Бой

Кровь Чуи стала обжигать его сильнее огня, испепеляя изнутри. Сознание медленно перестало контактировать с внешним миром. Следующий шаг уже бесконтакт с рассудком. Глаза закатывались, только белоснежные белки глаз, разрезанные венками, остались на месте прекрасных зрачков. Из горла вырвался звериный рык, мало похожий на человеческий, как будто внутри Чуи далеко не живая человечья душа. В ту же секунду он дал ей свободу. Рассудок угасал на глазах, он ломался, как тонкая и хрупкая шея. Вот только за это нападающему придётся расплатиться собственной жизнью. Контакт потерян... Милость сменилась тёмной немилостью... Дазай зашёл за его спину, лишь хитро ухмыльнувшись, сжав повреждённую руку. Глаза сияли искрой яркой, её могли увидеть все, но правдива ли она? Даже сам владелец искры не знает. Накахара бросился вперёд с звуком, похожим между рыком и боевым кличем. В руке уже начала своё назревание чёрная дыра в виде идеально шара. Шляпа слетела, отправившись в полёт, и приземлившись недалеко от напарничка. Дазай бросил взгляд на аксессуар и, услышав выстрелы, которые уже не дойдут до цели, а после как сладкий крик, хруст костей смертников, которые не увидят этот мир больше никогда. Осаму, преодолев расстояние за три шага, поднял здоровой рукой драгоценность своего низкого пёсика, хотя этот человек если и пёс, то только цербер, который охраняет врата самого ада. Каштановые волосы развивались, и наконец он изволил повернуть голову, заметив, что Накахара на исходе сил, и, опустившись на одном колене, готовиться к следующему выподу. Хоть враги уже все лежали на холодной земле, больше напоминающие на трупы, которые годы лежали в склепе, но проклятый суицидник не спеша никуда лишь медленно пошёл в его сторону, смотря, как огненно-власый срывает голос в крике звериной ярости, умирая так же быстро, как от выстрела в самое сердце. И только когда молодой портовый мафиози с перебинтованным глазом резким хлопком одел на голову рыжего парня с кофейными глазами шляпу, глаза вернулись на место стремительным движением, а руки опали, как и сам паренёк, оседая полностью на сырую землю, а сзади, услышав только наглую усмешку, – Даже заканчивать это не хотелось. Уж слишком красивое зрелище. Ещё бы не твоя морда, пёс! Чуя лишь, скаля зубы, обернулся, взглянув усталыми и истощёнными глазами в наглые, пустые, отвечая резким и ненавидящим тоном: – Надеюсь, в следующий раз их пули твою бошку найдут быстрее, скумбрия! Но голова у коротышки так разрывалась, а тело пульсировало и ныло, как будто его избивали долгие часы. Тело ослабло до состояния невозможности встать. Без этого малолетнего алкаша ему даже не дойти до штаба... Ему противно от самого себя, склизкое чувство ненависти к своему облику и мразоте рядом. Брови сошлись на лбу, и он сжал губы: – Ты так и собираешься стоять, как истукан, суицидник? Или наконец поможешь мне встать? Это не было вопросом, это был прямой призыв к этой тупой и умалишённой твари. А Осаму лишь развернулся, ухмыльнувшись, сказал: – Извини, гномик, это уже не моя работа. Можешь тут хоть год отлёживаться, мне плевать! Но если всё же решишь воспользоваться моим советом, то за опоздание отчёт пишешь ты. Нахально ответил тот, удаляясь, оставив Чую, чуть ли не теряющего сознание, там же, где тот осел, вслед лишь послышались слова: – Чтоб ты сдох! А со стороны юноши с каштановыми волосами и бледной кожей послышался смешок и короткие слова: – Это моя мечта!

И тот скрылся за деревьями