и спросил «как вам?», помню лица — все были возбуждённые, раскрасневшиеся, помню, что было темно, страшно и всё. Хан (18:50): помню, что хватался за минхо, помню, что кричал, что было смешно и страшно одновременно, но внутри — ничего. как будто воспоминания выключены, а эмоции проигрываются поверх чёрного разума. Феликс (18:52): зеркала, кто-то рядом, тепло. и... запах, сладкий, как выпечка. корица? ваниль? Хенджин (18:53):смайлик на стене, мяуканье, очередь. И ощущение, что нас было...больше. Минхо (18:54): Больше — это на сколько? Хенджин (18:54): больше, чем сейчас. Пауза длинная. Минута, две, три. Чанбин (18:57): Хенджин, что ты имеешь в виду? Хенджин (18:58): не знаю. Я не знаю. Просто когда я вспоминаю, как мы стоим в очереди, мне кажется, что нас было больше семи, что кто-то стоял между мной и Феликсом. но я не вижу, ни помню кто. Феликс (18:58): между нами? Хенджин (18:59): Да, где сейчас пусто, но там тогда действительно кто-то был. Минхо (19:01): не делайте этого. Хан (19:01): не делать чего? Минхо (19:02): не подстраивайте воспоминания под ситуацию, мозг заполняет пробелы тем, что кажется логичным, если мы ищем «пропавшего человека» — мы его найдём, даже если его не было. Чан (19:03): Минхо прав, давайте не торопиться, завтра я позвоню по тому номеру. узнаем, кто этот Сынмин и разберёмся. Минхо (19:03): я уже звонил. Чан (19:03): и? Минхо (19:04): номер не существует. Чанбин (19:04): в смысле, как так? Минхо (19:04): в прямом, оператор говорит, что такой номер не зарегистрирован. Никогда не был зарегистрирован и не использовался, ведь такой комбинации цифр не существует в системе. Хан (19:05): но он же ЗВОНИЛ нам. с этого номера. сообщения приходили же!!! Минхо (19:05): Я знаю, но операторы же не будут в шутку говорить фигню и врать. Пауза... Чонин (19:08): Парни, мне страшно.       Никто не ответил. Но все, каждый у себя, в своей комнате, перед своим экраном — почувствовали то же самое. И что-то ещё, что-то помимо страха. Что-то, что сидело глубже, в самом дне сознания, под слоями рациональных решений и объяснений.

Вина.

Невозможная, необъяснимая, всепоглощающая вина.