ГРЕТЕЛЬ

ПЕРВЕНЕЦ СКОРБИ — ГНЕВ, и она врывается в жизнь без стука, без предупреждения, без малейшего шанса подготовиться к её приходу. Та, что бурей проносится из комнаты в комнату, сметая всё на своём пути, и стёкла в окнах дрожат, трескаются и осыпаются дождём осколков за её спиной, стоит ей лишь пройти мимо; разрушение — её второе, тайное имя, выжженное калёным железом на внутренней стороне век, и она за него никогда, ни перед кем не извиняется, потому что не умеет. Она породит в твоей груди ураган такой силы, что рёбра затрещат, она вызовет шторм в твоей измученной душе и не отпустит, не ослабит свою мёртвую хватку до тех пор, пока ты не расколешься на тысячу мелких, кровоточащих осколков, которые уже никогда не собрать в прежнюю форму. Второе дитя скорби — ПЕЧАЛЬ, и она приходит тихо, на цыпочках. Та, что незаметно заползает тебе в кости, словно сырой, промозглый туман, и тянет свои длинные, серые, призрачные руки всё глубже и глубже, пока каждую, самую ничтожную твою частицу не сожмёт в удушающей, липкой паутине муки, тоски и беспросветного отчаяния. Она вгонит трагедию в твои кости, словно гвозди в крышку гроба, впустит тлен в твои вены вместо крови и останется с тобой навсегда, пока ты, переступая через себя, не научишься вырывать этот проклятый нож из собственного трепещущего нутра. Младшее, самое тихое и самое долгожданное дитя скорби — ИСЦЕЛЕНИЕ. Та, что приходит последней, когда сил уже не осталось. Та, что чинит разбитые, вдребезги разнесённые души лакированным, расплавленным золотом, и каждая трещина, каждый шрам после её прикосновения начинает мерцать в лучах утреннего солнца, превращая уродство в искусство. Ты спросишь её, подняв заплаканные глаза: «зачем всё это было?», и она даст тебе целительный бальзам для твоих гноящихся ран, прольётся ласковым, тёплым дождём для твоего иссушенного духа, и она скажет тебе, что всё то, что ты горевала, никогда не должно быть забыто и стёрто. Как бы сильно тебе этого ни хотелось. Прошло четыре долгих, пустых, наполненных туманом месяца с того самого дня, как Энола Гилберт потеряла обоих родителей в той чудовищной, трагической автокатастрофе, которая расколола её жизнь на «до» и «после». По несчастливой, чудовищной случайности она сама оказалась в той проклятой машине в момент аварии вместе со своей старшей сестрой-близнецом Еленой, и они вместе, держась за руки, летели в ледяную воду. Очнулась она уже в карете скорой помощи, под вой сирен, судорожно и мучительно выкашливая мерзкую, затхлую озёрную воду, забившую её лёгкие до самого дна. Её тут же, едва она открыла глаза, встретили сокрушительные объятия рыдающей навзрыд, посеревшей от горя сестры. Оказалось, она была мертва целых семь минут, её сердце не билось. Такое способно искалечить на всю жизнь. А она была настолько искалечена, насколько это вообще возможно для живого человека. Смерть делает такое с человеком. Теперь у её травмы есть имя. Оно спит с ней рядом по ночам. Оно каждое утро напоминает ей о её позоре. Оно смотрит, как она глотает свою гордость. Оно скалится на неё из конца продуктового ряда. Оно глумится над ней, когда она едет по той самой заброшенной дороге. Оно следует за ней повсюду, заставляя желать, чтобы её не было в живых. Чтобы она погибла в той аварии вместе с родителями. Оно прячется в гостиной. Оно выгрызает дыры в её груди. Оно заставляет её чувствовать безнадёжность. Много раз она была на грани того, чтобы развалиться, много раз едва удерживала себя в руках. Эта ужасная штука, эта проницательная штука говорит ей, что она принадлежит ей. И это правда. Эта жалкая штука, эта раздробленная штука говорит ей, что она не выживет без неё. И она не может. И вот так, без предупреждения, щемящая боль вернулась. Энола смотрела, как яростно трясётся её рука, а кисть замерла всего в дюймах от пустого холста. Из этого ритма, застрявшего в жёстких переплетениях её ноющих мышц, кто-нибудь, наверное, мог бы написать песню. Что-то печальное, в минорной тональности, которая знает, что легко могла бы перейти в мажор. Что вызвало этот подводный поток? Она никогда не была сильна в самоанализе — она готова была поклясться, что отвечала неправильно на все вопросы в тех дурацких опросниках о психическом здоровье, — и никогда не могла пройти через всю эту кровавую требуху до конца. Смотри на неё: сцена, которую она нарисовала, — как она сама вглядывается в чернильную тьму, пока не рухнет. Смотри на неё: эту точку слома, заикающееся сердцебиение в прекрасной симфонии, достойной смертельных падений. Темп взмывает ввысь, когда молот поднимается, зависая над черепом, костью, стеной, метрономом, и наконец угасает во тьме. С усталым вздохом Энола отложила кисть и решила собираться в школу. Сегодня был первый день выпускного класса, и, хотя ей не хотелось ничего больше, чем свернуться калачиком в углу своей комнаты, она знала, что прятаться вечно нельзя. Если она хочет попасть в хорошую художественную программу после школы, ей нужно сдать все предметы на отлично. Это было несложно. Всё, что требовалось, — являться и делать работу. И потому она с большой неохотой поплелась в ванную, которую делила с сестрой-близнецом, и начала приводить себя в порядок. У неё ушло около двух с половиной часов на то, чтобы принять душ, одеться, уложить волосы и морально подготовиться к тому дерьмовому шторму, что её ждал. — Тосты — я могу сделать тосты, — объявила Дженна, заглядывая в холодильник. — Всё дело в кофе, тётя Дженна, — промурлыкала Елена, наливая себе чашку кофе и оглядываясь через плечо на сестру, которая как раз входила в комнату. — Доброе утро, Нола! Энола в знак приветствия буркнула, выхватив свежую чашку кофе из рук сестры. — Ладно, — моргнула Елена и повернулась обратно к кофеварке, чтобы налить себе ещё одну чашку. Дженна тем временем протянула Эноле сливки из холодильника, зная, как средняя из детей Гилберт обожает свой сахар. Елена обернулась поприветствовать младшего, Джереми, как только он вошёл следом, — лишь для того, чтобы он выхватил у неё из рук уже вторую чашку кофе. — Серьёзно? — Ваш первый день в школе, а я совершенно не подготовлена, — запричитала Дженна, роясь в сумочке. — Деньги на обед? — Я в порядке, — ласково улыбнулась Елена. Её брат и сестра, однако, тут же метнулись вперёд наперегонки за пятидесятидолларовой купюрой в руке тёти. Энола торжествующе усмехнулась, когда её пальцы сжали банкноту, заслужив мрачный взгляд младшего брата. — Что-нибудь ещё? Карандаш номер два? Что я упускаю? — допытывалась Дженна, в растрёпанном состоянии мечась по кухне. — Разве у тебя сегодня не большая презентация? — нахмурилась в раздумье Елена. — Я встречаюсь со своим научным руководителем прямо… — Дженна замялась, глянув на часы. — Сейчас. Чёрт! — Тогда иди. Мы справимся, — заверила Елена, заслужив благодарную улыбку Дженны, прежде чем та выскочила за дверь. Елена повернулась к младшему брату с беспокойством во взгляде. — Ты в порядке? — Не начинай, — фыркнул Джереми, допивая остатки кофе и выходя из комнаты. — Нола… — попыталась Елена, но наткнулась лишь на средний палец сестры, получив ответ, который и так уже знала: нет, Энола Гилберт определённо была не в порядке.

***

Энола гордилась своим полным отсутствием светской жизни. Это означало, что ей не нужно полагаться ни на кого, кроме самой себя. А ещё это избавляло её от неловких утренних поездок с Еленой и её лучшей подругой, Бонни Беннет. Энола и Бонни ладили нормально, но Бонни была скорее подругой Елены, нежели Энолы. Все они выросли вместе. Энола, Елена и Бонни вместе с Тайлером Локвудом, сыном мэра, Мэттом Донованом, бывшим парнем Елены, и… — Энола! …и Кэролайн Форбс, дочерью шерифа. Неунывающая блондинка тоже росла вместе с ними. Однако, в отличие от остальных, она была человеком Энолы. До тех пор, пока Энола не совершила самую что ни на есть клишированную вещь на свете: не влюбилась в свою лучшую подругу. И когда в прошлом году она наконец набралась храбрости рассказать ей о своих чувствах, её отшили самым жестоким образом. Она не была уверена, чего ожидала, но вот того, что Кэролайн рассмеётся ей в лицо, — точно нет. Она думала, что может довериться ей во всём. Похоже, она ошибалась. Так или иначе, с тех пор они не разговаривали друг с другом. Вот почему Энола нашла странным, когда Кэролайн вдруг стиснула её в сокрушительных объятиях посреди коридора. — Боже мой! Как же я рада тебя видеть! Как ты? — Хорошо? — моргнула Энола, застыв столбом, пока её бывшая лучшая подруга не соизволила отстраниться. — Правда? — нахмурилась Кэролайн, не убеждённая, успокаивающе поглаживая Энолу по рукам. — Да, — твёрдо произнесла Энола. Наверное, она репетировала эти слова перед зеркалом сотню раз с тех пор, как случилась авария. — Ох, бедняжка, — нахмурилась Кэролайн, заметив розовые пряди, которыми, похоже, обзавелась Энола. — Ты перекрасила волосы? Энола кивнула, заслужив мягкую улыбку вспоминающей былое блондинки. — Мне нравится. — Ладно, Кэролайн, — быстро вмешалась Елена, приходя сестре на выручку. Она была единственной, кто знал об их ситуации, а следовательно, единственной, кто мог оградить сестру от всей этой неловкости. Вот как сейчас, к примеру. — Мне нужно одолжить Энолу для… домашки. — Но сегодня же первый день в школе, — нахмурилась Кэролайн. — Занятия ещё даже не начались. — Но мы вместе ходим на углублённый английский. У нас было книжное задание на лето, — соврала Елена, побуждая Энолу отчаянно закивать в знак согласия. — Ладно. Тогда я увижу вас, ребята, позже? — с надеждой спросила Кэролайн. — Конечно, — согласилась Елена, глядя, как блондинка упрыгала прочь. Лишь когда Кэролайн полностью скрылась за пределами слышимости, она повернулась к сестре с улыбкой, которая скорее походила на гримасу. — Без комментариев, — покачала головой Энола, заработав тихий смешок от сестры. — Смотрю, ты в лучшем настроении, — заметила Елена, продевая руку под локоть сестры-близнеца и волоча её по коридору. — Кофе, — буркнула Энола, подавляя зевок. Она не была утренним человеком — да и вообще не была человеком для людей, — так что Елена не обижалась на грубость сестры. Такое поведение было для неё вполне обычным. — Хочешь зайти в «Мистик-Гриль» после школы за молочными коктейлями? «Арахисовый взрыв», взбитые сливки на дне — твой любимый, — усмехнулась Елена, заработав довольно рьяный кивок от близняшки. Однако их улыбки длились недолго: они заметили, как их младший брат передал пакетик травки одному из товарищей, прежде чем исчезнуть в мужском туалете. Энола молча выругалась под нос, когда сестра ринулась туда. С тех пор как их родители погибли, все они пытались найти разные способы справиться. Просто Джереми в качестве отдушины избрал наркотики. Они вошли в туалет как раз вовремя, чтобы увидеть попытку брата снять красноту с глаз глазными каплями. — Воу! Штаны долой, цыпа! — завопил какой-то незнакомый парень при их появлении. Энола просто показала ему средний палец, с отвращением глядя, как он вышел из туалета, не помыв руки. Елену это не смутило; она бурей налетела на Джереми. Схватила его лицо в ладони, разглядывая прищуренными глазами. Сейчас начнётся, подумала про себя Энола, прислоняясь к кафельной стене, чтобы издалека наблюдать за перепалкой брата и сестры. — Отлично. Первый день в школе, а ты под кайфом, — фыркнула Елена. — Нет, я не под кайфом, — закатил глаза Джереми, смахивая руки сестры. — Где оно? Оно при тебе? — допрашивала Елена, пытаясь обыскать его. — Прекрати! Тебе самой нужно остыть, ясно? — огрызнулся Джереми, слегка отталкивая её. — Остыть? Это что, жаргон торчков? Чувак, ты такой крутой, — съязвила Елена, отчего на лице её сестры расплылась довольная улыбка, а сама она снова полезла обыскивать карманы брата. — Слушай, хватит! У меня ничего нет при себе. Ты сумасшедшая? — выплюнул Джереми. — Ты ещё не видел сумасшествия, Джереми! — предупредила Елена. — Я давала тебе поблажку на лето, но с меня хватит смотреть, как ты себя разрушаешь. Джереми направился к выходу из туалета. — Нет, нет, нет, знаешь что? Давай. Продолжай в том же духе. Но просто знай, что я буду рядом и каждый раз буду ломать тебе кайф, уяснил? Унитаз зашумел, и ещё один одноклассник вышел из туалета, не помыв руки. — Джереми, я знаю, кто ты есть. И это не этот человек. Так что не будь этим человеком. Старшая из Гилбертов не задержалась достаточно долго, чтобы получить ответ. Когда она полностью скрылась из виду, Энола повернулась к брату с озорным блеском в глазах, и на её губах растянулась дерзкая улыбка. — Так-так, — начала Энола, косясь на брата. — Травка есть?

***

После утомительного учебного дня, наполненного пустой болтовнёй и притворными улыбками, которые она дарила всем вокруг, словно конфеты на Хэллоуин, Энола, не задерживаясь ни на минуту и ни с кем не прощаясь, сразу же, прямиком пошла домой, с наслаждением предвкушая те простые, почти священные ритуалы, которые помогали ей сохранять рассудок. Ей отчаянно, до дрожи в кончиках пальцев хотелось выкурить свой припрятанный на чёрный день косяк, чтобы снять напряжение с плеч, и принять долгий, обжигающе горячий душ, чтобы смыть с себя всю липкую грязь этого дня, перед тем как встретиться с Еленой в их любимом, уютном баре «Мистик-Гриль». Покончив с этими нехитрыми, но жизненно необходимыми делами, она наспех вытерла мокрые волосы полотенцем, схватила с кровати свой любимый просторный, бесформенный балахон, который был ей на несколько размеров велик и в котором она чувствовала себя в безопасности, и спустилась по скрипучей лестнице вниз, где её тётя Дженна сидела, свернувшись калачиком на диване, и задумчиво сжимала в своей изящной руке бокал красного, терпкого вина. — Я встречаюсь с Еленой в «Гриле», мы ненадолго, — коротко и без лишних подробностей сообщила Энола, на ходу натягивая свою уютную, потрёпанную толстовку через всё ещё влажную голову и уже направляясь прямиком к входной двери. — Хорошо, милая, повеселитесь там, — рассеянно и беззаботно прощебетала Дженна, делая глоток вина, но тут же запнулась и осадила себя от внезапного, непривычного осознания того, что она, кажется, ведёт себя недостаточно строго и по-родительски, как подобает ответственному опекуну. — Ох, погоди, стой. Я сейчас, дай мне секунду, я справлюсь с этой ролью. Женщина глубоко вздохнула, прочистила горло и обернулась к племяннице с тем самым напускным, наигранно строгим выражением лица, которое она репетировала перед зеркалом: — Слушай меня внимательно, юная леди: не задерживайся допоздна, завтра у вас с сестрой учебный день, и я не хочу видеть вас сонными мухами за завтраком. И убедись, пожалуйста, что Елена тоже об этом не забудет. — Будет сделано, тётя Джен, всё в лучшем виде, — с шутливой серьёзностью отчеканила Энола, вытягиваясь по стойке смирно и отдавая ей шутливое, ироничное приветствие. Она со смехом распахнула входную дверь и, совершенно не ожидая этого, оказалась нос к носу, лицом к лицу с невероятно красивым, смутно знакомым незнакомцем, стоящим прямо на пороге. — Ох, чёрт! — Прошу прощения за неожиданность, я не хотел вас напугать. Я как раз собирался постучать, — неловко и с искренним смущением объяснил парень, стоящий на крыльце и нервно переминающийся с ноги на ногу. Его пронзительный, изучающий взгляд скользнул по стоявшей перед ним девушке, и на его лице отразилось глубочайшее, неподдельное замешательство. — Ты перекрасила волосы? Я помню, они были другого цвета. — Ох, — снова повторила Энола, на этот раз более осмысленно. Вблизи она его узнала: это был тот самый загадочный новенький ученик, Стефан Сальваторе, по которому все девушки в школе сходили с ума. И, поскольку он был здесь новеньким и явно ничего не знал, он, по всей видимости, перепутал её с сестрой-близнецом, что было неудивительно. — Я хотел извиниться за своё странное и внезапное исчезновение сегодня я ушёл, не попрощавшись. Я знаю, это было странно и невежливо, — продолжил Стефан. — Всё нормально, не переживай? — неуверенно ответила Энола, не зная, как вести этот разговор. — Как твоя нога? Заживает? — продолжал Стефан. — В полном порядке, — небрежно отмахнулась Энола. — Откуда ты, кстати, узнал, где мы… я… живу? — Городок у вас маленький, все всё про всех знают. Я просто спросил первого встречного, и мне тут же рассказали, — коротко и без прикрас объяснил Стефан. Прежде чем Энола успела расспросить его ещё о чём-нибудь, он залез во внутренний потайной карман своей кожаной куртки и извлёк оттуда до боли знакомый, зелёный дневник. — Подумал, ты, возможно, захочешь вернуть это, пока кто-нибудь чужой его не нашёл. — Да, хочу, спасибо, — быстро и с облегчением кивнула Энола, бесцеремонно выхватив зелёный блокнот из его протянутых рук и тут же открыв его на случайной странице в надежде найти что-нибудь по-настоящему пикантное из личной жизни сестры. — Не волнуйся, я не читал, — предупредил её Стефан, заметив её манипуляции. — Нет? Почему? — подняла на него удивлённый взгляд Энола. — Большинство людей на твоём месте прочло бы, не удержалось. — Ну, я бы точно не хотел, чтобы кто-то читал мой дневник, — сказал Стефан. — Я бы определённо прочла, даже не сомневайся, — заявила Энола так, словно это было само собой разумеющимся. — И вообще, кто в нашем возрасте всё ещё ведёт личные дневники? — Я веду! — с неожиданной гордостью и даже недоверчиво фыркнув, объявил Стефан. — Если я не запишу какое-нибудь важное событие или момент, который однажды стал частью моей жизни, рано или поздно он просто сотрётся из памяти, будто его никогда и не было. А есть такие воспоминания, которые слишком дороги, чтобы позволить времени украсть их. Именно поэтому я всё записываю. — Как и секреты. Без них мы ничто, — промурлыкала Энола, захлопнув дневник Елены и аккуратно положив его на столик в прихожей, после чего вновь повернулась к неуловимому Стефану Сальваторе. — Я направляюсь в «Мистик-Гриль». Не хочешь присоединиться и составить мне компанию?

***

Энола ничуть не преувеличивала, когда говорила, что с той самой минуты, как они вдвоём переступили порог и вошли в «Мистик-Гриль», на них была устремлена каждая пара глаз, каждый посетитель отвлёкся от своего разговора. Её это ни капли не удивляло. Мистик Фоллс был тем самым классическим, маленьким, провинциальным городком, где абсолютно все друг друга знали. Новые жители здесь появлялись редко. Это был один из тех редких случаев. И теперь все вокруг ломали голову над одним и тем же: кто такой Стефан Сальваторе? — Нола! — прокричал знакомый голос. Энола одарила явно сбитого с толку Стефана дерзкой ухмылкой, когда в поле зрения появилась Елена. — Я уже заказала для нас столик. — «Арахисовый взрыв» с… — Со взбитыми сливками на дне, — закончила Елена, поворачиваясь к Стефану с лёгкой, приветливой улыбкой. — Надеюсь, Энола не слишком докучала тебе по дороге. — Э-э, вовсе нет, — солгал Стефан, метнув короткий взгляд на озорную близняшку. — Не хочешь к нам присоединиться? — Елена указала на столик неподалёку, где сидели Бонни Беннет и Кэролайн Форбс. Елена бросила на Энолу мимолётный взгляд, словно без слов давая понять близняшке, что ей не обязательно сидеть с ними, если ей неудобно, но Энола была слишком горда, чтобы признать иное. Поэтому она заняла место прямо напротив блондинки, разбившей ей сердце, и дерзко взглянула ей в глаза, изобразив самую широкую — и самую фальшивую — улыбку, какую только смогла из себя выдавить, прежде чем вскоре начался допрос Стефана Сальваторе. — Итак, — прочистила горло Кэролайн, разглядывая Стефана своим голодным взглядом в стиле «я хочу родить тебе детей, и мне плевать, что ты обо мне подумаешь». — Ты родился в Мистик Фоллс? — Угу, — подтвердил Стефан. — А переехал, когда был ещё маленьким. — Родители? — поинтересовалась Бонни. — Мои родители умерли, — сообщил Стефан. — Мне жаль, — нахмурилась Елена, проникаясь сочувствием к парню рядом с ней. — Братья или сёстры? — Никого, с кем бы я общался, — покачал головой Стефан. — Я живу с дядей. — Любимые цвета? — полюбопытствовала Энола, заслужив недоумённые и сбитые с толку взгляды сидящих за столом. — Что? Я работаю над абстрактной картиной и могла бы воспользоваться цветовыми подсказками. — Жёлтый и синий, — ответил Стефан, одарив девушку мягкой улыбкой. — Итак, Стефан, если ты здесь новенький, то не знаешь о завтрашней вечеринке, — прочистила горло Кэролайн. — Это что-то вроде встречи после каникул у водопада, — пояснила Бонни. — А вы двое идёте? — спросил Стефан, переводя взгляд на близняшек Гилберт с умеренным любопытством. — Конечно, идут, — высказалась Бонни, бросив на сестёр выразительный взгляд и поворачиваясь обратно к Стефану. — Надеюсь, мы увидим тебя там.

***

Энола Гилберт, в отличие от своей сестры-близнеца, которая, казалось, питалась энергией толпы и вниманием окружающих, была ходячим, дышащим, воплощённым в человеческой плоти определением слова «интроверт» из любого уважающего себя словаря. Но этот факт, эта её глубинная, фундаментальная потребность в уединении вовсе не означала, что она, подобно какому-нибудь отшельнику, не могла искренне и от души наслаждаться хорошей, шумной, дикой вечеринкой ничуть не хуже любого другого дебильного, безмозглого подростка, который пришёл сюда исключительно ради того, чтобы напиться до беспамятства и орать песни. Бесплатное, дармовое пиво — оно, в конце концов, и в Африке бесплатное пиво, и, хотя оно было уже изрядно выдохшимся, тёплым и отдавало какой-то кислой, противной горечью, словно его открыли неделю назад и забыли в шкафу, она упрямо, с какой-то мрачной, отчаянной решимостью выпивала каждую последнюю, до дна, каплю в своём пластиковом стакане. Всё, что угодно, любой самый дешёвый, самый мерзкий на вкус алкоголь, любое средство, лишь бы забыть эту тупую, ноющую, саднящую боль в груди, которая поселилась там и не уходила. Это помогало. Но лишь ненадолго, на какие-то жалкие минуты забвения, прежде чем реальность снова вгрызалась в неё. — Просто признай это наконец, Елена, хватит отпираться, — с озорной усмешкой поддразнила Бонни. — Ладно, хорошо, ты меня поймала, он и впрямь слегка, совсем чуть-чуть, хорошенький, — с деланой неохотой пожала плечами Елена, но её глаза при этом предательски сияли. — У него этот фирменный, пронзительный взгляд, как из дешёвого любовного романа в мягкой обложке, — со смехом продолжила Бонни, прочистив горло и притворно, с наигранным пафосом зачитывая воображаемую сцену из книги. — Стефан заглянул глубоко в её бездонные, карие глаза, пронзая своим взглядом самую душу, и она пропала. — Его напряжённые, зелёные, как лесная чаща, очи мало что говорили непосвящённым, но было совершенно, до головокружения очевидно, что он хотел её со всей страстью, а она — его, и они пропали друг в друге, — шутливо, на одной ноте, не сговариваясь, продолжила Энола своим низким, чуть хрипловатым голосом, заработав взрыв искреннего, заливистого хохота обеих девушек. — А что насчёт тебя, Энола? — вдруг перевела стрелки Бонни, и её глаза хитро блеснули. — Ты в этом учебном году положила глаз на кого-то конкретного, или, как всегда, будешь играть в загадочную незнакомку? — Не-а, ни на кого я не положила глаз, — с неестественной, почти подозрительной лёгкостью солгала Энола, но её карии глаза помимо её воли, на какую-то долю, ничтожную секунды, мгновенно, рефлекторно отыскали в окружавшей их толпе стройную фигуру Кэролайн, её золотистые волосы, её смех, прежде чем быстро, словно испугавшись, вернуться обратно к сестре. — Ты, Елена, очевидно, безумно нравишься Стефану, это видно невооружённым глазом. Он специально заявился к нашему дому, проделав весь этот путь, только ради того, чтобы лично отдать тебе в руки твой дурацкий дневник, хотя мог бы совершенно спокойно подождать до завтра и отдать его в школе, не привлекая внимания. В смысле, если это не самая настоящая, трепетная преданность, то тогда я вообще не знаю, что это. — Кстати, о нашем загадочном Стефане Сальваторе, — начала Бонни, оглядываясь вокруг с внезапным, проснувшимся любопытством. — А где он сам-то? Я его не вижу. — Понятия не имею. Ты мне и скажи, подруга. Ты же у нас теперь, как сказала твоя бабушка, экстрасенс, — с лёгкой подколкой пошутила Елена, заработав озадаченный и притворно-обиженный взгляд от своей близняшки. — Грэмс сказала нам по секрету, что она, оказывается, экстрасенс. — У-у! Сделай сначала предсказание мне, Бонни, я первая, мне это жизненно необходимо! — взмолилась Энола, в пьяном, восторженном волнении дико и хаотично размахивая рукой в воздухе, словно пыталась взлететь. Было до боли очевидно, что она выпила на пару, а то и на три стакана больше положенного. В пьяном виде она всегда, без исключений, становилась смелее, громче, разговорчивее и раскованнее, с неё спадала та скорлупа замкнутости, в которой она пряталась. Такой она была до гибели родителей. До своей собственной смерти. Весёлой. Громкой. Разговорчивой. Живой. — Ладно, так уж и быть, только ради тебя. Дай мне секунду, чтобы сосредоточиться, — Бонни прочистила горло, закрывая глаза и делая глубокий, медитативный вдох. — Грэмс сказала, что я должна полностью сосредоточиться. — Погоди-погоди, подожди, тебе обязательно нужен какой-нибудь магический предмет, хрустальный шар! — театрально объявила Елена, оглядываясь вокруг в поисках чего-нибудь отдалённо подходящего. — Ага! Я нашла, вот! — радостно вскрикнула Энола, резво подхватив пустую стеклянную пивную бутылку прямо с земли. Она торжественно выпрямилась, словно даря драгоценный артефакт, протягивая бутылку якобы экстрасенсу. Энола, по своей наивности и лёгкому опьянению, не придала этому моменту ровным счётом никакого значения, но глаза Бонни внезапно, без предупреждения, расширились от неописуемого, первобытного ужаса, и она резко, словно обжёгшись о раскалённый металл, отдёрнулась от неё. Энола нахмурилась, глядя, как пивная бутылка с гулким, деревянным стуком покатилась по земле, а её недавний, такой приятный хмель мгновенно и бесследно улетучился. — Что это сейчас было? Ты чего? — Это было очень странно, мне это не нравится, — тихо и испуганно пробормотала Бонни, и её лицо побледнело. — Что сейчас вообще происходит, Бонни, ты нас пугаешь? — спросила Елена, с возрастающим беспокойством глядя то на одну подругу, то на другую. — Я не знаю, я понятия не имею, что это было, — растерянно пожала плечами Энола. — Когда я случайно прикоснулась к тебе, Энола, — замялась и запнулась Бонни, глядя на неё с тревогой и лёгким испугом. — Я увидела их. Я увидела волков. — Волков? Каких ещё волков? — эхом, в унисон отозвались обе близняшки, Энола и Елена, переглядываясь. — Четверых, огромных, бегущих вместе сквозь лесную чащу, — тихо уточнила Бонни, заметив обеспокоенные и совершенно сбитые с толку взгляды, которые получила в ответ на своё безумное заявление. Она попыталась отмахнуться и выдавила из себя смех: — Да я просто пьяна, это всё проклятая выпивка. Ничего экстрасенсорного в этом бреду нет, правда. Да? Ладно, я пойду, пожалуй, выпью ещё. И с этими словами, оставив сестёр в полном недоумении, близняшки Гилберт остались предоставлены сами себе, глядя ей вслед. — Она только что, на полном серьёзе, списала какое-то жуткое, апокалиптическое видение про бегущих волков на банальное пьянство и тут же пошла за новой порцией, хотя явно выпила уже более чем достаточно? — с приподнятой от скепсиса бровью поинтересовалась Энола. — Ей срочно, прямо сегодня нужно пересмотреть свои жизненные приоритеты.

***

Теперь Энола сидела в полном, благословенном одиночестве на старой, выкрашенной облупившейся зелёной краской скамейке, расположившись на весьма приличном, безопасном расстоянии от гремящей музыкой и пьяными криками вечеринки, удобно и уютно устроив в своих замёрзших, тонких руках бутылку с ледяной водой, которую она методично, глоток за глотком, подносила к губам. Она сознательно и без сожалений отделилась от Елены где-то около часа назад, тихо и незаметно выскользнув из этого хаоса из смеха, пролитого пива и грохота басов, преследуя одну-единственную, прагматичную и скучную цель — успеть хоть немного протрезветь до того момента, как ей придётся возвращаться домой и смотреть в трезвые, всё понимающие глаза тёти Джен. Ей, как ни странно и ни парадоксально это звучало для человека, который всю жизнь провёл в окружении шумной, галдящей родни, искренне и глубоко нравились эта девственная, звенящая тишина и этот абсолютный, ничем не нарушаемый покой, царившие здесь, в её собственной, далёкой от всего мира стране под названием «Одиночество». Это было почти иронично, даже забавно в каком-то извращённом смысле, ведь само имя, данное ей при рождении, — Энола — в переводе с какого-то древнего, забытого языка означало «уединённая» и «та, что держится особняком». А что было ещё более иронично и походило на злую насмешку судьбы — если приглядеться внимательнее, её имя читалось как английское слово «alone», что значило «одинокая», но только написанное задом наперёд, и это простое лингвистическое совпадение подходило ей до жути, до дрожи точно и идеально. Ей, по правде говоря, нравилось быть одной, она не тяготилась этим, а черпала в этом силы. Но, как это всегда, чёрт возьми, бывало в её жизни, кто-то непременно, обязательно и бесцеремонно должен был всё испортить. И этим самым незваным «кем-то», по чистой, трагической случайности, оказалась никто иная, как пьяная в стельку, но всё ещё неунывающая Кэролайн Форбс, которая, шатаясь, брела по поляне и своим громким голосом разрушала всю атмосферу. — Энола! Боже мой, это ты! — радостно и пронзительно взвизгнула неунывающая, сияющая блондинка, завидев знакомый силуэт на скамейке, и, не раздумывая, бросилась бежать к ней с широко раскрытыми, радушными объятиями, явно намереваясь заключить подругу в удушающий захват. Только на сей раз, к её полному и искреннему изумлению, ей не представилось такого шанса. — И что, по-твоему, ты сейчас делаешь и какого чёрта тебе от меня нужно? — холодно и отстранённо спросила Энола, быстро и грациозно вскочив со скамейки и ловко, словно опытный тореадор, увернувшись от её рук. — Пытаюсь обнять свою самую лучшую, любимую подружку, по которой я дико соскучилась, — заплетающимся языком захихикала Кэролайн, снова и снова делая шаг вперёд и пытаясь сократить дистанцию. — В том-то и дело, Кэролайн, что мы больше не лучшие подружки, и ты прекрасно это знаешь, — ровным, ледяным тоном ответила Энола, предусмотрительно отступая ещё на пару шагов назад и сохраняя безопасную дистанцию. — Ты сама об этом позаботилась, собственными руками всё разрушила. — Энола, ну пожалуйста, не надо, — тяжело и обречённо вздохнула Кэролайн, наконец осознав всю серьёзность момента, сдаваясь и безвольно роняя руки вдоль тела. — Чего ты на самом деле от меня хочешь, Кэр? Зачем ты меня искала? — устало вздохнула Энола в ответ, и её плечи опустились. — Я хочу, чтобы всё стало как прежде, и хочу вернуть свою подругу, ту, которую я потеряла, — искренне, с болью в голосе призналась Кэролайн, и её глаза наполнились слезами. — Это абсолютно невозможно, Кэролайн, пути назад нет, — медленно и горько покачала головой Энола, и её голос дрогнул. — Ты потеряла её в тот самый момент, когда рассмеялась ей в лицо, глядя прямо в глаза, в самую уязвимую, обнажённую минуту её жизни. — Я не лесбиянка, пойми ты это, я не такая! — стала отчаянно, жалко защищаться Кэролайн, выставляя руки вперёд. — Я никогда и не говорила, что ты лесбиянка, — спокойно и даже с ноткой снисходительной усталости сказала Энола. Она и сама, по правде говоря, не была лесбиянкой — ей нравились люди, а не гендер, и мужчины нравились ей почти так же сильно, как и женщины. — И мне искренне, от всего сердца жаль, что я своим признанием заставила тебя почувствовать себя неловко, растерянно и грязно. — Тогда зачем ты мне вообще это сказала? — с надрывом спросила Кэролайн, и в её голосе звучала обида. — Зачем тебе нужно было всё менять и всё усложнять? — Ничего не изменилось, Кэролайн, совсем ничего, кроме того, что я к тебе чувствовала, — мягко и терпеливо, словно ребёнку, объяснила Энола, делая крошечный шаг навстречу. — Я не просила тебя чувствовать ко мне то же самое в ответ и отвечать взаимностью. Я просто просила тебя понять и принять это. — Ну, а я не понимаю, не укладывается у меня в голове! — выкрикнула Кэролайн в отчаянии, и её крик эхом разнёсся по парку. — Почему я? Почему из всех людей ты выбрала именно меня? Почему я тебе нравлюсь? Я эгоистичная, нетерпеливая и неуверенная в себе истеричка… — Всё, что ты только что перечислила, и есть те самые причины, по которым ты мне нравишься: потому что ты самая настоящая, и ты искренняя, и ты потрясающая до невозможности, — произнесла Энола с мягкой, грустной улыбкой. — Именно твои так называемые недостатки и заставили меня влюбиться в тебя, Кэролайн. Обе девушки — и застывшая Энола, и протрезвевшая от шока Кэролайн — замерли на месте, словно громом поражённые, при упоминании этого страшного, рокового слова на букву «Л». Энола совершенно не ожидала и не планировала, что признается в любви своей бывшей лучшей подруге именно этой ночью. Вообще-то, согласно её плану, она рассчитывала полностью избегать её и делать вид, что они незнакомы. К счастью для них обеих, их неловкий, душераздирающий разговор был грубо и бесцеремонно прерван паническими, истошными криками, раздавшимися неподалёку. Энола быстро, инстинктивно шагнула вперёд, прикрывая Кэролайн, как только поняла, что кричат её брат и сестра, склонившиеся над бессознательным телом Викки Донован. — Кто-нибудь, ради бога, вызовите скорую! — закричал Мэтт, и его голос сорвался в рыдании от страха за жизнь сестры. — Все назад, отойдите от неё, дайте ей воздуха, не стойте столбом! — потребовал Тайлер, грубо пробираясь вперёд сквозь толпу зевак. — У неё шея, посмотрите на её шею! — закричала перепуганная Елена. — Её что-то укусило, там раны. Она теряет много крови, очень много! — Прижми это к её шее и держи крепко, не отпускай, — велел Мэтт, лихорадочно снимая с себя куртку и протягивая её Елене дрожащими руками. Ох, что же это за безумная, проклятая ночь. Из тихой и приятной она на глазах превратилась в катастрофическую, а затем, всего за считаные часы, и в смертоносную. Никто из них, стоящих сейчас здесь, ещё не знал и не догадывался: это было лишь затишье перед бурей, и некогда идиллический, уютный городок Мистик Фоллс вскоре исказится до чего-то далеко за гранью веры и рассудка. До чего-то навеки скованного штормом и тронутого смертью.