любовь до гроба

Это был 2010 год. Обычный, ничем не примечательный вторник, который навсегда разделил жизнь Одри на «до» и «после». Ей было двенадцать. Двенадцать лет, веснушчатое лицо, обрамленное копной рыжих, непослушных волос, которые она вечно пыталась заправить за уши, и огромные карие глаза, в которых еще не погасло детское любопытство. В тот день они ехали из города на базу отдыха. Три часа тряски в стареньком «Форде», забитом рюкзаками и консервами. Одри сидела на заднем сиденье, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. Снаружи мелькали сосны, становилось все глуше и безлюднее. Отец, крупный мужчина с начинающей седеть щетиной, крутил баранку и напевал что-то из старых рок-песен. Мать смеялась, поправляя его кепку. Вжик-вжик-вжик — стрелка тахометра дернулась и упала на ноль. Мотор захрипел, чихнул и заглох. — Твою ж... — выдохнул отец, глядя на приборную панель. — Дэн, при детях, — шикнула мать, но в голосе ее уже звучала тревога. Машина медленно катилась по инерции и, наконец, остановилась прямо посреди лесной дороги. Тишина оглушала. Ни ветерка, ни птиц — только стрекот сверчков, казавшийся неестественно громким. — Сиди здесь, — строго сказал отец, обернувшись к Одри. — Никуда не выходить. Мы с мамой просто посмотрим, что с движком. — Но, пап... — Я сказал, сиди! — голос отца дрогнул. Он переглянулся с матерью, и Одри впервые увидела в его глазах страх. Тогда она не поняла, почему. Она не знала, что час назад по радио передали экстренное сообщение о вспышке неизвестного вируса. Она просто видела, как родители вышли из машины и хлопнули дверцами. Отец поднял капот, мать стояла рядом, тревожно оглядываясь по сторонам. Одри вздохнула, снова прислонилась к стеклу и уставилась на дорогу перед машиной. Дорога была пуста. Две секунды. Три. А потом, словно из-под земли, из высокой травы обочины, показалась фигура. Человек. Мужчина в грязном костюме, измазанном чем-то бурым. Он двигался странно, дергано, широко размахивая руками. Он ковылял прямо к капоту. — Пап? — тихо позвала Одри, но отец не слышал. Второй вылез из кювета слева. Женщина. На ней была порванная ночная рубашка, а голова была неестественно вывернута в сторону. Третий показался из-за поворота — мужчина в форме полицейского, но с разодранным горлом. Оттуда, где должна была быть кожа, свисали мокрые красные лохмотья. — Папа! — уже громче крикнула Одри, стуча кулаком по стеклу. — ОНИ ИДУТ! Отец поднял голову. Он увидел их. Всех троих. Он не успел выхватить монтировку. Он просто рванул к матери, толкая ее за свою спину, крича: — БЕГИ! БЕГИ К ЛЕСУ! Самый быстрый из них, тот, что в костюме, прыгнул. Он вцепился отцу в плечо мертвой хваткой. Отец закричал — нечеловеческим, сдавленным криком, которого Одри никогда не слышала. Мать дернулась назад, но второй, женщина в ночнушке, уже добралась до нее. Пальцы матери вцепились в дверную ручку со стороны водителя — она пыталась открыть, спасти дочь. Но тварь схватила ее за волосы и дернула на себя. В салоне было душно. Одри смотрела в окно, но не видела лиц. Она видела только месиво из рук, зубов и крови, заливающей капот. Визг матери смешался с рычанием и хрустом. Третий, полицейский, шел не к родителям. Он шел к задней двери. К ней. Его стеклянные глаза уставились на девочку, и он ударился всем телом о стекло. БУМ! По стеклу побежала паутина трещин. Это был шок. Адреналин, горячий и липкий, залил все внутри Одри. Она перестала чувствовать ноги. Единственная мысль, простая и животная: «ВЫБРАТЬСЯ». Она вырвала дверную ручку, распахнула дверь с другой стороны, не глядя, и кубарем выкатилась на землю. Коленки разбились в кровь о гравий, но боли не было. Она вскочила и побежала. В ушах все еще стоял крик матери, когда Одри нырнула в густую чащу сосен, раздирая лицо ветками. Она бежала, не разбирая дороги, в самую чащу. Она не слышала, как затихли крики. Она слышала только собственное дыхание, рвущее легкие, и топот ног по сухой хвое. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины. Она бежала, пока не упала, споткнувшись о корень. Она упала в кучу мокрых листьев, свернулась калачиком, зажала рот обеими ладонями и замерла. Глаза расширились от ужаса. Сердце билось так громко, что, казалось, его услышит весь лес. Она лежала и молилась — той детской, наивной молитвой, которой ее учила мама. Мама, которую она больше никогда не увидит. Она осталась одна. Рыжая, веснушчатая, перепачканная землей и слезами девочка, у которой только что рухнул весь мир.