По привычке

Вставляю ключ в нижний замок, прокручиваю несколько раз — закрыто. Ещё пара попыток проваливается с треском. Уже хочу выбить дверь с ноги. Ёбнуть по ней как следует, заодно стирая в ноль труды строительной бригады, что только месяц назад корпела над покраской стен в квартире. Раздражение, зародившееся ещё утром, нарастает с каждой минутой, готовое выплеснуться цунами и смыть всех и вся. Почти единственное, что способно вывести меня из равновесия — взявшаяся из ниоткуда проблема вселенского масштаба на работе. Конкретно — неожиданный свидетель, явно набивший карманы парой тысяч баксов от подсудимого. Одёргиваю себя. Судорожный перебор в затуманенной голове вариантов, как вытрясти из говнюка признание в лжесвидетельстве, спокойствию не способствует. Угомонить нервы помогает мелькающий на периферии сознания сдерживающий фактор. Наверняка как обычно лохматый, задравший ноги к потолку и мирно сопящий на диване в гостиной. Он же, как привык в собственном доме, стал закрывать входную дверь ещё и на верхний замок. Мол, безопаснее так, на оба закрывать, что ж ты, Ривай. Возражать было бесполезно: это чудовище стабильно приползало домой на несколько часов раньше и баррикадировалось на все обороты. Удивительно, но вместо того чтобы закипеть сильнее, я, наоборот, остываю. Достаточно одной мысли о мальчишке, его причудах или странных привычках — и настроение поднимается, а на лице норовит промелькнуть хотя бы намёк на улыбку. Проворачиваю нижний замок, достаю ключ и уже с каким-то нетерпением перехожу к верхнему. Нужно убедиться, что сопляк дома — закутавшись в несколько пледов, будто не у него самого кожа вечно пылает огнём, — дремлет между подушками. Открываю дверь, скидываю, зацепив носками, начищенные ботинки куда-то под порог и, оперевшись о косяк, вслушиваюсь в тишину. Признаков жизни не замечаю, но этот вишнёвый аромат, от которого мне сносит крышу уже год, вперемешку со свежим цейлонским чаем убивает все сомнения. Эрен дома. Ждал, как и всегда. И наверняка, свалившись от усталости, уснул, даже не дойдя до спальни. Укол стыда метко бьёт куда-то под рёбра. Можно было извиниться, попросить прощения за опоздание — очередное. Кажется, они настолько участились в последние месяцы, что мы теперь живём втроём. Но я, как обычно, промолчу, а Эрен не потребует. Наклоняюсь, сгребаю его кроссовки вместе со своими ботинками и точным броском отправляю в обувницу. Завтра почищу обе пары — видимо, так стараюсь сгладить углы, ведь обычными словами, через рот, просто не умею. Ловко и тихо, с грацией отработавшего смену грузчика, плетусь по коридору, стараясь не издать ни звука. Как и думал — Эрен, закинув длинные ноги на спинку дивана и обмотавшись в несколько слоёв одеяла, посапывает в гостиной. Пьянящий запах морозной вишни ударяет с удвоенной силой, и меня от него ведёт. Сопляк либо выливает на себя полфлакона духов поутру вдогонку к гелю для душа с тем же ароматом, либо пользуется ими так часто, что парфюм уже въелся намертво и прирос к коже. Солнце давно село, и силуэт очерчивают лишь блики уличных фонарей, пробивающиеся сквозь окно в пол. Они ложатся на его лицо мягкими тенями, выхватывая закрытые лисьи глаза, острые скулы и пухлые, вечно красные от покусываний губы. Я тоже люблю их кусать, ловить едва заметный привкус очередной сладости, которую Эрен съел вместо обеда, бегая, как в жопу ужаленный, по корпусам университета. Надеясь остаться незамеченным — сон у него чуткий, — подхожу ближе. Опустив дипломат на пол, позволяю себе секундную слабость: запускаю шершавую ладонь во взъерошенную шевелюру. Шёлковые пряди привычно скользят между пальцами змейками, принося почти болезненное удовольствие. Люблю так делать, но только когда он спит. В трезвом уме и твёрдой памяти таких нежностей себе не позволяю. Опять же — не умею. Вдоволь насладившись, перебирая волосы с шоколадным отливом, принимаюсь массировать кожу головы. Эрен льнёт к руке мартовским котом, сквозь сон реагируя на прикосновения. Причмокивает своими блядскими губами, ресницы едва заметно трепещут, когда он поворачивается на бок, желая притереться ко мне ещё ближе. Контраст его горячей кожи и моей собственной, вечно ледяной ладони бьёт как обухом по голове. Картинки сменяют друг друга быстрее, чем успеваю себя осадить. Вот он уже открывает глаза, пробудившись от незамысловатой ласки, и взгляд — аквамариновый, хитрый — прикипает ко мне намертво. Юркий, влажный язык скользит по ладони, призывно обводя кончиком каждую трещинку. Я не заставляю себя долго ждать: рука привычно опускается вниз, очерчивая мышцы подтянутого, вздрагивающего живота. Эрен тяжело дышит, едва слышно постанывая, прося о большем. Он любит прелюдию. Любит, когда терзаю самые чувствительные места, иду дальше и возвращаюсь назад, растягивая удовольствие. Ловлю себя на тихом вздохе и накатывающем возбуждении. Одна лишь фантазия, чертовски далёкая от реальности, заставляет член нетерпеливо встать, а пальцы ног — поджаться. Дело не только в ней, конечно. Всё из-за ебучего воздержания, спровоцированного кипой тяжких дел на работе и бесконечными, заваленными практикой буднями Эрена. Он же, ввалившись в мою жизнь без приглашения, поднял планку по количеству раундов за сутки до небес. После такого и неделя без секса может обернуться пыткой, что уж говорить о месяце. Или двух? Сколько мы вообще уже не были вместе? Впрочем, пищей для размышлений себя не нагружаю — на ночь много жрать вредно, да и смысла нет никакого. Сопляка будить по такой причине я бы не стал, не настолько движим эгоизмом. С трудом отрываю руку от мягких волос, бросаю последний взгляд на мирно спящего парня и ухожу на кухню. Чашка чая и что-нибудь лёгкое вдогонку должны угомонить желание, от которого ломает и выкручивает, и настроить на сон грядущий. Эрена сгребу в охапку и отнесу в кровать, на нормальный ортопедический матрас, уже после душа — нечего ему тут спину гробить. На кухне горит приглушенная настенная подсветка — заботливо оставленная Эреном, чтобы я в темноте не свернул себе шею. Чайник со свежей заваркой уже не исходит паром, но всё ещё тёплый. Максимум час простоял на столешнице. Вдыхаю знакомый запах — не такой пьянящий, как сводящая с ума вишня, но до боли родной. Любимый чай моей матери, Кушель, который сопляк с маниакальным упорством учился заваривать. Корпел и пыхтел несколько недель, пытаясь повторить тот самый вкус, до единой ноты. После десятка моих дегустаций и недовольного фырканья вышло даже лучше, чем у неё самой. Сажусь на барный стул и наливаю чай до краёв в одну из любимых фарфоровых чашек из сервиза. Уже предвкушаю, как тепло обожжет язык, обволакивая горло и спускаясь прямо в желудок. Он же протестующе урчит, требуя закинуть в себя что-то посущественнее. Приходится подняться и размеренным шагом двинуть к холодильнику в поисках съестного. Его оказывается вдоволь — стеклянные лотки с деревянными крышками заполняют полки, пестря миллиардом специй и приправ. — Святая женщина. — говорю сам себе. Это действительно так. Хоть перспектива знакомства даже меня, почти сорокалетнего мужика, пугала до дрожи в коленях, мать Эрена оказалась выше всяких похвал. Добрая, заботливая и не скрывающая эмоций, она приняла меня радушно. Я, нервно тарабаня пальцами по рулю в своём накрахмаленном костюме, ожидал то ли выговора, то ли угроз заявить в полицию за развращение сына. Тот привычно ржал, называя меня «женихом», но после отрезвляющего тычка в бок продолжал лишь беззвучно посмеиваться. — Всё будет нормально. Не нервничай так. — совершенно искренне говорил он, пока мы подъезжали к дому. Так и получилось. Их поразительное сходство, звонкий смех и лёгкое, без тени стеснения общение совсем не удивили. Они были как две части одной идеальной картинки. Уютный вечер в такой компании развеял все сомнения — я поймал себя на мысли, что стоит видеться чаще. Карла, нагрузившая нас контейнерами с домашней едой, кажется, была только за. Эрен бурчал себе под нос, прося мать поумерить пыл. Я же, разнеженный после встречи, от его недовольного бубнежа напрягся мгновенно. — Мам, у меня руки из нужного места растут. — фыркнул он возмущенно. — Я и сам могу приготовить! — Свисток прикрой. — вылетело у меня скорее по привычке. Подзатыльник, отвешенный свободной от пакетов рукой, тоже был делом обыденным. Для меня. Для Эрена. Но точно не для Карлы. Тело среагировало раньше мозга — я вмиг замер. Трусостью никогда не страдал, но испортить хорошее впечатление уж очень не хотелось. Год назад я и представить не мог, что буду переживать из-за подобной херни. Карла же, застыв на секунду, лишь хитро усмехнулась на прощание и внезапно меня обняла. Уже потом оказалось, что этот неугомонный сопляк, вечно ищущий проблем на свою красивую задницу, с моим появлением резко притих и последние месяцы буквально светился. В детстве родители тщетно пытались найти на него хоть какую-то управу: таскали по врачам, коллегам Гриши. Без толку. Эрен всегда нёсся впереди планеты всей и плевать хотел на оклики матери и ворчание отца. Лекарство нашлось ближе к двадцати двум. В лице мужчины почти на двадцать лет старше, ростом ниже среднего и с прямым посылом нахер во взгляде. В моем лице, собственно. Из размышлений вырывает тихий скрип дверцы холодильника, когда я уже сгребаю пятернёй лоток с чем-то мясным, готовясь насладиться домашней едой. Этот звук вряд ли предвещает хорошее: сразу следом раздаётся нетерпеливое шуршание из гостиной и быстрые шаги босых ног, отбивающие ритм по паркету. Взъерошенная башка, замотанная в плед на манер монашки, выглядывает из-за угла и окидывает меня пристальным, хмурым взглядом. Насупленные брови и поджатые губы испуга не вызывают — скорее забавляют донельзя. Но я всё равно чувствую себя пойманным на преступлении, застыв с лотком наперевес. — Я же просил разбудить меня, когда вернёшься. — бросает он с напускным недовольством. — Или ты из принципа такой упёртый? — добавляет с пробивающимся наружу гонором, ловко обходя меня со спины. Теряюсь в догадках: то ли я из-за работы отвык от подобных выпадов, то ли малой борзеет не на шутку. Эрен же, для достоверности покрепче укутавшись в свой кокон, тянется к верхней полке за тарелками. Больше — ни слова. Только загнанно сопит, пытаясь нащупать посуду. Подобный тон я слышал лишь однажды, в день нашего знакомства. Тогда эта лохматая бестия так же беспардонно ворвалась в лекционную аудиторию, заставив меня замереть и просто охренеть от наглости. Утро началось как обычно, в шесть. Разве что сегодня я планирую прозябать не в собственном кабинете, зарывшись в кипу бумаг и выискивая скрытые детали вялотекущих дел, а читать ознакомительную лекцию в университете. Просьбу давней подруги, по совместительству декана, я игнорировал несколько месяцев. Но её угроза разослать по всему офису фотографии с попоек моих студенческих лет сработала как нельзя лучше. Поэтому уже в восемь, в выглаженной рубашке и с ноутбуком вдогонку, чеканным шагом иду к аудитории. Распугав по пути угрюмой рожей парочку ржущих калек, именуемых студентами, захожу внутрь и окидываю присутствующих фирменным мрачным взглядом. Глухой стук дипломата о преподавательский стол заставляет пару десятков испуганных глаз уставиться на меня. — Ривай Аккерман. Сегодня веду у вас ознакомительную лекцию по уголовному праву. Презентацию с деталями староста скинет каждому на почту. Рекомендуется сидеть тихо, вникать и не отсвечивать. — выдаю на одном дыхании, желая поскорее с этим покончить. — Вопросы? Перепуганные лица второкурсников молча подтверждают: вопросов нет. Только я щелкаю замками кейса, чтобы выудить ноутбук, как тишину нарушает неуверенный оклик. Поднимаю взгляд к амфитеатру и замечаю блондина, который растерянно хлопает глазами, но явно собирается что-то спросить. — Ты староста? — говорю первым, пока пацан пытается отмереть и выдавить хоть слово. — Д-да. — доносится робко. — Армин Арлерт. Отметите присутствующих? И можно вашу почту? Парень, наконец взяв себя в руки, спускается по ступенькам к кафедре. Черкаю на листке адрес электронной почты и принимаюсь окликать желторотиков по фамилиям, чтобы вычислить смертников, решивших рискнуть здоровьем и прогулять. Деваться некуда — придётся погрузиться в эту бюрократическую возню. Попытаюсь хотя бы получить от процесса удовольствие. — Ты у нас эксперт. Двадцать лет опыта, Ривай! Им полезно будет послушать, а я в долгу не останусь. — пообещала Ханджи, перед этим вдоволь пошантажировав меня грехами юности. — Так что слушай старосту, карлик, и передавай знания подрастающему поколению. — Это ты ради очередной награды университету так стараешься? — хмыкнул я, мигом раскусив её мотивы. Ворчал, впрочем, ради проформы. От пары часов беспрерывного лекторского трёпа перед жужжащей толпой на галёрке я не рассыплюсь, а старой, хоть и нагловатой подруге помощь нужна. Своему секретарю Петре доверяю как себе, так что оставить на неё утренние дела в компании труда не составило. Быстро иду по списку, выкрикивая фамилии под синхронные «есть», «тут», «присутствует». Спотыкаюсь только на букве «Й». В ответ — тишина, и характерное шипение на верхних рядах подтверждает догадку: чудовище по имени Эрен Йегер пару благополучно проебало. С истинным удовольствием леплю жирную кляксу в журнале, заранее смакуя, как Ханджи устроит нерадивому студенту разнос, и возвращаюсь к лекции. Половина пары проходит спокойно. Студенты действительно сидят молчком, пытаясь вникать в тему, а самые смелые подают голос с вопросами. Я, выдавая очередную порцию терминов и сочных примеров прямиком из криминальной хроники, уже мысленно считаю минуты до конца этой пытки. Грохот распахнувшейся двери и шуршание кроссовок по полу резко обрывают меня на полуслове, а испуганный вскрик с первого ряда бьёт по ушам. — Эрен! — поворачиваю голову на крик и вижу, как с места подрывается староста. Смотрит так, будто сам Иисус совершил второе пришествие, спустившись с крыши прямо к дверям. Туда Арлерт и вытаращился. Перевожу взгляд и вижу картину: парень, судя по всему, тот самый прогульщик. Кажется, Эрен. Он, забив хер на добрую сотню наблюдателей, копается в сумке. На башке у него такой пиздец, какому позавидовал бы ураган «Катрина». Нащупав что-то в рюкзаке, сопляк отвешивает шутливый поклон однокурсникам и, не поднимая глаз, начинает тараторить, видимо, уже мне. — Извините, опоздал. Снимал бабушку с дерева, переводил котёнка через дорогу. — вещает, посмеиваясь и явно не чуя наступающей бури в моем лице. — Я... — резко затыкается, наконец вскинув голову. Ожидаю то ли писка от ужаса, то ли перепуганных выпученных глаз — моя рожа, перекошенная раздражением, к задушевной беседе не располагает. Но Эрен ещё немного рассматривает меня в ответ и выдаёт нечто запредельное — лыбу от уха до уха. Не хитрую, а такую искреннюю, что я невольно застываю, следя за его поползновениями. Дальше — хуже. Улыбка плавно перетекает из добродушной в более, ну, блядскую, что ни на есть, ухмылку. Оценить этот финт мне не дают: парень, совершенно не стесняясь, так же по-блядски мне подмигивает. Наглая попытка вторжения, колкий комментарий и бесстыдный взгляд нехило выбивают почву из-под ног. Впрочем, пользуясь моментом, скольжу липким взором по борзой фигуре напротив, и кроме как сглотнуть резко ставшую вязкой слюну, ничего больше сделать не могу. Длиннющие худые ноги, округлая, идеально обтянутая узкими джинсами задница и тонкая талия. А плечи, блять, — за них только хватать и вжимать это охренительное тело в ближайший матрас. Изящные руки не скрыты одеждой, и я вижу смуглый оттенок кожи — наверняка гладкой и, сука, без единого волоска. Пара мгновений уходит на осознание, что я, как даун, стою посреди аудитории и добрых две минуты не то что рот не открывал, чтобы приструнить парня, а даже не моргал, оценивая старания матушки-природы. Оправдания в голове не складываются, так что я бросаю попытки придумать причину, почему застыл на месте истуканом. Отворачиваюсь, чтобы прекратить эту новомодную пытку пожирания друг друга взглядами. Хоть хитрый прищур аквамариновых глаз этому совсем не способствует. Наваждение какое-то, не иначе. От возраста буйства подростковых гормонов я не то что далёк — улетел в другую галактику, так что на подобные уловки не поведусь. Или хотя бы не покажу, что ведусь ещё как. Быстро беру себя в руки, возвращаю морду кирпичом — есть подозрение, что рот у меня всё-таки приоткрылся. Разворачиваюсь к проектору и на уверенных щах, хоть пальцы слегка и подрагивают, продолжаю читать лекцию. Надеюсь только, полное отсутствие критики в адрес этого сопляка ни у кого не вызвало вопросов. Эрен тихо выдыхает и лениво направляется к свободному месту в первом ряду. В аудитории все снова притихли, впитывая потоки информации, а я кожей ощущаю тот же взгляд. Теперь он скребётся по позвонкам и медленно, вальяжно поднимается к затылку — такой пытливый и заинтересованный, что его буквально можно потрогать. О границах дозволенного решаю не думать: эта поволока, затуманившая взор, изрядно выбила меня из колеи. Если перформансом на лекции Эрен просто удивил, то его порыв взять меня измором — добил. Парень оказался не из робкого десятка: заметив ответный интерес, он принялся брать крепость штурмом, не давая мне и шанса поднять белый флаг. Началось всё с допроса Ханджи, которая, как и обещала, не осталась в долгу и слила мелкому все мои данные: от адреса до личного телефона. Продолжилось внезапным налётом на мой офис, а закончилось животным трахом прямо на рабочем столе во время очередной перепалки. Эрен тогда порядком поднадоел со своим желанием пролезть под кожу, но его бойкий характер и неугомонный нрав так и подмывали сдать позиции и впустить эту заразу в свою жизнь. — Опять ты. — бросаю, не отрывая взгляда от бумаг. Смотреть и не нужно: этот придурок, совершенно нехарактерно для себя прикусив нижнюю губу, застыл в дверях. Мой игнор очередного приглашения встретиться и игра в молчанку должны были сбавить его напор. Но не тут-то было. — Опять я. — отвечает он, подпирая косяк, и уходить явно не собирается. — Господи, дай мне сил. — выдыхаю, глядя в потолок. Мне, естественно, не отвечают, да и я атеист. Эрена это не остановило, и вряд ли вообще задело. Я и сам был на грани, желание сдаться маячило перед глазами. Сдерживало одно — ебучий страх. Страх, что он уйдёт. Что ему надоест долбить в закрытые двери, пытаясь меня расшевелить, и сопляк махнёт на всё рукой. Страх оказался беспочвенным, но никуда не делся — лишь затаился до поры до времени на задворках сознания. Утопая в воспоминаниях, не замечаю, как улыбка трогает уголки губ. Тот самый борзый взгляд и умение заводиться не на шутку мелькают всё реже, но каждый раз возвращают меня в день знакомства. Эрен то ли почувствовал это, то ли просто знает меня наизусть — его злость тоже улетучивается. Понимаю это по отсутствию пыхтения за спиной и тихому шкворчанию масла на сковородке. Ждал, проснулся, поворчал, а теперь молча греет ужин. — Ты сегодня позже обычного. — роняет нарочито небрежно, будто не он вскипает с полуоборота на этой теме. Не хочу об этом говорить. Не с ним и не сейчас. Хочется разгрузить расшатанные нервы и насладиться моментом. Достаю вторую кружку и, приземлившись на стул, наливаю чай и Эрену. Пару минут мы сидим в тишине, нарушаемой лишь гулом индукционной плиты, позвякиванием приборов и шлепками босых ступней по кафелю. Тарелки с едой приземляются на барную стойку, плед летит на пол, а меня обнимают со спины. Обдают знакомым запахом морозной вишни и жаром молодого тела. Эрен по привычке проводит вздёрнутым кончиком носа по моей мочке, пуская толпы мурашек по спине. Ладони помимо воли ложатся на его руки поверх моего живота, и я нежно поглаживаю костяшки тонких пальцев. Парень ощутимо выдыхает мне в самое ухо и принимается шептать на своём кошачьем. — Рива-а-ай. — тянет, обдавая теплом кожу. — Сколько ещё? — Не знаю, месяца два, наверное. — отвечаю безвольно: сопротивляться этой пытке прикосновениями, по которой я так соскучился, бесполезно. Запах резко исчезает, объятия прекращаются, и мне хочется завыть. Делать я этого, конечно, не стану. Эрен резво обходит стойку и садится напротив, принимаясь за ужин. Ковыряет вилкой мясо — видимо, представляя на его месте мой мозг. На лице ни тени злости, но скрип шестерёнок в его голове, кажется, звенит на всю кухню. Работа, опоздания, командировки — больная тема. Одна из немногих, способных разрушить тот уют, который он привык дарить, а я — принимать. Старая пластинка, которую сопляк крутит всё чаще. Есть ощущение, что сегодня этот проигрыватель наконец разобьют. Или меня доведут до бешенства. — Я звонил Петре. — говорит безапелляционно, поднимая на меня взгляд. — И в общем... — молча вскидываю бровь, требуя продолжать. — Сейчас процесс застопорился, и она сказала, что тебе уже пора отдохнуть. Сжимаю вилку с такой силой, что металл грозится треснуть. Снова одёргиваю себя. Этот цирк повторяется изо дня в день — стоит мне прийти позже обычного или побледнеть чуть больше от усталости. Он переживает, я знаю. Но поделать ничего не могу. Бессонница мучает, дурные мысли добивают, и этот ад прекращается только тогда, когда статус дела меняется на «успешно закрытое». — Эрен, если ничего не делать, дело с мёртвой точки не сдвинется. Закроем его, и тогда я возьму пару выходных. — говорю спокойным, не терпящим возражений голосом, желая унять бурю в глазах напротив. — Когда у тебя каникулы в университете, напомни? Поучительный, почти отцовский тон — меня самого от него воротит. Эрена тоже слегка ведёт, вижу по прищуру и напряженной позе, но угадать направление этой беседы не могу. Просчитывать этого парня — гиблое дело. — В декабре. Отличное время для отдыха на пляже где-то в Греции, да? — отвечает со смешком, усталым и нервным. В воздухе начинает искрить. Эрен вскидывается, будто вспоминая что-то важное, и отворачивается к окну. Нутром чую — услышанное не порадует, только сильнее разожжёт назревающий скандал. — Не хочу ждать. Я уже купил билеты, вылет послезавтра. — отрезает, не оборачиваясь. Эта новость бьёт наотмашь, я не сразу нахожу слова. Первый явный ультиматум на моей памяти. Наглый, абсолютно в стиле Эрена — но направленный в мою сторону. Аппетит пропадает тотчас, как и желание оставаться на этой кухне. К подобным нападкам я не привык. Слышать такое от человека, которому безоговорочно доверился и пустил в душу, — паршиво до безумия. — На какие шиши? — бросаю резко, желая задеть за живое. Сам от себя не ожидал подобного: тема денег хоть и не стоит ребром, но Эрена всё же цепляет. Почему, спрашивается? Ещё год — и, как лучший студент курса, он урвёт себе место получше моего. Впрочем, я только за. Его неумеренный пыл, острый ум и энтузиазм уже год держат меня в тонусе. Сейчас он полностью зависит от меня, и это была моя инициатива. Пусть сосредоточится на учёбе и молодости, которой я, как иногда кажется, мешаю, а не пашет на подработках ради лишней копейки. Я рад помочь и получаю от этого кайф. Он знает, не раз слышал. Похоже, брошенные со злостью слова его не ранят, а только подмывают испытывать моё терпение дальше. Он снова поворачивается и смотрит в упор. Сомнение в лисьих глазах быстро сменяется хитринкой и пляшущими чертями — я невольно залипаю. Скольжу взором по родному лицу, по подтянутому телу и уже жалею о своей грубости. — Накопил. Со стипендии. — отвечает и, ничуть не колеблясь, рубит дальше. — Ривай, ты давно вообще спал дольше четырёх часов? Не помню. Пытаюсь вспомнить, но дату назвать не смогу. Я уверен в одном: с Эреном в обнимку я сплю дольше, крепче, а наутро чувствую себя живым. Правда, в последние месяцы я, уложив сопляка в постель, сбегаю в кабинет и отрубаюсь там на пару часов прямо поверх осточертевших документов. Его забота — дерзкая, с упрёком, брошенная как красная тряпка быку — отрезвляет похлеще пощёчины. Но спускать всё на тормозах я не привык. А отдавать руль в эти неумелые руки — тем более. Встаю, подхватываю тарелки с недоеденным ужином и гремлю утварью, перемещая всё в раковину. Эрен за спиной затихает и покорно ждёт, пока я разделаюсь с посудой. Ответа он не требует, я его и не дам. Он знает — я хочу, блять, безумно хочу отдохнуть. С ним в охапке, без трусов, в самой глуши и с отключённым телефоном. Рванул бы в это прекрасное далёко прямо сейчас, но не могу. Обязательства перед клиентом висят на шее мёртвым грузом, затягиваясь удавкой. Мою посуду, желая отвлечься от этих осточертевших, терзающих душу расспросов. Вытираю руки о полотенце, окидываю взором чистую столешницу и собираюсь уходить. В кабинет. Снова. Уже на пороге коридора бросаю хмурый взгляд в область эреновского затылка, как вдруг в спину прилетает нож. Размером с самурайский меч. — Тогда поеду с Жаном. — он произносит это имя медленно, смакуя, будто пробует на вкус. Замираю на полушаге. Оборачиваться к парню не рискую — не уверен, что сдержусь: то ли размажу его по стенке, то ли пригвозжу к полу одним взглядом. Я уже говорил, что мало что способно взбесить меня до беспамятства? Есть одна деталь. Точнее, один идиот с вытянутой лошадиной мордой и мерзкой ухмылочкой, который делает это профессионально. Одно упоминание его имени в этих стенах, да ещё и из уст Эрена, заставляет кровь в венах закипать. Моя реакция всегда его забавляла. Сопляк, святая простота, дальше своего изящного носа ничего не видит. Я же наблюдаю за ними внимательнее и весь этот тупой юмор воспринимаю не как проявление дружбы, а как хреново замаскированный подкат. Вычислил этого ухажёра почти сразу, когда наши отношения с Эреном пошли в гору и пришло время съезжаться. Точнее, я собирался предложить, а он — согласиться. Невелика разница, учитывая, что половина его шмоток уже перекочевала ко мне. Не хватало только лохматой макушки на соседней подушке по утрам. Просыпаться без него я уже откровенно не хотел. Хоть и ни за что бы не признался. Оборзевшая рожа Кирштайна, маячившая рядом с Эреном, вмиг привлекла моё внимание. Пришлось вникать в происходящее с удвоенным усердием. Малой же, в упор не замечая ни летящих из моих глаз искр, ни дешёвых намёков Жана, спокойно ехал на пассажирском, отбивая пяткой в такт музыке. Я в тот день примчал забрать сопляка, чтобы перевезти его вещи, хоть он сам ещё об этом ни сном ни духом не знал. В итоге вместо романтического вечера пришлось «галантно» пригласить бородатого недоноска умостить задницу на кожаных сиденьях и тащить их обоих к бару — праздновать день рождения какой-то там Микасы. Без проблем. Сближаться, дружить и крестить детей с окружением Эрена я не собирался, но прощупать почву и узнать, с кем он ошивается в университете, был не против. Увиденное не порадовало. Жан, наплевав на моё присутствие в виде невысокой, но явно опасной фигуры, сыпал подъёбками и едва заметно флиртовал. Так и ехали: я, как прыщавый школьник, готовый взорваться от ревности, Кирштайн, образно дёргающий Эрена за косички, и чудовище, упорно игнорирующее тёмную ауру в салоне. Узреть всю компанию всё-таки пришлось: Эрен, утянувший меня за локоть в бар и представивший как своего парня, отговорок не принимал. Я упирался больше для виду — на самом деле чесались кулаки подловить Жана на какой-нибудь ушлости и разукрасить ему морду. К счастью, обошлось, и выставить себя конченым собственником я не успел. Эрен сам приструнил коняку за пару нелестных комментариев в мой адрес во время перекура. Я лишь воспользовался моментом и напоследок потряс его за воротник — в отместку за синяк на скуле сопляка. Чисто ради профилактики. С тех пор, по рассказам Эрена, нападки прекратились, а шутки с флирта сместились в сторону дружеских подколов. Но осадочек остался. Да, я собственник. Во всём, что касается этого неугомонного придурка. Да, мне до одури страшно, что он уйдёт, устав терпеть мой ебучий характер. Нет, я никогда в этом не признаюсь и не стану его удерживать. Отпущу, потому что он прав. Во всём и почти всегда. С его появлением мои серые будни заиграли красками, и перспектива дохнуть по двадцать часов в сутки за рабочим столом теперь не прельщала. Почему я продолжаю это делать? Не знаю. Видимо, сопротивляюсь счастью по привычке. Пальцы на секунду сжимаются в кулак. Ногти до боли впиваются в ладонь, и этот укол отрезвляет. Сомнения рассеиваются, стоит мне только обернуться. Блять. Он давит широкую лыбу. Знает, как взбесить меня, и у него это отлично получается. — Повтори-ка. — чеканю сквозь зубы, делая шаг вперёд. Половица под ногой угрожающе скрипит в такт моим словам. Эрен сияет белозубой улыбкой, зараза, а в глазах пляшут бесы. Смотрит с прищуром. Знает, сука, что достал меня, взвинтил нервы до предела, и даже не пытается это скрыть. За день и так накопилось слишком много дерьма, и сейчас у меня окончательно срывает резьбу. Шагаю вплотную, не оставляя между нами и миллиметра воздуха. Впечатываю сопляка в барную стойку — мебель отзывается глухим треском, а забытые контейнеры с едой испуганно звякают. Плевать. Впечатываю ладони в столешницу по обе стороны от его бёдер, запирая в клетку. Не то чтобы он собирался бежать. Сам ведь напрашивался: то ли получить по губам, то ли быть жёстко натянутым прямо здесь. Родной аромат бьёт в ноздри: густой, пьянящий, но сейчас к вишне примешивается кое-что ещё, доводящее меня до ручки. Его собственный запах — чистое, горячее, нетерпеливое желание вперемешку с адреналином, который клокочет по венам. Эрен с готовностью подаётся навстречу, будто только этого и ждал. Чувствую, как его грудная клетка вжимается в мою, как чужой жар просачивается сквозь ткань рубашки, обжигая кожу. Он коротко, сбито выдыхает мне прямо в губы. — Это смешно по-твоему? — хриплю, чувствуя, как этот звук вибрирует где-то глубоко в горле. Вместо ответа сопляк прикусывает свою блядскую пухлую губу, заглядывая мне прямо в душу. Ему абсолютно насрать, что я сейчас скажу или сделаю. Он уже прокрутил этот сценарий в голове, выудил из меня нужные реакции и теперь с сытым довольством ждет, когда я сорвусь. И от этой его сумасшедшей, стопроцентной уверенности у меня окончательно сносит тормоза. Впечатываюсь в его рот жёстко, без предупреждения, которое ему нахер не нужно. Не целую — беру, забираю полностью, как мы оба любим. Эрен прикладывается затылком к краю верхней полки, но не вскрикивает — только стонет мне в губы, низко, утробно, и этот звук прошибает током прямиком в пах. Языком толкаюсь в горячую, влажную темноту, трахаю его рот так же, как через минуту собираюсь трахнуть в задницу. Он с голодным удовольствием принимает это, распахивает губы шире, отвечая так, будто хочет захлебнуться. Пальцы Эрена мёртвой хваткой впиваются в мои плечи, сжимая ткань пиджака, — пытается удержаться на плаву. Кое-как отрываюсь, только когда лёгкие начинает жечь от нехватки воздуха. Смотрю на сопляка: взгляд мутный, зрачки расширены настолько, что сожрали всю радужку, искусанный рот блестит от слюны. Он медленно, дразняще проводит кончиком языка по верхней губе, смакуя поцелуй. Жест простой, ленивый, но в нём столько разврата, что у меня на миг темнеет перед глазами. — Повтори, Эрен. — цежу по слогам, и мой голос больше похож на змеиное шипение. Он снова нагло ухмыляется. Разводит стройные ноги шире, намертво обхватывая мои бёдра. Его твёрдый член упирается мне в пах, и Эрен начинает бессознательно тереться, требуя разрядки. — А что? — выдавливает из себя язвительно. — Ты ещё можешь составить нам компанию. Хмыкаю почти беззвучно, хотя внутри всё грохочет и взрывается. Попытка Эрена ломать комедию мне порядком осточертела, так что я его прерываю. Перехватываю за бёдра, грубо разворачиваю спиной к себе и вжимаю грудью в холодную столешницу. Ладони скользят ниже, очерчивая рельеф под смуглой кожей. Веду пальцами вдоль позвоночника, надавливая и оставляя багровые полосы. Мелкий выгибается дугой, упираясь локтями в стойку. Вижу, как призывно торчат его острые лопатки — прямо напрашиваются на укус. Красиво, блять. Он нетерпеливо качает бёдрами, трётся задницей о мой стояк, и я сильно, хлёстко шлёпаю его по ягодице. Раз. Другой. Эрена колотит мелкой, нервной дрожью — я ловлю её ладонями, пока стягиваю вниз его боксеры. Ткань мешает, застревает на коленях, но мне насрать. Провожу рукой между сжатыми бёдрами, грубо сжимаю кожу до тёмных пятен. Ощущаю, как под пальцами напрягаются мышцы, раздвигаю половинки — и замираю. Пальцы упираются в гладкое основание силиконовой пробки, уже горячей от его тела. Внутри что-то обрывается от облегчения — и тут же накрывает новой, дикой волной возбуждения. Злость, ревность, раздражение — всё разом гаснет, оставляя только голодное, невыносимое желание. Мелкий засранец подготовился к спектаклю на твёрдую пятёрку. Медленно вытягиваю игрушку, пару раз дразняще толкая её обратно. Она выходит с тихим влажным чпоком, а вслед за ней тянется тонкая нить смазки. Эрен облегчённо выдыхает, роняя голову на скрещённые руки. Косится на меня, и я замечаю его хитрую ухмылку. Чудовище. — Сюрприз. — шепчет он со смесью триумфа и отчаяния. — Ты невыносим. — выдыхаю я. Не даю ему времени на светский трёп. Расстёгиваю брюки, высвобождая член, и от первого же прикосновения ладони по телу проносится разряд. Смазки навалом — внутри у него всё так и течёт, — и я лениво размазываю её по всей длине, чувствуя, как под пальцами бешено пульсирует. Не вхожу. Прижимаю головку к сжавшейся розовой дырке и начинаю водить кругами, дразня. Надавливаю ровно настолько, чтобы сопляк едва прочувствовал, но не продвигаюсь ни на миллиметр. Скольжу по самой грани, заставляя его нетерпеливо елозить. Эрен выгибается сильнее, чуть ли не ломая поясницу, трётся щекой о столешницу и пытается насадиться сам. Но я вовремя подаю бёдра назад, обламывая этот порыв. Нечего брать то, что я ещё не позволил взять. — Не спеши. — цежу сквозь зубы, ловя кайф от его агонии. — Ты так долго ждал, потерпишь ещё пару минут. — Ривай. — выдыхает он с мольбой. — Что? — веду ниже, по промежности, оставляя влажный, блестящий след. Чувствую, как каменеет каждый мускул под его кожей и как мелко подрагивают ноги. — Пожалуйста. — срывается с его губ едва слышно. Одно-единственное слово бьёт под дых. Он никогда не просит: требует, провоцирует, вынуждает — но не умоляет. И сейчас от этого шёпота внутри всё сжимается в раскаленный узел. Хватит издеваться. Растягивать эту пытку больше нет сил. Прижимаю головку ко входу, чувствуя, как она упирается в пульсирующее кольцо мышц, как её обдает жаром ещё до первого движения. Задерживаю дыхание и толкаюсь внутрь — медленно, до головокружения тягуче пробивая обжигающую тесноту его тела. Он рефлекторно сжимается вокруг члена — то ли пытается вытолкнуть, то ли насаживается глубже. Этот спазм прокатывается по моему телу тугой волной от затылка до пят. Замираю на пару секунд, давая Эрену привыкнуть. Ловлю его дыхание: рваное, поверхностное, со свистом сквозь зубы. Мелкий поддаётся не сразу, но как только хватка слабеет, я двигаюсь дальше. Ещё на несколько сантиметров, под аккомпанемент того, как плотно меня обхватывают горячие стенки. Эрен низко, протяжно стонет, уткнувшись лицом в руки. Вколачиваюсь до упора, до самого конца, вжимаясь яйцами в его задницу. И застываю, заставляя эту заразу помучиться за компанию. Наклоняюсь к нему, почти касаясь губами влажной от испарины шеи. Вдыхаю этот вездесущий, пьянящий запах вишни — смешанный теперь с жаром разгорячённого тела. — Так куда ты там собрался? — хриплю ему прямо в ухо, с трудом выталкивая слова из перехваченного спазмом горла. Ответ мне и не нужен. Начинаю двигаться — медленно, размеренно, задавая темп, от которого у самого плывет перед глазами. Выхожу полностью, оставляя внутри только головку, и тут же вбиваюсь обратно — одним резким, хлёстким толчком до упора. Пальцы намертво впиваются в его бёдра, оставляя на оливковой коже багровые следы. Постепенно ускоряюсь. Толчки становятся грубее, жёстче. Я больше не сбавляю ход, а вхожу короткими, рваными движениями. Сопляк подаётся вперёд, упираясь ладонями в столешницу, чтобы не соскользнуть. Кухню заполняет шум: влажные шлепки тел, скрип стойки, наши вздохи и его голос, срывающийся на хриплый крик каждый раз, когда попадаю по простате. Раз за разом, без промаха. Он стонет громко, в голос, и этот звук рикошетит от кафеля, вибрирует в воздухе, смешиваясь с моим собственным тяжёлым, рваным дыханием. Эрена трясет крупной дрожью от лопаток до бёдер. Дыхание окончательно срывается на бессвязные всхлипы. Дырка вокруг члена начинает судорожно сжиматься, до предела, выдавая его близость к финишу. Его член трётся о барный стул при каждом моём толчке. Ему и делать ничего не надо — он уже на грани. У меня самого желание кончить становится совсем животным, но я торможу себя: резко, почти полностью выхожу. — Нет. — выдыхает Эрен и, всхлипывая, умоляет. — Ривай. Пожалуйста, не останавливайся. — Хорошо просишь. — отвечаю тихо. Снова толкаюсь внутрь — только наполовину, заставляя его прочувствовать каждый сантиметр. Эрен пытается насадиться сам, поймать прежний темп, но я фиксирую его бёдра железной хваткой, лишая возможности двигаться. — Ты не кончишь, пока не разрешу. — шепчу ему в затылок. Он протестующе стонет, и в этом звуке мешается обида с абсолютным, безоговорочным подчинением. Вбиваюсь в него одним долгим, глубоким движением до упора — Эрена выгибает дугой. Он вскрикивает так громко, что у меня внутри всё переворачивается. Сжимает мой член с такой силой, что я сам едва сдерживаюсь. Стискиваю зубы до скрежета, шумно дышу, заставляя себя не кончить раньше времени. Наматываю его волосы на кулак, тяну голову назад, чтобы увидеть лицо: мокрое от слёз и пота, раскрасневшееся, с дрожащими губами, из которых вырываются бессвязные хрипы. Вбиваюсь снова и снова, чувствуя, как он поддаётся, принимает меня, умоляет. Сжимаю его член рукой у самого основания, не давая слить. Ускоряюсь, вхожу жёстко, во всю длину, и с каждым толчком чувствую, как лечу к обрыву. — Можно. Эрен кончает с громким, прерывистым криком, похожим на рыдание. Он сжимается вокруг моего члена серией мощных, пульсирующих спазмов — каждый выбивает из меня дух. Сперма заливает сиденье барного стула, его тело крупно дрожит, дырка судорожно пульсирует, и я кончаю следом. Одним глубоким, сокрушительным толчком до упора изливаюсь внутрь, чувствуя, как сопляк вбирает в себя всё до последней капли. Утыкаюсь лбом в его влажную шею и просто дышу, пытаясь вернуть в норму зрение и слух. Мы стоим так целую вечность. Слышу, как его дыхание постепенно выравнивается, становится глубже, а обмякшее тело окончательно расслабляется. Медленно выхожу из него и разворачиваю к себе. Эрен бледный, ресницы слиплись, губы припухли, а на щеках — влажные дорожки от слёз, которые он даже не заметил. Он устало улыбается. Так тепло и по-своему, что у меня сводит челюсть от безумного желания то ли наорать на него, то ли спрятать эту заразу подальше от всего мира. Прижимаю его к себе, чувствуя, как дрожащие руки обвивают мою шею. Молча целую в висок, зная: это прикосновение он запомнит лучше любых слов. Далеко за полночь. Простыни сбиты в ком, одеяло сползло в ноги, но подниматься и поправлять его нет сил. Мышцы налиты приятной тяжестью. Эрен лениво водит пальцем по моей ключице, вычерчивая узоры. Щекотно. Не говорю ему остановиться, а он и не спрашивает — молча чертит свои иероглифы. Я лежу и понимаю, что уже не вспомню, когда в последний раз ощущал себя настолько оторванным от мира. Мелкий лежит рядом, влажные после душа пряди липнут к его вискам. Устал настолько, что готов вырубиться в любую секунду. Его пальцы замирают, так и не закончив рисунок, застывают на пару ударов сердца, а потом он тихо выдыхает. — Ривай. — зовет сонно. — М? — не открываю глаз. Молчит несколько мгновений. Громко сглатывает. — Я хочу помочь. — говорит наконец, и голос вибрирует где-то у меня под кожей. — Понятно, что доступа к суперсекретным базам и камерам у меня нет... Но я могу разгрести бумаги, если Петра скинет. Какой-никакой опыт есть, я же практиковался в суде. Мне несложно, Ривай, это вообще… Эрен утыкается носом в подушку — прячется, боясь моей реакции на свои слова. Я открываю глаза, глядя на его влажную, спутанную макушку, и в темноте видно, как у него горят уши. Чувствую укол вины — он вгрызается в самые внутренности. Это чудовище ведь помнит каждый мой проёб. Каждое опоздание на час, на два, на четыре. Каждый чёртов раз он заваривал чай и ждал, отрубаясь на диване, пока я не удосуживался набрать его номер. И вместо того чтобы высказать всё, что накипело за эти месяцы, послать меня нахер и хлопнуть дверью — он штурмует Петру. Пытается найти способ разгрузить меня. — Ты сказал, что мне нужен отпуск. — произношу тихо. — Я помню. Он поднимает голову, глядя на меня в упор. В темноте его лисьи глаза кажутся чёрными, но в них горит то, что я ни с чем не перепутаю: смесь стеснения, упрямства и отчаянной решимости. Весь в этом. Настоящий Эрен — лезет в самую задницу, даже когда его не просят, просто потому что не умеет стоять в стороне. — Я хочу помочь. — говорит он уже увереннее. — Не потому, что сомневаюсь в тебе. А потому, что могу. — он умолкает на секунду и добавляет совсем тихо. — Ты никогда не просишь. Ты вообще никогда никого ни о чём не просишь. Внутри что-то со скрипом проворачивается — заржавевший, наглухо заклинивший механизм, который не запускали годами. Эрен бьёт по самому больному, потому что он чертовски прав. Я никогда никого не прошу о помощи. Всю жизнь я рос с мыслью, что любое «пожалуйста» — это капитуляция. Признание собственной никчёмности. Расписка в том, что ты дал слабину и сломался. Это тупое, жестокое уравнение въелось в кровь ещё в трущобах, заставляя всю жизнь тащить любой груз в одиночку. Но сейчас, глядя на притихшего Эрена, я впервые ловлю себя на мысли, что смертельно устал. Хочу наконец узнать, каково это — когда кто-то держит эту удавку вместе с тобой. С другого конца. — Ты прав. — выдавливаю я. Слова выходят сухими, чужими и совершенно неловкими. Признание царапает горло, как наждачка. Скулы сводит от напряжения — будто я не о поддержке прошу, а сознаюсь в каком-то постыдном преступлении. Эрен замирает. Ошарашенно вылупляется на меня, словно я только что сделал ему предложение и позвал разводить коров в глуши. — Я прав? — переспрашивает он медленно, с искренним подозрением. — Не заставляй меня повторять. — ворчу я, утыкаясь взглядом в потолок. Но сопляк уже тянется ко мне. Ведёт ладонью вверх, касается шеи, накрывая пальцами бьющуюся жилку. Я знаю: он чувствует, как галопом несётся мой пульс, но молчу. Поворачиваюсь, без слов принимая эту близость. Смотрю в его глаза — аквамариновые, глубокие, — в полумраке спальни они кажутся бездонным омутом, в который можно падать бесконечно. Поднимаю руку, невесомо касаясь чужого лица. Провожу большим пальцем по острой скуле, по виску и очерчиваю контур припухших, всё ещё красных от моих недавних укусов губ. — Ладно. — говорю я тихо. — Что «ладно»? — Делай что хочешь. — каждое слово даётся с трудом, но я продолжаю. — Я попрошу Петру скинуть тебе документы. Всё, что есть. Эрен смотрит на меня секунду. Две. Три. А потом расплывается в улыбке — той самой, открытой и тёплой. Прижимается всем телом, его дыхание сбивается, и он мелко дрожит — то ли от безмолвного смеха, то ли от избытка чувств. Притягиваю сопляка ближе и закрываю глаза. Если я их открою, то наверняка начну выдавать вещи, к которым мой язык сейчас не готов от слова совсем. Провожу ладонью по его влажным волосам, перебирая шёлковые пряди. Больше не отказываю себе в этом удовольствии и не жду, пока он вырубится. — Кстати, раз ты не хочешь никуда ехать… — бормочет Эрен в плечо, окончательно проваливаясь в сон. — Я всё равно поеду с Жаном… и Микасой. Они же встречаются… уже месяца два. Замираю. Рука на его затылке каменеет. Смотрю на эту безмятежную, сука, морду — расслабленную, со следами едва заметной ухмылки на губах, — и в голове со скрипом выстраивается логическая цепочка. Меня просто развели. Нагло, виртуозно, разыграли как по нотам, выпотрошив наизнанку и заставив выдать всё то, что я прятал под замком. Желание отвесить подзатыльник накатывает с такой силой, что пальцы сводит судорожным жжением. Но я его не трону. Всё, что мне остаётся — устало выдохнуть, признавая поражение. Провокатор хренов. Театральный заканчивать надо было, а не на юрфак поступать. Нащупываю телефон на тумбочке. Яркий экран безжалостно режет глаза, заставляя зажмуриться. Открываю диалог с Петрой, минуту тупо смотрю на мигающий курсор, а затем быстро набираю текст. «Петра, я беру отпуск на неделю. Если что-то срочное, звони Майку. Скинь Эрену материалы по последнему делу. Ривай.» Жму «Отправить» и откидываю мобильник в сторону. Дисплей гаснет, и вместе с ним во мне будто отключается многолетний фоновый шум, которого я раньше не замечал. Тревоги, страхи, обязательства, бесконечный список дел, которые нужно было закрыть ещё вчера — всё это разом блёкнет, растворяясь в тишине ночи. Смотрю в потолок, прижимаю эту невыносимую заразу крепче к груди и закрываю глаза. Будильник я сегодня не ставлю.