Метки
Драма
Повседневность
Романтика
Флафф
Hurt/Comfort
Студенты
Смерть второстепенных персонажей
Юмор
Засосы / Укусы
Исторические эпохи
Магический реализм
Альтернативная мировая история
Элементы психологии
Упоминания курения
Упоминания смертей
Китай
Элементы гета
Фантастика
Намеки на отношения
Реализм
Крэк
Преподаватели
Персонажи-геи
Описание
А что было бы, если бы бессмертный заклинатель попал в современные мир? Хань Цие, живший в эпоху правления династии Сун, ушёл в многолетнюю медитацию в горы Сычуани. Он пробудился после того, как его обнаружила группа молодых учёный-геологов в подземной пещере. И спустя много лет ему пришлось приспосабливаться к жизни среди смертных. Тань Тао, студент китайского геологического университета, был в той экспедиции и ему не повезло оказаться тем, к кому «на время» подселили Хань Цие.
Примечания
Арты с персонажами:
https://t.me/ming_mamameba
Читать на автор тудэй:
https://author.today/work/511210
Задать анонимный вопрос автору:
http://t.me/anonimnyye_voprosy_bot?start=9r44j
Глава 12
01 августа 2026, 09:04
Тань Тао смотрел в темноту, но перед его внутренним взором, против воли, стоял образ нефритовых чёток. Гладкие, отполированные временем и прикосновениями бусины, хранящие тепло давно ушедших дней. Он зажмурился, пытаясь прогнать навязчивую картину, но она становилась лишь четче. Вместе с этим приходило странное, туманное ощущение. То лёгкая тяжесть в ладони. То ритмичные щелчки под подушечками пальцев. И тихий, ровный голос, читающий мантру или просто напевающий что-то под нос…
Студент резко перевернулся на другой бок, лицом к комнате. В тусклом свете уличного фонаря (Цие решил выключить лампу), падающем из окна, он увидел силуэт Цие. Тот не медитировал. Он сидел, склонив голову, и в его опущенных руках, почти сливаясь с темнотой, лежали те самые чётки. Большой палец медленно, с бесконечной нежностью, перекатывал одну бусину. Со стороны его действия походили на безмолвный диалог со своей памятью.
В тот момент Тань Тао понял, что больше не выдержит этого гнетущего молчания, наполненного чужим горем, в котором он был лишь невольным зрителем.
— Они… очень старые, — тихо сказал он в темноту. Его голос прозвучал неуверенно.
Заклинатель замер. Прошло несколько долгих секунд.
— Да, — наконец ответил он, — Очень. Они давно пережили своего хозяина.
— Он… он был тебе дорог, — это не был вопрос. Но Тань Тао уже знал ответ. Чувствовал это своей кожей.
В углу комнаты послышался тихий звук, похожий на вздох. Плечи мужчины опустились, снимая с себя копившееся напряжение.
— Он был подобен солнцу, согревающему в морозный день. Был моей единственной необусловленной радостью. Моим шиди.
Он замолчал, и Тань Тао не стал перебивать. Он сел, скидывая одеяло, и затаил дыхание. Цие снова начал медленно перебирать бусины, и, казалось, этот ритмичный звук уносил его самого куда-то далеко. Не в медитацию. В другое время.
***
Поместье клана Хань. Ранняя осень. Воздух в учебном павильоне был прохладным и прозрачным. В нём угадывался аромат ладана, старого дерева и влажного камня. Сквозь ажурные резные решетки окон струился мягкий свет, ложась на темный, отполированный до зеркального блеска пол. Хань Цие, тогда ещё один из перспективных старших учеников, проверял свитки с уроков каллиграфии младших заклинателей. Его кисть летала по бумаге, оставляя строгие, безупречные иероглифы. Тишину нарушало лишь потрескивание углей в бронзовой жаровне да далекий перезвон ветра в подвешенных к карнизам колокольчиках. И тут тишину прервали. Дверь с грохотом распахнулась, впустив вихрь опавших листьев и смеха. Смеха такого звонкого, беззаботного и жизнерадостного, что он, казалось, отгонял самую тень серьезности от древних стен. — Шисюн! Шисюн, смотри, что я нашел! В павильон ворвался юноша. Младший брат по учению, его шиди. На вид ему было лет восемнадцать — совсем юный, но в глазах уже горел тот самый неугасимый огонь, который одновременно восхищал и раздражал Цие своей неукротимостью. Волосы, черные как смоль, были растрепаны ветром, на белых тренировочных одеждах клана виднелись следы пыли, а в протянутых руках он держал огромный, огненно-алого цвета кленовый лист идеальной формы. Цие вздохнул, отложив кисть. Лицо его сохраняло привычную сдержанность, но уголки губ непроизвольно дрогнули. — Ты опять вместо оттачивания базовых печатей лазил по деревьям и беспокоил местных духов? — Но шисюн, посмотри! — юноша, ничуть не смутившись, подбежал ближе и плюхнулся на циновку напротив. Его глаза сияли, как две черные звезды. — Лист подобный яросному пламени битвы! А ещё… — он вынул из-за пазухи мягкий комочек. Это был маленький гусёнок. — Я нашёл его у пруда, он не двигался. Я не мог его оставить. Вон, у тебя на окне как раз пустое место, можно соорудить ему гнездо! — Учебный павильон клана не место для птичьих гнезд, — сухо заметил Цие, но уже вставал, чтобы помочь. Его пальцы, только что выводившие изящные линии, осторожно взяли крошечное, трепещущее существо. Оно было таким хрупким, таким беззащитным. Как и этот беспечный юноша перед ним. — Место можно найти везде, где есть желание помочь, — парировал даос, водружая алый лист прямо поверх исписанного чернилами свитка. — Вот, для вдохновения. Чтобы твои иероглифы были не только правильными, но и прекрасными. Цие покачал головой, но уже не мог скрыть слабой улыбки. Этот шиди был единственным человеком во всем клане, кто мог так бесцеремонно врываться в его пространство и менять его своими красками и хаосом. И, что самое странное, Цие позволял это. Более того, в глубине души он ждал этих вторжений. — Ладно. Птенца мы устроим. Но ты в любом случае отработаешь печати защиты. И без единой ошибки. Иначе никаких больше прогулок. — Непременно, старший брат! — тот широко улыбнулся, и в его улыбке было столько солнечного света, что, казалось, даже сумерки в павильоне отступили. Позже, когда птенец был устроен в импровизированном гнезде из мягкой ткани, а юноша, скрипя зубами от концентрации, всё-таки выводил перед Цие сложные символы, старший наблюдал за ним. Не только как наставник, проверяющий технику. Он видел, как дрожит от усилия кисть в этих тонких, изящных пальцах. Видел капельку пота на виске. Видел, как тот, поймав его взгляд, тут же улыбался, сбиваясь с ритма, и начинал все сначала без тени досады. «Он слишком безрассудный, — думал Цие тогда. Слишком открытый. Слишком… живой для этого мира». Но когда соученик наконец-то завершил печать, и символ вспыхнул ровным, чистым светом, сердце Цие сжалось от странного чувства. Это было нечто очень глубокое, теплое и пугающее. Он видел в этом свете не просто удачное заклинание. Он видел отражение души своего шиди — яркой, чистой, способной на настоящую, неомраченную силу. — Видишь, шисюн? Получилось! — просиял юноша. — А теперь можно на прогулку? Я видел, как на западном пруду лотосы ещё цветут! — Уже вечереет, — возразил Цие, но без прежней твердости. — Поэтому и нужно успеть! Пока темнота не скрыла такую красоту! И Цие, вопреки всем правилам, своему статусу и голосу разума, согласился. Они шли по тропинке к пруду, и его шиди без умолку рассказывал обо всем на свете: о форме облаков, о стрекозе, которую видел утром, о новой мелодии, крутившейся у него в голове. Цие молча слушал. В его мире, где каждое слово имело вес и последствия, эта безудержная болтовня была как глоток родниковой воды после долгой жажды. У пруда, в сгущающихся сумерках, лотосы и правда еще держали свои чаши открытыми, бледно-розовые в последних лучах. Юноша замер, и на его обычно оживленном лице появилось выражение тихого, почти благоговейного восторга. — Красиво, правда? — прошептал он. — Как будто сам мир застыл, чтобы полюбоваться. Цие смотрел не на лотосы. Он смотрел на лицо своего шиди, освещенное последним бликом заката. И в тот момент он понял, что эта хрупкая, мимолетная красота для него навсегда будет связана с этим выражением, с этим светом в тёмных глазах. Юноша обернулся, и их взгляды встретились. Улыбка на его лице стала мягче, задумчивее. — Шисюн… Спасибо, что терпишь меня. Старейшины говорят, что я слишком шумный. Мешаю твоей серьезной работе. Цие почувствовал, как в груди что-то сжимается. Он хотел сказать что-то правильное. Что дисциплина важна. Что нужно быть осторожнее. Но слова, которые вышли, были другими: — Ты не мешаешь. Ты… напоминаешь, ради чего вся эта работа. Ради чего нужна сила. Чтобы защищать такую красоту. И такую… безрассудную жизнь. Он сказал это тихо, обращаясь больше к цветам лотоса, нежели к нему. Но тот услышал. Его глаза широко распахнулись, а потом наполнились такой теплотой и пониманием, что Цие, который всё же посмотрел на него на мгновение потерял дар речи. Шиди ничего не ответил. Он просто шагнул ближе и легонько ткнул его кулаком в плечо. — Тогда, старший брат, будем защищать её вместе. Всегда. Эти слова, сказанные с такой простой, почти детской верой, отозвались в Цие сладкой и острой болью. «Всегда» в их мире было роскошью, которую никто не мог себе позволить. Но в тот миг, у темнеющего пруда, он позволил себе в это поверить. Позже, уже в своей келье, Цие не мог уснуть. Перед ним на столе лежал тот самый алый лист клена, принесенный им. И еще один предмет — простые нефритовые чётки, которые его шиди в спешке забыл после занятий. Цие взял их в руки. Камни были еще теплыми от прикосновения другого. Он перебирал бусины, и с каждым тихим щелчком в памяти всплывало: беззаботный смех, сияющие глаза, обещание, данное у пруда… Он сжал чётки в ладони, чувствуя, как гладкий нефрит впитывает тепло его кожи. Он не знал тогда, что этот предмет станет для него самым дорогим. И самым болезненным напоминанием о том единственном «всегда», которое ему было суждено потерять.***
Тишина. Долгая, разорванная лишь далеким воем сирены. Тань Тао сидел, не двигаясь. Он видел всё. Не глазами, а чувствами. Прохладу осеннего павильона. Запах ладана и влажного камня. Звонкий, беззаботный смех, от которого сжималось сердце. И ту странную, сладкую тяжесть в груди, которую ощущал Цие, глядя на своего шиди. Он видел лицо. То самое лицо, с сияющими глазами и безудержной улыбкой. И с ужасающей, леденящей ясностью понимал: это было его лицо. Основа была идентична — скулы, разрез глаз, форма губ… Это был он. Или его призрак из прошлой жизни. В углу комнаты Цие наконец пошевелился. Он медленно поднял голову. Его лицо в полумраке было маской из теней и скорби, высеченной веками. — Он… был похож на тебя, — прошептал он, и это было не признание, а приговор. Приговор, вынесенный им обоим. — Только… в нем не было твоей усталости. Твоей… осторожности. Он смотрел на мир, как на чудо, которое нужно успеть обнять. И это его погубило. Он так и не стал говорить, как. Так и не назвал его имени. Просто снова опустил взгляд на чётки в своих руках, сжимая их так, будто хотел вдавить в камень последнее воспоминание о том тепле. Тань Тао не нашел, что ответить. Слова застряли комом в горле. Что можно сказать? «Мне жаль»? Это звучало бы пошло и бессмысленно. «Я не он»? Это было и так очевидно. Теперь он знал, чей призрак поселился в этой квартире вместе с этим заклинателем.Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.