Forgotten and Lost

«Конфабуляция — это не ложь. Ложь предполагает знание правды и намеренное искажение. Конфабуляция — это когда мозг, столкнувшись с пустотой в памяти, заполняет её импровизацией. Создаёт историю из обрывков, из ассоциаций, из эмоционального фона — и верит в неё абсолютно. Пациент с конфабуляцией не обманывает. Он рассказывает единственную правду, которую знает.

      Возникает вопрос: если семь человек обрабатывают одну и ту же историю — создают одну и ту же «ложную» память — можно ли считать её ложной?

Если семь человек помнят дом ужасов, которого не существовало — может ли быть, проблема не в памяти, а в реальности?»

— Из неопубликованной рукописи, автор неизвестен. Найдена в виде текстового файла на ноутбуке Бан Чана. /Файл — без даты создания/

***

Четверг, 9 июля. 00:00–06:00.

Никто не ушёл домой.       После того как свет вернулся, примерно секунд через двенадцать, которые показались часом, они остались в квартире Чана, все в семером. Как будто расходиться было невозможно, как будто пространство между ними, если растянуть его слишком далеко, могло порваться и в разрыв хлынуло бы что-то, что-то страшное и неизвестное. Они не спали, сидели в гостиной — кто на диване, кто на полу, кто в кресле. Сначала говорили, чтобы заполнить тишину, а потом молчали, потому что слова кончались. Хан первым озвучил то, о чем думали все: — Мы все таки знали его. Он сидел на полу, спиной к дивану, колени прижаты к груди. Его лицо было серым в тусклом свете ночника, единственного источника света который Чан включил после того, как электричество вернулось. Основное освещение никто трогать не стал. Почему-то казалось, что в полумраке безопаснее, что темнота не враждебна. Что тот, кто прячется в ней не угрожает, а наоборот защищает. — Мы знали его, — повторил Хан. — Он сказал «с самого начала», он сказал «вы — мои». Этот Сынмин знает мой голос, знает привычку Чан-хёна не спать по ночам, он знает прозвище Чанбина. Это не сталкер. Это кто-то, кто был с нами, очень долго, намного дольше чем мы представляем. — Был, — тихо повторил Чонин. — Когда-то. — Да, в прошлом, — согласился Хенджин. — Потому что сейчас его нет. Но раньше он был и мы этого не помним, к сожалению не помним...       Чанбин сидел на подлокотнике дивана, ноги поджаты, рука обхвачена вокруг колена. Он сидел и молча смотрел на браслет. Простое плетение — «косичка», такие делают подростки, такие дарят друг другу на память, на удачу, как обещание. — Он сделал мне этот браслет, — сказал Чанбин, так правильно, как факт, который он знал, но не мог вспомнить. — Сынмин сделал мне этот браслет, своими руками. И я пообещал не снимать и я не снимал, всё это время, но я не помню и не могу вспомнить почему. — Как давно ты его носишь? — спросил Минхо. Чанбин закрыл глаза пытался вспомнить. Мышцы лица напряжены, между бровей образовалась глубокая складка. — Я не знаю, — сказал он наконец. И его голос, впервые за весь вечер треснул. — Я не знаю. Мне кажется всегда, но «всегда» подразумевает время, а это сколько? Год, два, пять? Я не помню своё запястье без него и не помню, когда он появился. Это как... как если бы он был частью моей кожи...       Чан встал, подошёл к стене, где висела его доска с листовками, с временной шкалой, фактами, фотографиями, связями и взял маркер. — Давайте все сложим, — сказал он, его голос был ровным, четким, командирским. Голос человека, который контролирует ситуацию, даже когда ситуация не контролируема. — Что мы знаем о нём? Он начал писать: — Мужчина. Молодой — по голосу. Наш ровесник или младше. — Имя: Ким Сынмин (самоидентификация по SMS и телефону — не верифицировано). — Танцует (видео Хенджина). — Поёт (запись Чана, воспоминание Хана). — Любит корицу (заметка Феликса). — Знает наши привычки, прозвища, расписание. — Существовал в наших жизнях минимум с января (дата видео — 3 января) до конца июня (дата заметки — 28 июня). Может даже намного больше. — Исчез — когда? Когда мы забыли? Он отступил. Посмотрел на список. — И самое важное, — добавил он, — Дом страха. Что это было? Если его не существовало — Почему мы это помним, что именно там произошло, зачем мы туда ходили? Что случилось шестого июля на самом деле?       Минхо, который всё это время сидел в кресле с закрытыми глазами, не спал, но и не участвовал в разговоре, — Шестого июля, — сказал он. — Что если шестого июля, это день когда мы все забыли? Тишина. — Можно подробнее, — попросил Чан. — Дом ужасов — ложное воспоминание, — продолжил Минхо. Его голос был ровным, аналитическим, как голос учителя. Но его пальцы, те, что лежали на подлокотнике подрагивали. — Мы не были в доме ужасов, его не существовало, не проходили никакой квест, это все ложь. Но мы все помним, что были где-то, помним эмоции, страх. Значит — шестого июля произошло что-то страшное, что-то, что мозг не смог обработать и в итоге он заменил. Создал обложку, макет «Дома ужасов», безопасное объяснение для небезопасного переживания. — Ты говоришь, что наш мозг создал фальшивое воспоминание, одинаковое для всех семерых, чтобы скрыть правду? — медленно переспросил Хенджин. — Я говорю, что это одно из возможных объяснений. — А какие другие? — спросил Чонин. Минхо посмотрел на него, долго и очень внимательно, — Другие — хуже.

***

Четверг, 9 июля. 03:33.

      Хан уснул первым, он свернулся на полу, подложив под голову свою куртку, и его дыхание выровнялось, стало глубоким, ровным. За ним Чонин, привалившийся к плечу Феликса. За Феликсом, Хенджин, на диване, у которого длинные ноги свисали через подлокотник. Чан, Минхо и Чанбин не спали. Чан сидел за столом с открытым ноутбуком. Он продолжил искать хоть какую либо информацию, методично, систематически — как человек, который привык работать ночами. «Ким Сынмин Сеул», «Ким Сынмин танцор», «Ким Сынмин певец», «Ким Сынмин пропал». Google выдавал сотни результатов, но ни один не резонировал. Сотни Ким Сынминов в Корее, но ни один — не его. «Его», Чан поймал себя на этой мысли, «Он его». Как будто этот человек, кем бы он ни был — принадлежал ему. Принадлежал им всем, как будто было право собственности не на человека, но на связь с ним. Минхо подсел к столу, положил рядом с ноутбуком листок — на нём были пометки, сделанные мелким убористым почерком. — Я восстановил хронологию, — сказал Минхо тихо, чтобы не разбудить спящих. — Насколько смог, по фотографиям, по заметкам, по датам в мессенджерах, слушай. Чан повернулся к нему. — С сентября по июнь этого года, — продолжил Минхо, — в моём расписании есть пробелы. Каждый вторник и четверг с 16:00 до 18:00 — пусто. Я не работал, не учился, не был дома — потому что мои родители подтвердил, что меня не было. Два часа, два раза в неделю, десять месяцев. — И ты не помнишь, где был? — Нет. Но мне кажется... мне кажется, я был на поле, на бейсбольном, но я не играю в бейсбол. Чан посмотрел на него, Минхо посмотрел в ответ. И в этом взгляде, впервые за всё время, было что-то хрупкое. Что-то, что Минхо обычно прятал за сарказмом, за безразличием, за кошачьей грацией. — Я тоже проверил своё расписание, — сказал Чан. — Те же самые, пробелы. Каждое воскресенье — четыре часа. Но в голове пусто, как будто вырезано ножницами. — Мы проводили время с ним, — сказал Минхо, подтверждая мысли Чана. — Десять месяцев, — сказал Чан. — Десять месяцев — это уже не просто знакомый и уже не приятель. Это... — Он не закончил. — Это семья, — закончил Чанбин.       Они обернулись, Чанбин стоял в дверном проёме кухни, стакан воды в руке. Его глаза тёмные, тяжёлые от недосыпа, были абсолютно серьёзны. — Десять месяцев это минимум, — сказал он. — Может быть больше, может быть даже годы. Мы не знаем, когда всё началось, мы знаем только, когда закончилось, шестого июля. — Шесть дней назад, — подсчитал Чан. — Нет, — сказал Минхо. — Три дня, шестое — это понедельник, сейчас — ночь со среды на четверг. — Да, точно...три дня, — повторил Чан. — Три дня и мы уже нашли столько следов. Представьте, сколько ещё есть. Я даже не могу себе вообразить, как глубоко этот парень, Сынмин, вплетён в нашу жизнь. — Был вплетён, — поправил Минхо. — Нет, — сказал Чанбин и его голос, его голос был странно мягким, почти нежным. — Есть. Он есть и будет, он звонит нам, он напоминает нам, что здесь. Он — тень в углу, он — голос на записи, Сынмин не ушёл.       Минхо посмотрел на Чанбина долгим, нечитаемым взглядом, а потом кивнул. — Не ушёл, — согласился он. — Но не здесь, не полностью. Сынмин сказал: «если вы не вспомните — я исчезну». Значит, он существует пока мы ищем. Пока мы помним, что что-то забыли. — Парадокс, — сказал Чан. — Мы помним, что забыли кого-то, но не помним кого именно. — Это не парадокс, — сказал Минхо. — Это условие, правило какой-то игры. — Чьей игры? — спросил Чанбин. Минхо не ответил, вместо этого повернулся к окну. За окном огни ночного города. И если смотреть достаточно долго, если не моргать, если позволить зрению расфокусироваться, можно увидеть тень, сидящей на карнизе. Тонкая, вертикальная и неподвижная тень. Смотрящая на них.

***

Четверг, 9 июля. 10:00.

      Наступает утро, чувствуется запах кофе, свежо нарезанных фруктов и овощей, парни готовятся к завтраку, все они пытаются восстановить подобие нормальности в их жизни. Хан проснулся последним из ребят, и первое, что он сделал, это проверил телефон. Новых звонков не было, но было кое-что другое. — Парни, — позвал он. Его голос был хриплым после сна, но в нём была острота, и серьезность. — это срочно, посмотрите чат. Их общий групповой чат, который назывался «неприличное слово club», созданный восемь лет назад. Обычный чат, в котором они обсуждали еду, делились мемами, назначали встречи. Хан скроллил вверх, далеко вверх. В май, в апрель, в март. — Смотрите, — сказал он. — Вот, двадцать третье мая. Я пишу: «Эй, кто завтра свободен? Хочу в кино». А Чан-хён отвечает: «Я занят, извините, обещал...» и дальше пусто. — Пусто? — переспросил Хенджин, заглядывая через плечо. — Пусто. Сообщение обрывается на «обещал». Как будто дальше было имя и оно исчезло и вот ещё — двенадцатое апреля, Хенджин пишет: «Парни, смотрите какую хореографию мы придумали с ...» — и дальше удалённое сообщение. Но я не удалял, и Хенджин тоже не удалял, просто пустота, дыра, ошибка в реальности.       Они листали чат. И теперь, когда знают, что искать, дыры были повсюду. Десятки оборванных фраз. Нет, не просто удалённые, а исчезнувшие — сообщения, часть сообщений. Фотографии, которые не загружались: серый прямоугольник с иконкой сломанного изображения. Голосовые, которые при нажатии выдавали ошибку: «файл не найден». И самое странное, Хан показал, ткнув пальцем в верхнюю часть экрана, это количество участников чата. Их было семь, семь в принципе как сейчас. Но Хан точно помнил, что создавал чат на восьмерых человек. Он помнил это так же ясно, как помнит своё имя. Потому что он придумывал название, с кем-то еще? с кем? Кто предложил этот идиотский вариант, и все смеялись, а Чан-хён говорил «мы же уже взрослые люди», а потом этот кто-то отвечал: «нет, хён, мы абсолютно точно не взрослые», — и голос был таким тёплым, знакомым и таким родным. — Восемь, — сказал Хан. — Нас было восемь, я точно помню!       И, как будто это слово что-то разблокировало, комната неожиданно для всех стала холоднее. На три, пять градусов, ощутимо физически, даже дыхание стало видимым. А потом парни услышали звук. Не из телефонов, из воздуха, из стен, отовсюду. Это было пение. Тихое, далёкое, как из соседней комнаты через закрытую дверь. Мужской голос — молодой, чистый, с мягким вибрато. Мелодия лилась простая, красивая, точно незнакомая, но такая родная. Как колыбельная, которую слышал в детстве и забыл слова, но тело помнило все. Феликс первый начал плакать, без звука. Слёзы просто потекли по его веснушчатым щекам, он не вытирал их, просто стоя слушал и плакал. Чонин взял его за руку и потом тоже заплакал. Хан прижал ладонь к груди, туда, где сердце бешено билось, и прошептал: — Я знаю эту песню, я знаю ее. Я помню, как мы записывали эту песню, как Сынмин писал, нет, мы вместе — это наша общая песня, но я не могу вспомнить слов. Я не помню слов! — Его голос сорвался. Хан, который говорил без остановки, который заполнял любую тишину, сорвался и заплакал.       Пение медленно стихло, как затухающий звук колокола, и вместе с ним ушел и холод. Температура в комнате вернулась в норму. Но даже сейчас что-то осталось, или изменилось. Что-то в них сдвинулось, как тектоническая плита, как фундамент, как основание мира. Они вспомнили, но не его, не лицо, не имя, не голос, а пустоту от его исчезновения. Они наконец увидели по-настоящему, полностью, бесповоротно, форму отсутствия. Силуэт, вырезанный из их жизни, пространство, которое принадлежало ему, и это пространство было огромным.

***

      «Феномен Ким Сынмина» — так я буду называть это дальше, за неимением лучшего термина. Потому что если я буду использовать клинические обозначения, они не охватят масштаба. А если я использую мистические, то они не передадут точности.

Вот факты, которые на данный момент невозможно оспорить: 1. Десять месяцев (минимум) жизни семерых людей содержат регулярные, систематические пробелы, объём которых соответствует глубокой личной связи с дополнительным индивидом. 2. Физические артефакты этой связи существуют (видео, заметки, предметы), но не поддаются полной идентификации. 3. Все семеро демонстрируют идентичную эмоциональную реакцию на стимулы, связанные с «Ким Сынмином»: тоску, вину, узнавание, любовь. 4. «Ким Сынмин» демонстрирует способность контактировать через технические средства, которые физически не существуют (незарегистрированный номер), а также — предположительно — манифестировать присутствие в физическом пространстве (тени, звуки, изменение температуры). Теории: A) Психиатрическая: массовый индуцированный психоз. Проблема: отсутствие индуктора, наличие физических артефактов, отсутствие органической причины. B) Криминальная: похищение/убийство восьмого члена группы с последующей травматической амнезией. Проблема: не объясняет паранормальные проявления, не объясняет исчезновение всех цифровых следов. C) Метафизическая: «Ким Сынмин» существует в состоянии, которое не описывается классической физикой. Между бытием и небытием. И его существование в этом промежуточном состоянии связано с памятью о нём. Я не учёный, я не философ. Я — двадцативосмилетний парень, который не спит третью ночь и пытается найти своего парня, которого не помнит. Но я знаю одно: он — реален. Реальнее, чем всё, что я когда-либо знал. Потому что я чувствую его отсутствие. Фантомная боль — самая настоящая боль. — Из личных заметок Бан Чана, файл «кто ты.docx», создан 09.07.2026, 04:47.

***

Четверг, 9 июля. 15:00. Сеул, район Мапо-гу.

      Хенджин предложил кое-куда сходить, и это было логично, потому что Хенджин был единственным, кто имел видео, единственный визуальный след. — Танцевальная студия, — сказал он. — На видео был деревянный пол, стена вся в зеркалах, определённый свет. Это не любая студия, это конкретное место. И я... — он замолчал, потёр висок. — Мне кажется, я знаю, где это. Я не помню, но тело знает, ноги знают дорогу. — Тогда идём, — сказал Чан. Они шли за Хенджином. Он вёл их, не по навигатору, не по карте. Он шёл сам, как лунатик: глаза чуть расфокусированы, шаг уверенный, автоматический. Поворот за поворотом, без раздумий. Лестницы, переходы, а затем переулки. Минхо шёл рядом с ним, следил, смотрел по сторонам. Его лицо непроницаемое, но глаза внимательные, цепкие. — Ты правда помнишь? — спросил Минхо тихо, только для Хенджина. — Нет, — ответил Хенджин. — Но моё тело, да. Как мышечная память, как хореография, которую танцевал сто раз, ноги ведут сами.       Парни остановились перед зданием. Оно было старое, четырёхэтажное, кирпичное, с наружной пожарной лестницей. Первый этаж, маленький магазин канцелярии. Второй, судя по вывеске бухгалтерская фирма. Третий этаж, без вывески, окна на нем матовые, непрозрачные. — Здесь, — сказал Хенджин. — Третий этаж. Они поднялись, лестница узкая, бетонная, с перилами, на которых облупилась краска. В воздухе чувствовалась пыль, старое дерево, и что-то ещё, что-то сладкое. Что-то... — Корица, — прошептал Феликс, он был удивлен, она и здесь преследует его. Вот и третий этаж, длинный коридор, но с одной дверью, именно той, что им нужна. Деревянная, старая, покрытая тёмным лаком. На двери висела старая табличка, давно потемневшая от времени. Танцевальная студия «8». Восемь. Просто цифра, просто — число.       Чан потянул ручку, и она поддалась вперед, дверь была открыта, не запертой. Внутри, именно то, что было на видео. Деревянный пол, светлый, отполированный тысячами шагов. Зеркальная стена от пола до потолка, во всю длину. Окна высокие, с матовыми стёклами, сквозь которые свет лился мягкий, рассеянный. Станок вдоль противоположной стены. Колонка в углу. И тишина, гулкая от большого пространства. Но не совсем пустая. На полу, у зеркальной стены лежали чьи то вещи. Первое, что бросилось в глаза, это черная спортивная сумка, она была немного потёртой от долгого использования. Далее бутылка воды, которая была наполовину пуста. И последнее, это толстовка. Серая, мешковатая, с капюшоном. Она же была сложенна аккуратно, как будто хозяин вышел на минуту и вот-вот вернётся. Хенджин подошёл первым, встал перед зеркалом. Посмотрел на своё отражение и на пространство за своей спиной. Шесть человек, шесть отражений позади него. — Здесь мы танцевали, — сказал он. Его голос стал странным, далеким, как из-под воды. — Вместе. Он стоял... — Хенджин поднял руку и указал на место спереди от себя. — Здесь, рядом со мной. Мы учили хореографию, он был... — Хенджин зажмурился, напрягся. Как будто пытался прорваться через стену в собственной голове. — Он был хорош, очень хорош, даже несмотря на боль, он двигался плавно и красиво. Чистые линии, точные акценты. И Сынмин смеялся, всегда смеялся, когда ошибался, вместо того чтобы злиться. И я... — Его голос дрогнул. — Я говорил ему: «ещё раз». Как на видео, потому что мне нравилось смотреть, как он двигается, как он сияет в лучах солнца. Он открыл глаза и повернулся к остальным. — Но я не вижу его лица. Я всё помню — движения, смех, запах, но не лицо, оно как будто размазано, как будто пиксели, как цензура. Феликс подошёл к толстовке, присел, протянул руку — и замер. — Можно? — спросил он. Не у парней, у комнаты, у воздуха, у того, кто оставил эту толстовку, комната наполнилась тишиной, но она была тёплой, разрешающей. Феликс взял толстовку, поднёс к лицу и вдохнул. И — его глаза, и без того огромные — расширились еще больше, а зрачки на всю радужку. — Я знаю этот запах, — сказал он, голос Феликса дрожал. — Я знаю, я помню. Это — его, это точно толстовка Сынмина. Это... — Он прижал ткань к груди обеими руками, как будто держал живое существо. — Мы лежали на полу после репетиции, все вместе, все восьмером. И кто-то...Сынмин... накрыл меня этой толстовкой, потому что я сказал, что замёрз. А он сказал... — Феликс закрыл глаза и из его глаз вновь полились слёзы. — Он сказал: «Ликси, ты вечно мёрзнешь, что мне с тобой делать». И я ответил... что ответил? Что я ответил... И сколько бы он не пытался, он не мог вспомнить.       Чонин медленно подошёл к сумке. Открыл осторожно, с уважением, как открывают чужие дневники. Внутри обычные вещи, полотенце, запасные носки, пачка салфеток, ручка и блокнот. Маленький, в клетку, с потрёпанной обложкой. На первой странице — почерк. Ровный, аккуратный, с лёгким наклоном вправо. «Репетиция — вторник, 16:00. Хореография для «This & That». Напомнить Хенджину про второй куплет, он путает переход. Минхо-хён сказал, что финал надо переделать — он прав, там слишком резко, многие не успевают. Спросить Чан-хёна, готов ли мой трек.» Чонин перевернул страницу. «Среда. Записал демо с Ханом, получилось действительно хорошо. Его текст — огонь, как всегда. Надо показать Чанбину-хёну, может сможет добавить рэп-партию. Я съел вкусное мороженное, которое мне принес Лино-хен, он опять обо мне беспокоится, все хорошо хен, мне уже лучше» Ещё страница. «Пятница. Феликс испёк маффины (С КОРИЦЕЙ!!!) — я съел четыре. Чонин сказал, что я превращусь в маффин. Я конечно поспорил с ним, но он был прав. Справедливо. Но они действительно были вкусными, не то, что те кексы которые мы делали на видео, хе-хе, но зато было интересно вновь взяться за готовку вместе с Феликсом.» И ещё. «Воскресенье. Общая репетиция. Наконец, после осмотра моей лодыжки, доктор разрешил мне танцевать, наконец то нас опять восемь. Чан-хён пришёл невыспавшийся, снова, но улыбался, значит настроение было отличным, это хорошо, а то Чан с утра, это страшно. Чанбин-хён надел браслет, который я сделал, не снимает как и обещал. Мне так приятно, что я не знаю, куда себя деть.» Чонин читал вслух, медленно, четко выговаривая каждую букву. Каждое слово как осколок, как фрагмент мозаики. И с каждым словом пространство вокруг них менялось, не физически, как-то иначе. Становилось плотнее, полнее, как будто комната вспоминала вместе с ними. — «Нас вновь восемь», — повторил Чан, его голос был тихим и хриплым. — Сынмин написал «Нас восемь». — Мы были группой, — сказал Минхо. Все повернулись к нему.       Минхо стоял у окна, скрестив руки на груди, и его лицо было, впервые за всё время было не нейтральным. На нём было выражалось многое, боль? злость? понимание? — Мы были группой, — повторил он. — Не просто друзьями, мы танцевали, записывали музыку, репетировали вместе. Восемь человек, как одно целое. Это больше, чем дружба, больше чем просто командная работа, это единство между нами. Это всё, что мы делали вместе, каждый день, месяцами, а то и годами. И мы — забыли? Мы забыли не человека — мы забыли половину своей жизни. — Как? — спросил Хан, голос его был сломанным. — Как...как это возможно? — Это невозможно, — ответил Минхо. — И тем не менее это произошло.