любовь до гроба

Лори аккуратно, но настойчиво вела Одри к дому, придерживая за плечи, словно боялась, что та снова сорвется и побежит обратно в лес. Мэгги пошла рядом, заглядывая в лицо девочки, пытаясь уловить, насколько сильно она напугана. — Ты как, маленькая? — спросила Мэгги, и голос ее звучал мягче, чем Одри ожидала. — Мы тебя отмоем, переоденем. У нас тут есть одежда, Карл уже вырос из кое-чего, но тебе может подойти. Одри только кивнула, не поднимая глаз. Она чувствовала себя грязной, липкой от пота и засохшей крови. Кофта была порвана на плече, джинсы испачканы землей и травой. Она хотела только одного — упасть и уснуть, но ноги сами несли ее к дому. Они вошли через крыльцо. Скрипнула старая деревянная дверь, и Одри ступила в полумрак гостиной. Пахло старой мебелью, деревом и немного — супом, который кто-то варил на кухне. Внутри было прохладно, часы на стене тикали, создавая иллюзию нормальной жизни. Она остановилась, оглядываясь. Гостиная была обставлена просто: старый диван с вытертой обивкой, кресло-качалка у камина, полки с книгами. И в центре этой почти мирной картины сидел мальчик. Ему было примерно столько же, сколько и ей. Короткие темные волосы, аккуратно причесанные, но одна непослушная прядь все равно падала на лоб. И глаза — невероятного, яркого голубого цвета, которые сразу же уставились на нее с любопытством. Он сидел на диване, вертя в руках старый компас, и, когда они вошли, тут же поднялся. — Это кто? — спросил он, переводя взгляд с Мэгги на Лори, а потом снова на Одри. В его голосе слышалась настороженность, но больше — искреннее детское любопытство. — Это Одри, — сказала Лори, мягко подталкивая девочку вперед. — Мы нашли ее в лесу. Дэрил привел. Она потеряла родителей. Карл нахмурился. Нахмурился так, что на лбу появилась складка — совсем как у взрослого, как у его отца. Он сделал шаг вперед, внимательно оглядывая Одри с головы до ног, и его голубые глаза пробежали по ее ссадинам, по грязной одежде, по трясущимся рукам. — Ты не укушена? — спросил он прямо, и в этом вопросе было столько серьезности, что Одри на мгновение забыла, что он такого же возраста, как и она. — Нет, — ответила она, и голос ее прозвучал хрипло. — Дэрил проверил. Карл кивнул, одобрительно, будто это был правильный ответ, и вновь опустился на диван, но теперь он смотрел на Одри не как на чужую, а как на часть этой новой реальности, где дети тоже должны быть сильными. — Я Карл, — представился он. — Мой папа — Рик. Он здесь главный. Ну, не главный главный, но он — шериф. Хотя сейчас это уже неважно. Он хороший. Он тебя защитит. Одри села на край того же дивана, чувствуя, как ноги подкашиваются. Карл подвинулся, освобождая место, и она с благодарностью опустилась рядом. Она молчала, но он, казалось, не ждал от нее много слов. Он просто смотрел на нее, изучая, словно она была загадкой, которую ему предстояло разгадать. В какой-то момент он протянул ей компас. — Хочешь подержать? — спросил он. — Это папин. Он говорит, что компас всегда показывает путь домой. Даже когда кажется, что ты потерялся. Одри взяла компас. Его металлический корпус был теплым от рук Карла, и стрелка внутри дрожала, указывая на север. Она вдруг почувствовала себя чуточку спокойнее. Просто от того, что мальчик рядом протянул ей эту маленькую вещицу. — Спасибо, — прошептала она. Карл пожал плечами, будто ничего особенного не сделал, но на его губах мелькнула тень улыбки. — Ты видела зомби? — спросил он вдруг, понижая голос, как будто делился секретом. — Я тоже. Много. Папа говорит, нельзя бояться, но я все равно боюсь. Только никому не рассказывай, ладно? Потому что я должен быть смелым для всех. Одри уставилась на него. Она видела, как он старается, как пытается подражать взрослым, как его плечи неестественно расправлены, словно он несет на себе невидимый груз. И в этот момент она поняла, что они не просто дети. Они уже вынуждены быть взрослыми. Этот мир не оставлял им выбора. — Я не скажу, — тихо ответила она и даже слабо улыбнулась. — Я тоже боюсь. И не знаю, перестану ли когда-нибудь. Карл хотел что-то ответить, но в этот момент с кухни донеслись голоса. Мужские, низкие и напряженные. — ...я говорю тебе, Хершел, это опасно! Мы не можем сидеть здесь бесконечно! — А я говорю, что у нас есть запасы, чистая вода и стены. У нас есть ферма, Рик. Здесь безопасно. Одри повернула голову в сторону кухни. Она не видела говорящих, но голоса звучали явственно. Один — резкий, властный, почти требовательный, второй — старческий, спокойный, но твердый. Карл подался вперед, заглядывая в дверной проем. Его глаза загорелись, и Одри увидела, как он выпрямился, словно готовясь показать себя. — Это мой папа, — сказал он с гордостью, как мог говорить только мальчишка о своем герое. — Он спорит с дедушкой Хершелом. Дедушка Хершел — владелец фермы. Он добрый, но иногда слишком упрямый. Папа думает, что мы должны двигаться дальше, а Хершел хочет остаться. Он встал с дивана и подошел к дверному проему. Одри поднялась следом, не в силах сдержать любопытство. Она стояла позади Карла, выглядывая из-за его плеча, и видела кухню. Там стояли двое мужчин. Один — высокий, с короткими темными волосами и уверенным, почти дерзким взглядом. Он держал руки на поясе, а его поза говорила о том, что он привык принимать решения и не терпит возражений. На нем была какая-то форменная куртка, и Одри сразу поняла — это он. Рик. Шериф, отец Карла, тот, кого мальчик так явно боготворил. Второй — старый мужчина с седой головой и добрыми, но твердыми глазами, одетый в простую клетчатую рубашку. Он стоял у стола, опираясь на него руками, и смотрел на Рика с усталым спокойствием. Хершел, дедушка, владелец этой земли. — Мы должны хотя бы попытаться найти других выживших! — продолжал Рик, его голос был низким, но твердым, как сталь. — Мы не можем вечно прятаться на этой ферме. Они найдут нас. Рано или поздно. — Мы не прячемся, Рик, — мягко, но настойчиво возразил Хершел. — Мы обустраиваемся. Мы строим новую жизнь. Без этого нет будущего. Бегать вечно нельзя, и ты это знаешь лучше всех, как бывший полицейский. Рик сжал челюсти, но не успел ответить, потому что Карл шагнул вперед, нарушая их разговор. — Пап, — позвал он, и голос его прозвучал слишком громко в тишине кухни. — Пап, тут девочка. Ее нашли в лесу. Ее зовут Одри. Рик резко обернулся. Его взгляд — пронзительный, голубой, в точности как у Карла — упал на Одри, стоящую в дверном проеме. Он окинул ее быстрым, оценивающим взглядом — как взрослый, как профессионал, который привык мгновенно считывать опасность. Но почти сразу его лицо смягчилось. — Привет, — сказал он, делая шаг к ней. — Я слышал, у тебя был тяжелый день. Ты как? Не ранена? Одри покачала головой, чувствуя под этим взглядом, что ее вот-вот снова накроет волна слез. Но она сдержалась, вспомнив, как Карл сказал про страх. Она тоже должна быть сильной. — Я в порядке, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Дэрил проверил. У меня нет укусов. Рик кивнул, и его взгляд стал теплее. Он присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и Одри увидела его глаза вблизи — уставшие, но живые, с огоньком внутри, который не погас, даже когда мир рухнул. — Ты смелая, — сказал он тихо. — Ты убежала и выжила. Это уже многого стоит. Слышишь меня? Ты будешь в безопасности здесь, пока мы не придумаем, что делать дальше. Хорошо? Она снова кивнула, не в силах говорить. Хершел подошел ближе, взглянул на нее с добротой, и его голос, старческий и усталый, но спокойный, раздался над ее головой: — Ну, раз ты теперь у нас, дитя, надо тебя накормить. Посиди, я сейчас принесу суп. А ты, Карл, покажи ей комнату, пусть умоется. И убери свой компас с дивана, вечно разбрасываешь вещи. Карл фыркнул, но улыбнулся. Он снова взял компас и ткнул им в сторону лестницы. — Пойдем, — сказал он Одри. — Я покажу тебе, где можно умыться. И если хочешь, я потом расскажу тебе, как мы с папой стреляли в ходячих. Это круто. Ну, почти круто. Страшно, но круто. Одри посмотрела на него, на его темные волосы и яркие голубые глаза, на то, как он пытается быть серьезным и в то же время остается просто мальчишкой. И впервые за этот долгий, страшный день она почувствовала, что, возможно, не все потеряно. Она пошла за Карлом наверх, оставляя позади спорящих мужчин, кухню с запахом супа и старый дом, который начинал казаться ей убежищем. Она шла за Карлом по скрипучей деревянной лестнице, держась за перила, чтобы не упасть. Ноги все еще дрожали, но теперь это была дрожь не от страха, а от усталости. Карл поднимался быстро, перепрыгивая через ступеньку, и Одри пыталась не отставать, но на последней ступеньке запнулась и едва не упала. — Осторожно, — сказал Карл, оборачиваясь и протягивая руку. — Тут доска немного шатается. Мы как-нибудь починим, но сейчас просто переступай. Она взялась за его руку, и он помог ей подняться. Его ладонь была теплой и твердой, с мозолями на пальцах — мальчишка явно не сидел без дела. — Спасибо, — пробормотала она, отпуская его руку. Они прошли по коридору, где на стенах висели старые фотографии в деревянных рамках. На одной из них была молодая женщина с длинными волосами, держащая на руках маленькую девочку, на другой — мужчина с ружьем, стоящий у амбара. Одри на мгновение задержалась, рассматривая их. Ей показалось, что эти люди когда-то были счастливы, жили своей обычной жизнью, не зная о том, что скоро мир перевернется. — Это семья Хершела, — пояснил Карл, заметив ее взгляд. — Его дочь Мэгги, и... ну, раньше здесь жили еще люди. Некоторые умерли. Некоторые... превратились. Хершел не любит говорить об этом. Одри отвела взгляд и пошла дальше. Карл остановился у одной из дверей и толкнул ее. — Здесь ванная, — сказал он, пропуская ее вперед. — Вода еще есть, но горячей, наверное, уже нет. Мы греем на плите, если надо. Лори сказала, что принесет тебе чистую одежду. Я пока подожду снаружи, если хочешь. Она вошла в небольшую комнату с выцветшим линолеумом и старой ванной на ножках, похожей на ту, что была в доме ее бабушки. Над раковиной висело запыленное зеркало, и она мельком увидела в нем себя — бледное, грязное лицо, спутанные рыжие волосы, глаза, в которых застыл ужас. Она быстро отвернулась. Карл закрыл дверь, оставляя ее одну. Она слышала его шаги за дверью, потом он, видимо, сел на пол, потому что послышался скрип половиц и тихое бормотание — он что-то говорил сам себе, кажется, про компас. Она долго стояла, глядя на свои трясущиеся руки. Потом медленно разделась, морщась от того, как грязь прилипла к коже, и включила воду. Она была ледяной, но Одри не обратила на это внимания. Она просто стояла под тонкой струей, глядя в стену, пока грязная вода стекала по ногам в сливное отверстие. Когда она наконец вышла, закутанная в старое, но чистое полотенце, Карл все еще сидел на полу у двери. Он поднял голову, и его глаза на мгновение расширились — она выглядела иначе, чище, меньше похожей на дикое животное. — Лори оставила одежду, — сказал он, кивая в сторону стула, где лежала аккуратно сложенная футболка и джинсы. — Тебе, наверное, великовато будет, но лучше так, чем в том, в чем ты пришла. Она молча натянула одежду. Футболка была длинной и сползала с плеча, джинсы пришлось подворачивать несколько раз. Карл смотрел на нее, и в его глазах была странная смесь жалости и решимости. — Ты как? — спросил он тихо. — Не хочешь поговорить? Я понимаю, если нет. Одри села на пол рядом с ним, прислонившись спиной к стене. Она чувствовала себя опустошенной, как будто все эмоции вытекли из нее вместе с водой. — Я не знаю, что теперь будет, — сказала она, глядя в потолок. — Мои родители... я видела, как они... — она не договорила, но Карл кивнул, словно понимал без слов. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже видел, как людей убивают. Я не могу это забыть. Они помолчали. За окном стрекотали кузнечики, и где-то далеко слышался лай собаки. Это было почти как раньше, как в другой жизни. — Ты уже ела? — спросил Карл, меняя тему. Она отрицательно покачала головой. Он встал и протянул ей руку. — Пойдем. Я покажу тебе, где кухня. И если хочешь, я могу рассказать тебе, что тут происходит. Папа говорит, это помогает. Когда знаешь, что делать, легче не бояться. Они спустились вниз. Карл повел ее на кухню, где было тихо — Рик и Хершел, видимо, ушли в амбар, а женщины были где-то снаружи. На плите стояла кастрюля с супом. Карл достал две миски, разлил суп и поставил одну перед Одри. — Ешь, — сказал он. — Ты наверняка голодна. Я тоже много ем теперь. Папа говорит, надо набираться сил. Она медленно ела, чувствуя, как тепло разливается по телу. Это был простой овощной суп, но он казался ей самым вкусным, что она когда-либо пробовала. Карл ел рядом, иногда поглядывая на нее, и Одри заметила, что он старается подражать отцу — сидит прямо, спокойно, не суетится. Но в его глазах все еще была та же детская искра. Когда они закончили, он убрал миски и сел напротив. — Одри, — начал он, и голос его стал серьезным. — Ты одна. У тебя нет никого. Я понимаю, как это страшно. Потому что я тоже иногда думаю, что если потеряю папу или маму, я не выживу. Но я не хочу, чтобы ты была одна. Это же дерьмово — быть одной в таком мире. Она подняла на него глаза. В уголках ее глаз снова выступили слезы, но она не плакала. Она просто слушала. — Так что, — продолжил Карл, и в его голосе появилась та самая нотка, которую она слышала у Рика, когда он говорил с Хершелом. — Ты теперь со мной. Я — Карл Граймс. И я обещаю, что буду защищать тебя. Пока я жив, никто тебя не тронет. Она смотрела в его голубые глаза, такие светлые и искренние, и в них не было детской бравады. Там была настоящая решимость. И в этот момент она поняла, что мальчик, сидящий напротив нее, не просто говорит красивые слова. Он верит в них. — Спасибо, — выдохнула она, и голос ее сорвался. — Спасибо, Карл. Он встал, подошел к ней и, неловко, как это делают дети, обнял ее. Он был чуть выше ее, и его плечи были узкими, но в этом объятии было столько тепла, сколько не было за весь этот ужасный день. Одри прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо, и слезы наконец потекли — тихо, беззвучно, облегченно. — Я буду рядом, — прошептал Карл. — Я обещаю. Мы вместе пройдем через это. Поняла? Она кивнула, чувствуя, как его рука гладит ее по влажным, все еще мокрым волосам. — Поняла, — прошептала она в ответ. — Спасибо. Они так и стояли посреди кухни, двое детей, держащих друг друга, пока за окном медленно сгущались сумерки. И в этом мире, полном смерти и разрушения, рождалось что-то новое. Что-то, что давало надежду.