ГРЕТЕЛЬ

Энолу тошнило до глубины души — до самого её донышка, до того запрятанного, тёмного, саднящего уголка, о существовании которого она сама предпочла бы забыть. И это была не та тошнота, что приходит с физическим недомоганием, не результат отравления или недосыпа, а нечто гораздо более изощрённое, более коварное, более разрушительное — тошнота, рождённая из ревности, из боли, из бессилия и из того особого, горького сорта любви, который никогда не бывает взаимным. Может быть, думала она, прислонившись плечом к холодному металлу своего шкафчика и глядя в одну точку на противоположной стене, это было из-за событий, что развернулись прошлой ночью — этой безумной, выматывающей, пропитанной страхом и кровью ночи, которая оставила на всех них свой тёмный, незаживающий след. А может — только может, — думала она с той самой ядовитой, горькой, самоуничижительной иронией, которая была её верной спутницей в подобные моменты, — это было из-за того, что Кэролайн Форбс и Мэтт Донован только что, прямо сейчас, у неё на глазах, шли по школьному коридору, держась за руки. Они шли медленно, никуда не торопясь, и пальцы их были переплетены тем самым естественным, непринуждённым, почти интимным жестом, который говорил о близости громче любых слов. Они выглядели как одна из тех клишированных, до отвращения идеальных, до зубовного скрежета слащавых парочек из подросткового кино — знаете, тех самых, где у них всё всегда получается, где в конце непременно играет трогательная музыка, идут финальные титры и зритель утирает слезу умиления. Кэролайн смеялась над какой-то шуткой Мэтта, запрокидывая голову и сверкая своей идеальной, белоснежной, голливудской улыбкой, а он смотрел на неё с той самой щенячьей, преданной, почти благоговейной нежностью во взгляде, которая когда-то была адресована Елене, а теперь плавно и неизбежно переместилась на Кэролайн. И хотя Энола не хотела ничего больше на всём белом свете — ничего, абсолютно ничего, — чем быть хорошей, понимающей, великодушной и безоговорочно поддерживающей подругой, она ровным счётом ничего не могла поделать с этой проклятой, удушающей, подкатывающей к самому горлу тошнотой, которая скручивала её внутренности в тугой, болезненный, невыносимый узел всякий раз, когда она видела Кэролайн с кем-то вместе.. Энола обещала Кэролайн — дала ей честное, искреннее, выстраданное слово, глядя прямо в глаза, — что её чувства, эти запутанные, тёмные, неудобные чувства, которые она испытывает к своей лучшей подруге, не повлияют на их дружбу. Она поклялась в этом. Она заверила Кэролайн, что всё будет в порядке, что она справится, что она сильная и что их дружба для неё важнее любых, даже самых сильных и самых болезненных чувств. И она действительно, всем сердцем, всем своим израненным, но верным сердцем, намеревалась сдержать это обещание. Как бы сильно, как невыносимо, как мучительно ни ныло её глупое, предательское, не слушающееся доводов рассудка сердце, она не пронесётся разрушительным, сметающим всё на своём пути ураганом через этот коридор, не растолкает всех этих ничего не подозревающих студентов, не встанет между ними и не разнимет их руки силой. Она не закатит сцену. Она не будет той самой «безумной ревнивой подругой», которой пугают в мелодрамах. Она будет выше этого. Она сможет. Это чувство было преходящим, убеждала она себя снова и снова, словно мантру, словно заклинание, в которое она отчаянно хотела верить. Оно скоро пройдёт. Утихнет. Растворится. Такие вещи всегда проходят — нужно просто дать им время, перетерпеть, переждать, отвлечься на что-то другое. В конце концов, думала она с кривой, горькой усмешкой, адресованной самой себе, она даже не была до конца уверена, о чём именно она сейчас говорит — о своих собственных, запутанных, неразделённых чувствах, которые она так долго и так безуспешно пыталась похоронить в себе, или о чувствах Кэролайн к Мэтту, которые, как подсказывала ей интуиция, тоже были не вечны. Так или иначе, она надеялась — отчаянно, исступлённо, сжимая кулаки до побелевших костяшек, — что всё это, так или иначе, скоро закончится. Она просто не могла выносить мысли о том, чтобы видеть их вместе каждый день, каждую минуту, каждый чёртов раз, когда она поворачивает за угол. Умом она понимала, что должна отпустить, что должна быть выше этого, что должна желать Кэролайн счастья, даже если это счастье будет не с ней. Но сердце — её глупое, упрямое, необучаемое сердце, — говорило совсем другое. Оно кричало, протестовало, билось в грудную клетку, словно пойманная в силки птица, и требовало совершенно иного. Вот что делает с людьми любовь, думала она с горькой, вымученной усмешкой. Она заставляет тебя желать счастья тому, кого ты любишь, и одновременно разрывает тебя на части от одной мысли, что это счастье будет не с тобой. Она превращает тебя в ходячее противоречие, в сгусток боли и нежности, в человека, который улыбается и желает всего наилучшего, а сам истекает кровью где-то глубоко внутри, где никто не видит. — Я что-то пропустила? — нахмурилась Елена, возникая из ниоткуда и останавливаясь рядом с сестрой. Она проследила за взглядом Энолы и увидела ту же самую картину: Кэролайн и Мэтт, держащиеся за руки, смеющиеся над какой-то глупостью, выглядящие до отвращения счастливыми. Её брови поползли вверх. — Да так, ничего особенного, — пожала плечами Энола с той самой старательно-беззаботной, почти небрежной интонацией, которая давалась ей с огромным, непосильным трудом, но которую она отточила до совершенства за годы практики. Её голос звучал ровно, спокойно, почти равнодушно — настоящий оскаровский перформанс. — Они просто тусили вместе на выходных. Сходили в кино, кажется. Или в кафе. Я не вдавалась в подробности. — И ты... ты с этим в полном порядке? — медленно, осторожно, с той самой проницательной, изучающей интонацией, которая была свойственна Елене, когда она чувствовала, что что-то не так, спросила она, пристально вглядываясь в лицо сестры и пытаясь прочитать то, что скрывалось за маской безразличия. — А почему, собственно, я не должна быть в порядке? — промурлыкала Энола в ответ, избегая любого, даже самого мимолётного зрительного контакта, который только мог бы предательски выдать её настоящие, глубоко запрятанные, тщательно замаскированные чувства. Она сделала вид, что её внезапно чрезвычайно заинтересовало содержимое её собственного шкафчика, и начала перебирать учебники с таким сосредоточенным видом, словно от этого зависела её жизнь. — Кэролайн — моя подруга. Мэтт — хороший парень. Они оба заслуживают счастья. Я просто хочу, чтобы она была счастлива. Это всё, что имеет значение. — Ого, — Елена медленно, демонстративно, с лёгкой, одобрительной улыбкой зааплодировала, и звук её хлопков эхом разнёсся по пустеющему коридору. — Это очень зрело с твоей стороны, Нола. Очень по-взрослому. Я, честно говоря, приятно удивлена и даже немного горжусь тобой. — Но этот их романчик, — добавила Энола после короткой, едва заметной паузы, и её тон внезапно изменился, стал более резким, более ядовитым, более похожим на неё прежнюю, когда она с нескрываемой, плохо замаскированной неприязнью разглядывала удаляющиеся по коридору фигуры Кэролайн и Мэтта, которые, судя по всему, направлялись в сторону кафетерия, — долго не продлится. Вот увидишь. Я даю им месяц. От силы два. Мэтт — он хороший парень, но он скучный. Ей станет с ним скучно. Она поймёт это. Рано или поздно. — Ну, твоя хвалёная зрелость определённо продлилась недолго, — моргнула Елена, закатывая глаза с той самой страдальческой, «боже-дай-мне-терпения» интонацией, которая была её стандартной реакцией на любые проявления язвительности со стороны сестры. — Буквально секунд пятнадцать. Может, даже меньше. Я должна была засечь время. — Я сказала, что хочу, чтобы она была счастлива, — фыркнула Энола в свою защиту, резко захлопывая дверцу шкафчика с такой силой, что металлический лязг эхом разнёсся по всему коридору. — И я действительно этого хочу. Я не вру. Но это вовсе не означает, что я не могу из-за этого беситься, злиться, ревновать и мечтать о том, чтобы Мэтт Донован случайно поскользнулся на банановой кожуре и уехал в другой штат. Одно другому не мешает. Взрослые люди называют это «принимать свои чувства». Я читала об этом в интернете. — Кэролайн нужен кто-то хороший, добрый, стабильный и надёжный, как Мэтт, — заговорила Бонни, которая всё это время стояла чуть поодаль, прислонившись спиной к своему шкафчику и молча наблюдая за этой сценой с выражением лёгкой, понимающей грусти на лице. — Кто-то, кто будет заботиться о ней, кто не причинит ей боль, кто не заставит её страдать. В отличие от какого-нибудь вампира-убийцы вроде Деймона. Он, если разобраться, прямо как те классические злодеи из книг, о которых мы читаем на уроках литературы, — мрачные, харизматичные, опасные, с трагическим прошлым и полным отсутствием моральных ориентиров. Они всегда кажутся интересными на в страницах книг, но в реальной жизни с ними одни проблемы. Вот тут-то Энола, которая до этого момента рассеянно ковыряла носком ботинка плитку на полу и, казалось, лишь вполуха слушала разговор, внезапно вскинула голову и выпрямилась. Что-то в словах Бонни — этот поспешный, безапелляционный приговор, это клеймо «злодея», которое так легко и бездумно вешали на Деймона все вокруг, — задело её за живое. Заставило что-то внутри неё встрепенуться, воспротивиться, запротестовать. Она не была уверена, когда именно это началось — возможно, в тот самый момент в баре, когда он посмотрел ей в глаза и честно, без увёрток, рассказал правду о Джереми, — но она вдруг поняла, что больше не может молчать и поддакивать, когда другие поливают его грязью, даже не пытаясь заглянуть глубже, за фасад, за маску. — Знаете что, девочки, — медленно, задумчиво, с той самой опасной, обманчиво-спокойной интонацией, которая предшествовала её самым профессиональным заявлениям, начала Энола, скрещивая руки на груди и прислоняясь спиной к шкафчику, — я вот тут слушала вас, слушала, и знаете, к какому выводу пришла? Я бы, честно говоря, без колебаний выбрала злодея вместо героя. В любой день недели. И дважды по воскресеньям. И на все праздники. — Что? — Бонни удивлённо моргнула, явно не ожидав такого поворота. — Герои, — продолжила Энола, и её голос приобрёл тот самый лекционный, чуть насмешливый оттенок, который появлялся у неё, когда она пускалась в философские рассуждения, — они такие... предсказуемые. Правильные. Прилизанные. Они вечно спасают мир, читают тебе морали, заставляют тебя чувствовать себя виноватой за то, что ты недостаточно благородна, недостаточно самоотверженна, недостаточно хороша. С ними ты постоянно должна соответствовать какому-то недостижимому идеалу. А злодеи... — она сделала эффектную паузу, и на её губах заиграла та самая загадочная, чуть кривая усмешка, — у злодеев хотя бы есть характер. Стиль. Глубина. Они не притворяются теми, кем не являются. Они честны в своей тьме. И, как ни странно, часто именно они оказываются способны на поступки, которые герои никогда бы не совершили — не потому, что не хотят, а потому, что слишком заняты поддержанием своего безупречного реноме. — Даже если этот злодей — Деймон Сальваторе? — выгнула бровь Бонни с той самой смесью скепсиса, недоверия и лёгкого, едва заметного любопытства. — Тот самый Деймон, который вчера напал на меня и едва не выпил всю мою кровь? Ты серьёзно сейчас? — Послушайте, — Энола глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и её лицо стало серьёзным, лишённым обычной язвительности, — я не говорю, что он святой. Я не говорю, что он не совершал ужасных вещей. Он совершал. Он монстр в очень многих смыслах. Но я скажу вам то, что увидела сама, своими глазами, а не в пересказе. Вы все привыкли вешать на него ярлык — «злодей», «чудовище», «исчадие ада». И он сам, надо отдать ему должное, старательно этот образ поддерживает. Он носит эту маску, потому что так удобно, так безопасно, так привычно. Но я... я видела его без маски. И знаете, что я там увидела? Я увидела человека — да, вампира, но человека в душе, — который был единственным, кто сказал мне правду, когда все остальные, включая мою собственную сестру, мне врали. Он мог бы солгать, и это было бы для него проще. Но он не стал. Он посмотрел мне в глаза и рассказал всё как есть. Он защищал моё право знать правду, когда Елена хотела эту правду скрыть. Он, которого все считают эгоистом, думающим только о себе, оказался честнее и порядочнее тех, кто носит маску «хороших». Она перевела дыхание, заметив, как вытянулись лица её собеседниц, и продолжила — тише, но с ещё большей убеждённостью: — И мне кажется — нет, я почти уверена, — что где-то глубоко-глубоко внутри, под всеми этими слоями сарказма, жестокости, цинизма и напускного безразличия, Деймон Сальваторе на самом деле... душка. Только тсс, никому не говорите, — она приложила палец к губам в шутливом, заговорщицком жесте. — Он потратил полтора столетия на создание этой репутации, и я не хочу её разрушать. Но факт остаётся фактом: я видела проблески. Я видела, как он переживал за нас с Еленой. Я видела, как он сожалел о том, что согласился на этот дурацкий план. Я слышала, как он говорил обо мне — да, обо мне, — с Еленой, убеждая её, что я имею право знать. Разве стал бы «конченый злодей» так поступать? Елена и Бонни переглянулись. На лице Бонни читалось глубокое, искреннее недоумение, смешанное с попыткой переварить услышанное — она явно не ожидала, что кто-то, тем более Энола, которую она привыкла считать циничной и язвительной, будет так горячо и убеждённо защищать того самого вампира, который напал на неё прошлой ночью. Но на лице Елены было написано кое-что другое. Удивление — да, безусловно. Но не такое, как у Бонни. Это было удивление, смешанное с узнаванием, с каким-то странным, неловким подтверждением того, что она уже слышала раньше. Потому что это был не первый раз. О, далеко не первый. Елена уже слышала от своей сестры эти речи — эти неожиданные, сбивающие с толку, противоречащие всему, что она знала о Деймоне, слова. Сначала — на кухне, во время их ссоры, когда Энола с горечью и обидой бросила ей в лицо, что Деймон оказался честнее, чем она. Теперь — здесь, в школьном коридоре, перед Бонни, с ещё большей убеждённостью и даже с какой-то странной, неожиданной теплотой. И каждый раз, слыша это, Елена чувствовала, как её картина мира даёт крошечную, но ощутимую трещину. Неужели она действительно так заблуждалась насчёт него? Неужели Энола — её проницательная, скептичная, ничего не принимающая на веру сестра, — видит в нём то, чего не видит она сама? — Фу, Энола, — наконец прервала затянувшееся молчание Елена, но её голос прозвучал не столько осуждающе, сколько растерянно, словно она пыталась вернуться на твёрдую почву привычных убеждений и не могла. — Ты сейчас серьёзно защищаешь Деймона? Того самого Деймона, который манипулировал Кэролайн? Который обратил Викки? Который убил Лекси — лучшую подругу Стефана, — просто чтобы насолить брату? И ты называешь его «душкой»? — Я говорю то, что вижу, Елена, — пожала плечами Энола, ничуть не смутившись. — Я не оправдываю его поступков. Я не говорю, что он хороший, — по крайней мере, не в том смысле, в каком ты привыкла понимать это слово. Но я говорю, что он не безнадёжен. И я говорю, что он был честен со мной, когда ты — моя собственная сестра — не была. Это для меня что-то да значит. Может быть, даже больше, чем мне хотелось бы признавать. — Кстати, о героях и злодеях, раз уж мы заговорили об этом, — быстро, почти судорожно, с явным желанием сменить эту неудобную, дезориентирующую тему, прочистила горло Елена и повернулась к Бонни. — Как ты со всем этим справляешься? С тем, что случилось прошлой ночью? — Я в ужасе, если честно, — призналась Бонни. — Но я также благодарна Стефану. Он спас мне жизнь. — Она перевела взгляд на Елену. — Ты с ним говорила? — Нет, — покачала головой Елена. — Не говорила с ним с тех пор, как он сказал мне, что уезжает. — Он бы не уехал, не попрощавшись, — мягко сказала Бонни. — Нет, уехал бы, — поправила Энола. — Он именно из тех, кто уходит молча, думая, что так лучше. — Он думает, что защищает меня, — вздохнула Елена. — Если бы он и впрямь хотел защитить тебя, он бы никогда не ввязался в твою жизнь с самого начала, — резонно заметила Энола. — Может, это и к лучшему, что он ушёл, — задумчиво произнесла Бонни. — Какое будущее у тебя могло бы быть с ним, даже если бы он остался? Он не может иметь детей, и вы бы вечно были в бегах. Как долго можно оставаться на одном месте, чтобы люди не заметили, что он не стареет? И, словно по команде — словно сама судьба, вселенная или какой-то особенно ироничный, насмешливый бог решил поставить в этом разговоре финальную, жирную точку, — с потолка школьного коридора, тихо шелестя и разворачиваясь в воздухе, упал огромный транспарант с надписью: «Обещание твоего будущего. Общешкольный бал-карнавал. Не пропусти!» — Ты только что... — начала Елена. — Нет, клянусь, это не я, — выставила руки Бонни. — Чёрт, — рассмеялась Энола, и её смех — искренний, громкий, слегка истеричный, — эхом разнёсся по коридору. — Будущее, должно быть, и впрямь тебя люто, искренне, персонально ненавидит, Елена. Оно только что послало тебе знак размером с билборд. Это почти искусство.

***

В тот самый момент, когда Энола, усталая, вымотанная бесконечным учебным днём и мечтающая лишь о том, чтобы рухнуть на заднее сиденье своей машины и минут пятнадцать пялиться в потолок в абсолютной, блаженной тишине, наконец вышла из массивных, тяжёлых дверей главного здания школы и ступила на залитую мягким, золотистым предвечерним солнцем парковку, где-то совсем рядом — буквально в нескольких дюймах от её уха, — раздалось странное, навязчивое, ритмичное жужжание. Оно вибрировало, настойчиво требовало внимания, и Энола, чьи руки были заняты неподъёмной стопкой учебников, которые она балансировала на левом бедре с грацией, достойной циркового эквилибриста, и тяжёлой, набитой под завязку холщовой сумкой, перекинутой через правое плечо и оттягивающей его до боли, издала тихий, страдальческий, полный вселенской усталости стон. Она с огромным трудом, извернувшись под каким-то неестественным, неудобным углом, который, вероятно, нарушал все законы анатомии, попыталась дотянуться до заднего кармана своих джинсов, где, судя по вибрации, застрял её мобильный телефон, решивший зажить собственной жизнью. После долгого, мучительного, унизительного мгновения борьбы с собственными вещами, в течение которого она едва не выронила все учебники на асфальт, ей наконец-то, чудом, удалось выудить телефон из заднего кармана — как раз вовремя, чтобы успеть прочитать высветившийся на потускневшем, заляпанном отпечатками пальцев экране идентификатор звонящего. «Номер не определён». Закатив глаза и пробормотав что-то нелестное о спамерах и рекламных звонках, она без малейших колебаний сбросила вызов и сунула устройство обратно в карман, прежде чем продолжить свою короткую, но отчего-то казавшуюся сегодня бесконечно долгой прогулку до спасительной, манящей прохладой машины. — Ты что, только что бросила трубку? — раздался откуда-то сбоку — буквально из ниоткуда, из пустоты, из воздуха, — глубокий, бархатный, до боли знакомый голос, прозвучавший так близко, так внезапно, так вероломно, что Энола, застигнутая совершенно, абсолютно, тотально врасплох, не успевшая ни сгруппироваться, ни подготовиться, ни хотя бы осознать происходящее, издала короткий, сдавленный, совершенно непроизвольный взвизг — тот самый позорный, писклявый звук, который она будет отрицать до конца своих дней, если кто-нибудь посмеет ей о нём напомнить. Она была застигнута настолько врасплох, настолько глубоко погружена в свои мысли о тишине и покое, что её тело среагировало быстрее, чем мозг успел отдать команду: она резко, рефлекторно развернулась и со всей дури, с той самой недюжинной силой, которая пробуждается в человеке только в моменты крайней опасности или крайнего испуга, врезала одним из своих довольно увесистых, тяжёлых, как кирпичи, учебников по истории — тем самым, что написал Аларик Зальцман, — прямо в лицо обидчику. Раздался глухой, сочный, чрезвычайно удовлетворительный звук удара, и её анонимный преследователь, охнув, отшатнулся. — Ай. Чёрт. Ты что, с собой кирпичи носишь? — Деймон? — моргнула Энола, неохотно, почти разочарованно опуская своё импровизированное оружие и вглядываясь в лицо пострадавшего. Она ожидала увидеть кого угодно — маньяка, грабителя, очередного новообращённого вампира, — но не его. Определённо не его. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Ты что, ничему не научился с прошлого раза, когда точно так же подкрался ко мне со спины, как серийный убийца, и получил по лицу? — Привет, куколка, — процедил Деймон сквозь зубы, морщась и осторожно, почти нежно потирая ушибленную, ноющую челюсть кончиками пальцев в тщетной надежде, что тупая, пульсирующая боль, которую он сейчас испытывал, вскоре уйдёт. Удар у неё был поставлен на удивление хорошо для хрупкой девушки, не имеющей формальной боевой подготовки. — Судя по всему, нет, не научился. Я, знаешь ли, вообще плохо учусь на своих ошибках. Это одна из моих многочисленных отрицательных черт. — Ну? — Энола нетерпеливо, демонстративно постучала носком ботинка по асфальту, скрестив руки на груди поверх стопки учебников и глядя на него с выражением глубочайшего, вселенского скепсиса. — Есть хоть одна веская, уважительная, достойная моего времени причина, по которой ты решил испортить мой и без того отвратительный день своим нежеланным, непрошеным, абсолютно бесящим присутствием? — Вообще-то, да, представь себе, есть, — дьявольски, загадочно, с той самой многообещающей усмешкой, которая не сулила ничего хорошего, усмехнулся Деймон, и его ледяные голубые глаза блеснули опасным, азартным огнём. — Мне нужна твоя помощь, куколка. — Нет, — коротко, резко, без малейших колебаний и без тени сомнения отрезала Энола и решительно попыталась обойти его, чтобы продолжить свой путь к машине. — В городе появился новый вампир, — объявил Деймон ей в спину, и его голос — внезапно посерьёзневший, лишённый обычной игривости, — заставил её замедлить шаг. А затем, заметив это крошечное, почти неуловимое колебание, он быстро, с вампирской скоростью и грацией, переместился, блокируя ей дорогу и вставая прямо перед ней. — И послушай меня, Энола. Это затрагивает не только меня, не только мои личные интересы и мои старые счёты. Это напрямую затрагивает тебя. И всех, кто тебе дорог. Твою сестру. Твоего брата. Твоих друзей. Если этот вампир доберётся до них раньше, чем я доберусь до него, ты очень, очень сильно пожалеешь, что отказалась меня выслушать. Заметив, как она замерла, как её плечи напряглись, а в глазах промелькнула тень тревоги — та самая, которую она так старательно пыталась скрыть, — он решил надавить сильнее, пустить в ход всё своё обаяние, весь свой сарказм, всё своё дьявольское красноречие. — Ну же, куколка, не будь такой букой. Мы с тобой будем прямо как Бонни и Клайд. Легендарный дуэт. О нас будут слагать баллады и снимать фильмы. — Они разве не умирают в конце? — скептически, с убийственной, язвительной интонацией выгнула одну бровь Энола, ничуть не купившись на его сладкие речи. — Если мне не изменяет память, их расстреливают из сотни автоматов, и они истекают кровью где-то на просёлочной дороге, в грязи. Не самый вдохновляющий конец, Сальваторе. Я бы предпочла другой сценарий. — Неважно, — отмахнулся Деймон с той самой небрежной, легкомысленной интонацией, которая яснее всяких слов говорила: «Детали меня не интересуют, когда я пытаюсь добиться своего». — Мораль истории совсем не в этом, и ты прекрасно это знаешь. Мораль истории такова: мы с тобой в одной команде. Нравится тебе это или нет. Мы связаны общей целью. Давай просто примем это и двинемся дальше. — Я сильно, очень сильно в этом сомневаюсь, — фыркнула Энола, качая головой и всё ещё не делая шага ни вперёд, ни назад. — Мы с тобой в одной команде? С каких это пор? Ты действуешь в одиночку, Сальваторе. Ты всегда действовал в одиночку. И ты презираешь командную работу. — Просто выслушай меня, — взмолился Деймон, и в его голосе, в его глазах, во всей его позе было что-то такое — что-то непривычно серьёзное, почти отчаянное, — что Энола, против своей воли, против своего здравого смысла, дрогнула. — Пожалуйста, куколка. Я не прошу тебя доверять мне. Я не прошу тебя прощать меня за всё, что я сделал. Я просто прошу тебя выслушать. Пять минут. Дай мне всего пять минут, и если после этого ты всё ещё захочешь меня послать — я уйду, обещаю. — Ладно, — медленно, неохотно, словно делая ему величайшее одолжение, произнесла Энола, и её голос прозвучал натянуто, словно она сама не могла поверить в то, что соглашается. — Пять минут, Сальваторе. Не больше. Ровно триста секунд. И если ты потратишь их на свои обычные глупые шуточки и флирт, я уйду. — Спасибо, куколка, я… — Пять минут, — твёрдо, непреклонно, с той самой стальной, не терпящей возражений интонацией перебила его Энола, поднимая руку с растопыренными пальцами и не давая ему закончить фразу. — Время уже пошло, кстати. Тик-так, Сальваторе. — Ладно, ладно, сдаюсь, — выдохнул Деймон, признавая её победу в этом раунде, и полез в карман своей идеально сидящей кожаной куртки. Через секунду он извлёк оттуда знакомый, до боли, до спазма в горле знакомый предмет — старинные, изящные, потускневшие от времени карманные часы на тонкой, позвякивающей цепочке, те самые, что некогда принадлежали семье Гилберт и передавались из поколения в поколение. — Где ты их взял? — выдохнула Энола, и её голос дрогнул, а глаза широко распахнулись, когда она узнала фамильную реликвию. — Пять минут, — передразнил её Деймон с той самой невыносимой, самодовольной, торжествующей усмешкой, которая так бесила её и одновременно заставляла её сердце биться быстрее. Он поднёс часы Гилбертов так, чтобы она могла ясно, отчётливо, во всех деталях их видеть. — Ты сказала — пять минут. Так что не перебивай. Эти часы, Энола, были созданы больше века назад с одной-единственной, конкретной, весьма специфической целью: направлять людей — таких, как твои предки, — в сторону их самой желанной, самой опасной, самой неуловимой добычи. Вампиров. Это компас. Детектор. Маяк. Но, — он сделал эффектную, драматическую паузу, — поскольку я, по иронии судьбы, сам принадлежу к этому самому желанному, смертоносному и древнему виду, часы на меня, увы, не сработают. Они запрограммированы находить вампиров, но я для них — слепая зона. Вот тут-то, принцесса, вступаешь ты. Энола замерла. Она стояла, глядя на часы в его руке, и в её голове проносился вихрь мыслей и эмоций. Но одна из них — одна-единственная, жгучая, раздражённая, — вытеснила все остальные. — Принцесса? — медленно, с расстановкой, с той самой опасной, ледяной интонацией, которая предшествовала извержению вулкана, переспросила она, и её глаза — ореховые, пронзительные, — сузились до двух тонких, предупреждающих щёлочек. — Сначала это было «куколка». Теперь, значит, «принцесса»? А что дальше, Деймон? «Сладенькая»? «Зая»? «Малышка»? Я тебе что, собачка, чтобы ты мне клички придумывал? У меня, вообще-то, есть имя. Э-но-ла. Три слога. Я уже устала тебе об этом напоминать. Честное слово, если ты ещё хоть раз — хоть один-единственный раз, — назовёшь меня какой-нибудь дурацкой, слащавой, унизительной кличкой вместо моего собственного имени, я тебя кастрирую. Тупыми ножницами. Без анестезии. И, поверь мне, я знаю, где их взять. Ты меня понял? Деймон на мгновение замер, глядя на неё с тем самым странным, смешанным выражением лица, в котором читались одновременно и удивление, и восхищение, и что-то ещё — что-то глубокое, тёплое, почти нежное, спрятанное за маской сарказма. Он смотрел на эту пылающую праведным гневом, раскрасневшуюся, с горящими глазами и сжатыми кулаками девушку, которая только что угрожала ему кастрацией, и чувствовал, как уголки его губ, против его собственной воли, предательски ползут вверх. Она была великолепна в своём гневе. Она была самым раздражающим, самым невозможным, самым бесящим созданием, которое он когда-либо встречал за свои полтора столетия. И, возможно, именно поэтому она была единственной, с кем ему действительно хотелось работать в команде. — Понял меня? — повторила Энола, всё ещё сверля его взглядом. — Хорошо, куколка, — растягивая слова, смакуя каждую букву, с самой что ни на есть дьявольской, невыносимой, сияющей ухмылкой на лице ответил Деймон, глядя ей прямо в глаза и даже не пытаясь скрыть своего удовольствия от этой перепалки. Энола издала сдавленный, полный бессильной ярости стон, закатила глаза так сильно, что, казалось, они могли выпасть из орбит, и, резко выдохнув, выхватила карманные часы из его руки. — Просто отдай мне эту чёртову штуку, — процедила она сквозь зубы, сжимая фамильную реликвию в ладони и чувствуя, как холодный металл нагревается от её разгорячённой кожи. — И смотри у меня, Сальваторе. Я предупредила. Один раз. Больше повторять не буду.

***

Энола рассеянно, почти машинально постукивала кончиками пальцев по рулю в такт музыке — какой-то старой, забытой рок-балладе, — которая тихо, уютно, почти убаюкивающе гремела из потрескивающих, видавших виды динамиков её машины, пока она медленно, неспешно, почти медитативно катила по пустынным, залитым мягким, золотистым светом клонящегося к закату солнца улицам Мистик-Фоллс. Она потратила добрую половину часа — тридцать долгих, выматывающих, однообразных минут, — бесцельно разъезжая по знакомым, до боли привычным кварталам и окраинам города, мимо старых, покосившихся заборов и заброшенных, заросших плющом домов, в тщетной, почти отчаянной надежде вызвать хоть какую-то, хоть малейшую реакцию у старинных карманных часов её семьи, которые сейчас сиротливо, молчаливо, угрожающе спокойно лежали на пассажирском сиденье, поблёскивая потускневшим золотым корпусом в лучах вечернего солнца. Она уже начала терять терпение — её природное упрямство боролось с нарастающим раздражением и усталостью, — когда, проезжая мимо старого, обветшалого, давно заброшенного промышленного склада на самой окраине города, того самого, о котором ходили мрачные, нехорошие слухи, она вдруг заметила, как циферблат часов — тот самый, что до этого был неподвижен и мёртв, — внезапно ожил и начал бешено, исступлённо, почти истерично вращаться, словно сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Она тяжело, прерывисто выдохнула — смесь облегчения, страха и адреналина, — и резко, без колебаний крутанула руль, сворачивая на пустую, заросшую сухим бурьяном и потрескавшимся асфальтом парковку перед складом. Её сердце гулко, набатом стучало в груди, когда она выпрыгнула из машины, даже не заглушив двигатель, и захлопнула дверцу, сжимая в руке карманные часы — тёплые, вибрирующие, словно живые, — и наблюдая за тем, как их циферблат, словно обезумевший компас, продолжает вращаться, указывая прямо на мрачное, зловещее, безмолвное здание перед ней. Другой рукой она уже набирала на своём телефоне тот самый несохранённый, безымянный контакт — номер, который она выучила наизусть сама не зная зачем. — И что мне теперь делать? — спросила она в трубку в тот самый момент, когда на том конце провода, после первого же гудка, ответили. Её голос звучал требовательно, напряжённо, с той самой интонацией, которая не терпела увиливаний. — Просто стой на месте и ничего не делай. Я буду через минуту, — раздался в ответ глубокий, бархатный, до боли знакомый голос. И не успела она моргнуть, как Деймон — с той самой вампирской, невидимой глазу, сверхъестественной скоростью, которая каждый раз заставала её врасплох, — буквально материализовался из воздуха, возникнув прямо перед ней, словно соткавшись из теней и вечернего тумана. Он стоял, небрежно засунув руки в карманы своей неизменной кожаной куртки, и на его губах играла та самая дьявольская, самодовольная усмешка. — Это было до отвращения драматично, Сальваторе, — закатила глаза Энола, хотя внутри неё что-то предательски дрогнуло от его внезапного появления. Она убрала телефон в задний карман джинсов и повернулась к нему лицом. — Ты что, специально репетируешь эти свои выходы перед зеркалом? Откуда ты вообще знал, где я нахожусь? — Я услышал звук генератора на заднем плане, когда ты звонила, — небрежно, словно это было самой очевидной вещью в мире, пожал плечами Деймон, кивая в сторону старого, ржавого, гудящего генератора, который вибрировал у боковой стены склада. — У тебя очень характерный, узнаваемый шумовой фон. Трудно не догадаться. — Итак, — медленно, с расстановкой, всё ещё держа в руке карманные часы, циферблат которых наконец-то замер, указывая прямиком на склад, начала Энола, переводя взгляд с Деймона на здание и обратно. — Моя миссия, насколько я понимаю, выполнена? Я здесь закончила? Могу быть свободна? — Пока что, — загадочно, многозначительно, с той самой интонацией, которая не предвещала ничего хорошего, решил Деймон. — Пока что? — эхом, полным глубокого, искреннего недоверия и зарождающегося раздражения, отозвалась Энола, и её брови поползли вверх. — В каком смысле «пока что», Сальваторе? Это что вообще значит? — Жди здесь, — коротко, тоном, не терпящим возражений, бросил Деймон, уже разворачиваясь в сторону склада. — Мне нужно зайти внутрь и... поздороваться кое с кем. Я должен выйти оттуда через пять минут, максимум десять. Может, сходим потом куда-нибудь выпить по этому поводу? Отпразднуем наш первый успешный совместный проект. Я знаю одно местечко, где подают отличный бурбон. — Может, и нет, — фыркнула Энола, складывая руки на груди и глядя на него с выражением, полным скепсиса. — Моя сестра, если ты вдруг забыл, крайне настойчиво и весьма красноречиво не хочет, чтобы я находилась рядом с тобой. Она считает, что ты — ходячая катастрофа и дурное влияние. И, боюсь, у неё есть на то некоторые основания. — А чего хочешь ты сама, Энола? — внезапно, без перехода, спросил Деймон, и его голос — этот глубокий, бархатный, вечно насмешливый голос, — прозвучал непривычно серьёзно, без тени обычного сарказма. Он выгнул бровь и посмотрел на неё в упор, ожидая ответа. — Я хочу домой, — честно, без колебаний сказала Энола, встречая его взгляд. — Это ваше с Логаном Феллом дело и так отняло у меня достаточно времени. Я и так торчу здесь, на заброшенном складе, вместо того чтобы быть дома, в тепле и уюте, с чашкой чая и скетчбуком. Моя работа здесь закончена. — Может, твоя сестра всё-таки права, — промурлыкал Деймон задумчиво, склонив голову набок и глядя на неё с тем самым странным, изучающим, пронзительным выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он пытался её раскусить. — Может, тебе и впрямь стоит держаться от меня подальше, куколка. Я, как ты верно заметила, ходячая катастрофа. Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. — Я тебя не боюсь, Деймон, — твёрдо, без колебаний, без тени сомнения или страха в голосе заявила Энола, закатывая глаза. — Сколько раз тебе это повторять? — Ну, может, и стоило бы, — поддел он, и в его глазах снова зажглись те самые опасные, искрящиеся, дьявольские огоньки. — И всё же я не боюсь, — решительно, непреклонно повторила Энола, и её голос прозвучал как сталь, как приговор, как аксиома. Она сделала крошечный шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, и посмотрела ему прямо в глаза. — Хочешь знать, почему? — Почему же? — с искренним, почти жадным любопытством полюбопытствовал Деймон, не отводя взгляда. — Потому что, когда я смотрю на тебя, Деймон, — медленно, спокойно, тщательно подбирая слова, произнесла Энола, и её голос прозвучал мягче, глубже, без обычной язвительности, — всё, что я на самом деле вижу, — это не опасного вампира, каким ты так старательно пытаешься казаться. Не монстра. Не исчадие ада. Я вижу маленького, перепуганного, потерянного мальчика, которого жизнь — жестокая, несправедливая жизнь, — заставила повзрослеть слишком, слишком рано. Которого лишили детства, лишили выбора, лишили права на ошибку. Которого бросили, предали, сломали, а потом сказали: «Вставай и иди, ты теперь мужчина». Я вижу ребёнка, Деймон, который всё ещё прячется где-то глубоко внутри тебя, под всеми этими слоями сарказма, жестокости, цинизма и напускного безразличия. Который всё ещё надеется, что его полюбят. Который всё ещё ждёт, что кто-то скажет ему, что он не чудовище. Она замолчала, переводя дыхание, и закончила — тихо, но с той самой непоколебимой убеждённостью, которая шла откуда-то из самой глубины её сердца: — Ты не такой, каким пытаешься казаться, Деймон. Ты не тот монстр, которого ты так старательно изображаешь перед всеми нами. Ты надеваешь эту маску каждое утро, как доспехи, и носишь её целый день, потому что так безопаснее. Потому что если ты будешь чудовищем, никто не посмеет тебя ранить. Но я вижу то, что под маской. Я знаю, что ты не безнадёжен. Да, ты не идеален — о, кто же из нас идеален? — и ты совершил очень много плохих, ужасных, отвратительных вещей. Но, положа руку на сердце, кто в этой жизни их не совершает? Кто из нас без греха? Мы все ошибаемся. Все падаем. Все причиняем боль тем, кого любим. Важно не то, сколько раз ты упал, а то, сколько раз ты нашёл в себе силы подняться. Деймон замер. Он стоял, глядя на неё, и в его ледяных голубых глазах отражалось что-то, чего она никогда раньше в них не видела — или видела лишь мимолётными, ускользающими проблесками. Что-то похожее на изумление. На узнавание. На глубокую, давно похороненную боль, которую кто-то наконец-то заметил и признал. Он фыркнул — тихо, почти неслышно, — качая головой в каком-то странном, почти благоговейном неверии, и медленно, почти бессознательно отступил на шаг назад, словно её слова физически ударили его. Затем он резко, почти судорожно развернулся и быстрым, решительным шагом направился к боковой стороне здания, к старой, ржавой стальной двери, пытаясь открыть её и обнаружив, что она заперта. С одного мощного, яростного рывка он просто сломал дверную ручку, вырвав её с мясом, и с оглушительным, металлическим скрежетом силой распахнул дверь настежь. Энола стояла на месте, провожая его взглядом, и её сердце всё ещё колотилось где-то в горле после того, что она только что сказала. Она смотрела, как его фигура — высокая, одинокая, в неизменной чёрной кожаной куртке, — скрылась в тёмном, зловещем проёме склада, и тяжёлая стальная дверь с гулким, финальным лязгом захлопнулась за ним, отрезая его от внешнего мира. На несколько мгновений на парковке воцарилась полная, абсолютная, звенящая в ушах тишина, нарушаемая лишь отдалённым стрёкотом сверчков и гулом её всё ещё работающего двигателя. А затем тишину разорвала серия оглушительных, резких, сухих выстрелов — один за другим, один за другим, — которые донеслись изнутри склада и эхом разнеслись по всей округе, полностью, безраздельно захватив её внимание и заставив кровь застыть в жилах. — О, нет, к чёрту, — фыркнула Энола вслух, чувствуя, как внутри неё поднимается волна того самого безрассудного, отчаянного, всепоглощающего страха, который она не испытывала с той самой ночи на парковке, когда Викки напала на них. Она на мгновение замерла в нерешительности — уехать или остаться? — а затем резко, одним движением запрыгнула обратно в машину, захлопнула дверцу, вдавила педаль газа в пол и с визгом шин сорвалась с места, уезжая прочь от склада в закат. Прочь от всего этого безумия.

***

Энола Гилберт провела бесчисленное, не поддающееся учёту, утекающее сквозь пальцы количество ночей — долгих, тёмных, наполненных тишиной и одиночеством ночей, когда весь остальной мир, казалось, спал, а она лежала без сна, уставившись в потолок или в окно, за которым мерцали равнодушные, холодные звёзды, — мечтая о будущем. Она мечтала о нём с той самой смесью трепетной, робкой надежды и глубокого, застарелого, въевшегося в кости страха, которая была её вечной, неразлучной спутницей с тех самых пор, как она достаточно повзрослела, чтобы понять, что будущее — это не просто абстрактное понятие из учебников, а нечто реальное, осязаемое, неумолимо приближающееся с каждым новым днём. И знаете, что она там видела, в этом своём воображаемом, гипотетическом, дрожащем в дымке неопределённости будущем? Хотите знать, какие картины рисовало ей её богатое, но избирательное воображение, когда она пыталась заглянуть за горизонт сегодняшнего дня? Ничего. Абсолютно, оглушительно, пугающе ничего. Кроме её самой очевидной, самой заветной, самой выстраданной и выношенной в сердце мечты — открыть когда-нибудь, в какой-то далёкой, туманной, прекрасной перспективе, собственную художественную галерею, — она не видела в своём будущем ровным счётом ничего. Ни семьи, согревающей душу тёплым, золотистым светом по вечерам. Ни верных, надёжных друзей, которые останутся рядом на всю жизнь, несмотря ни на что. Ни любимого человека, с которым можно разделить и радость, и боль. И уж точно — это она знала с кристальной, непоколебимой ясностью — никаких домашних животных, потому что она едва справлялась с заботой о себе самой, куда уж там брать на себя ответственность за чью-то ещё маленькую, пушистую жизнь. Это была, что уж греха таить, бесконечно одинокая, пустынная, продуваемая всеми ветрами дорога, которая простиралась перед ней в этих ночных видениях, убегая за горизонт и теряясь в тумане неизвестности. Но, положа руку на сердце, это была её дорога. Её собственная, личная, выбранная ею самой, а не навязанная кем-то со стороны. Ей не нравилась — более того, ей была глубоко, органически, фундаментально отвратительна — сама мысль о том, чтобы быть к чему-то или к кому-то слишком сильно, слишком крепко, слишком болезненно привязанной. Привязанность означала уязвимость. Привязанность означала потенциальную боль утраты. А она уже теряла слишком многих. Терять кого-то ещё было морально изматывающе, эмоционально опустошающе и попросту непосильно для её и без того израненного, покрытого шрамами сердца. — Энола! — запыхавшийся, полный тревоги и едва сдерживаемой паники голос Елены вырвал её из глубин этих мрачных, философских размышлений о бренности бытия и одиночестве. Её младшая сестра —буквально подлетела к ней, остановившись рядом со скамейкой, на которой Энола сидела, уткнувшись в какую-то брошюру. Стефан, как всегда — её верный, вечно виноватый, вечно следующий за ней по пятам рыцарь в сияющих доспехах, — держался на несколько шагов позади, сканируя коридор своими пронзительными, настороженными зелёными глазами. — Ты видела Логана Фелла? Он где-то здесь, в школе! — Нет, — лениво, почти равнодушно, не поднимая глаз от красочной, глянцевой брошюры по истории искусств, которую она задумчиво листала, промурлыкала Энола. На странице, которую она изучала, была репродукция какой-то картины эпохи Возрождения — кажется, Боттичелли, — и она сейчас была гораздо больше заинтересована в анализе композиции и цветовой палитры, чем в поисках какого-то там Логана Фелла. — А что такое? Почему вы оба выглядите так, словно увидели призрак? — Это он, Энола, — тихо, почти шёпотом, с той самой зловещей, мрачной интонацией, от которой по спине бежали мурашки, сообщил Стефан, наклоняясь к ней поближе, чтобы их никто не подслушал. — Это он — тот самый другой вампир, которого мы искали. Логан Фелл. — Я ни капли не удивлена, если честно, — беззаботно, почти весело пробормотала Энола, всё ещё не отрываясь от своей брошюры и перелистывая страницу, чтобы изучить следующую репродукцию. — Этот парень с самого первого дня, как я его увидела по телевизору в новостях, вызывал у меня сильнейший, непреодолимый, стопроцентный вайб серийного убийцы. У него просто такое лицо, понимаете? Есть определённый тип лиц, которые кричат: «Я храню трупы в подвале». И Логан Фелл — ярчайший представитель этого типа. — Энола, это серьёзно! — запаниковала Елена, и её голос — высокий, срывающийся, полный самого настоящего, животного страха, — наконец заставил Энолу поднять голову и оторваться от брошюры. — Ты не понимаешь всей серьёзности ситуации! Он приходил к нам домой прошлой ночью. К нам домой, понимаешь? В наш дом! — Что? — моргнула Энола, резко, всем корпусом поворачиваясь к сестре и глядя на неё широко распахнутыми, полными шока и неверия глазами. Брошюра была мгновенно забыта. — Он был у нашего дома? Прошлой ночью? Когда? — Он пытался заставить Дженну пригласить его войти, — коротко, сжато, но от этого не менее пугающе объяснила Елена, и её лицо побледнело при одном лишь воспоминании. — Ну, и она пригласила? — тревожно, быстро, с замиранием сердца спросила Энола, чувствуя, как холодный, липкий страх сжимает её внутренности. — Нет — слава богу, нет, — с огромным, почти физическим облегчением выдохнула Елена, прижимая руку к груди, словно пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Она почувствовала что-то неладное. Сказала, что у Логана было «странное выражение лица». И она не впустила его. Но он всё ещё где-то здесь, в школе — или, по крайней мере, был здесь несколько минут назад. Мы со Стефаном пытаемся его найти. — Мы с Еленой прочёсываем школу, — сообщил Стефан, и его голос прозвучал с той самой спокойной, деловой, командирской интонацией, которая появлялась у него в моменты кризиса. — Твоя помощь была бы очень, очень кстати, Энола. Чем больше глаз, тем лучше. Он не мог уйти далеко. — Конечно, — без малейших колебаний, без тени сомнения кивнула Энола, решительно захлопывая брошюру и откладывая её в сторону. Она встала со скамейки, поправила сумку на плече и была готова присоединиться к поискам. — С чего начнём? — Привет, — раздался рядом дружелюбный, ни о чём не подозревающий голос, и Мэтт Донован — тот самый Мэтт Донован, который всегда, казалось, был где-то на периферии, вечно на подхвате, — прошёл мимо них по коридору, кивая им с той самой простой, открытой, добродушной улыбкой, которая была его визитной карточкой. — Привет, Мэтт, — Елена, действуя быстрее, чем думала, быстро, почти рефлекторно схватила его за руку, заставляя замереть на месте и резко обернуться. — Слушай, ты, случайно, не видел Логана Фелла? Это очень важно. — Парень из новостей, — тут же подхватила Энола, выходя вперёд и помогая сестре с описанием. — Примерно вот такого роста, — она показала рукой чуть выше своей головы, — с прилизанными волосами, лицо неприятное, напоминает голого землекопа — знаешь, такой сморщенный, безволосый грызун из Африки, — и личность у него сухая, как пески Сахары, без капли обаяния или харизмы. Что, если подумать, — она сделала короткую паузу, задумавшись, — подходит под описание почти каждого второго жителя Мистик Фоллс. Но всё же. Ты его видел? — Ага, — легко, непринуждённо, с лёгким смешком, оценившим нестандартный, язвительный комментарий Энолы, кивнул Мэтт, явно не осознавая, какой бомбой замедленного действия была эта информация. — Видел его минут десять назад на парковке. Он как раз подвозил Кэролайн до дома. Сказал, что им нужно обсудить какой-то школьный проект. Мэтт не заметил — конечно, он не заметил, он же был Мэттом, — как все трое, стоявшие перед ним, мгновенно, синхронно, словно по команде, напряглись и побледнели при этой информации. Их лица вытянулись, глаза расширились, а воздух вокруг них, казалось, стал холоднее на несколько градусов. Он не заметил ничего этого, потому что уже развернулся и исчез в толпе снующих туда-сюда студентов, как тот самый фоновый, второстепенный персонаж, которым он, по сути, всегда и был в их запутанной, опасной, сверхъестественной истории. Энола не обратила ровным счётом никакого внимания на его уход — всё её внимание, все её мысли, всё её существо было сейчас приковано к одной-единственной, ужасающей, леденящей душу мысли: Кэролайн. Кэролайн в машине с вампиром. Кэролайн наедине с Логаном Феллом. Она резко, судорожно повернулась к Стефану, и её глаза — широко распахнутые, полные паники, мольбы и зарождающегося ужаса, — встретились с его. — Оставайтесь здесь, обе, — твёрдо, жёстко, с той самой командирской, не терпящей возражений интонацией велел близняшкам Стефан, и его взгляд был прикован к двери, ведущей на парковку. — Я найду его и верну Кэролайн. Вы ничем не сможете помочь. — Что… — Энола дёрнулась вперёд, уже готовая бежать за ним, готовая броситься на поиски подруги, готовая разорвать Логана Фелла голыми руками, если он посмел хоть пальцем тронуть Кэролайн, — но была резко, крепко, почти грубо удержана за руку сестрой. — Нет, Нола, — покачала головой Елена, и её лицо, её глаза, её дрожащий голос были полны той самой мучительной, душераздирающей смеси боли, страха и бессилия, которая бывает только у людей, вынужденных ждать и ничего не делать, когда судьба их близких решается где-то там, за пределами их досягаемости. — Мы ничего не можем сделать, кроме как ждать. Мы только помешаем. Стефан справится. Он вернёт её.

***

И они ждали. Это было самое мучительное, самое невыносимое, самое душераздирающее занятие из всех возможных — просто сидеть и ждать, ничего не делая, не имея возможности повлиять на исход событий, которые разворачивались где-то там, за пределами их досягаемости. Время, казалось, замедлило свой ход до черепашьей скорости, растягивая каждую секунду в бесконечно долгую, наполненную тревогой и неизвестностью вечность. Кафетерий школы, обычно шумный и полный жизни, сейчас казался им пустым, гулким, почти враждебным в своей равнодушной тишине. Энола нетерпеливо, нервно, почти агрессивно постукивала носком ботинка по холодному, белому, стерильному кафельному полу кафетерия, и этот ритмичный, монотонный, раздражающий звук — цок-цок-цок, — эхом разносился по пустому помещению, отражаясь от стен и возвращаясь к ним, словно насмешка. Её пальцы, лежавшие на коленях, были сжаты в кулаки с такой силой, что костяшки побелели, а ногти оставляли глубокие, полукруглые следы на ладонях. Елена, сидевшая рядом с ней на скамейке, без умолку, без остановки, без единой паузы разглагольствовала обо всём и ни о чём одновременно — о школьных уроках, о погоде, о том, что им нужно купить новый стиральный порошок, о том, что она прочитала в интернете какую-то статью о пользе медитации, и ещё о тысяче других, столь же бессмысленных и незначительных вещей, которые в обычной ситуации Энола пропустила бы мимо ушей. Энола знала — о, она прекрасно, досконально, на сто процентов знала, — что весь этот бесконечный, монотонный, слегка истеричный словесный поток был не чем иным, как отчаянной, хорошо знакомой ей попыткой её сестры хоть как-то, хоть чем-то отвлечь её от мучительных, невыносимых, сводящих с ума мыслей о Кэролайн. Мыслей о том, что с ней сейчас, где она, что с ней делает этот монстр. Мыслей о том, что они могли опоздать. Мыслей о том, что они уже опоздали. Елена старалась изо всех сил, пытаясь заполнить гнетущую, звенящую от напряжения тишину хоть каким-то звуком, но её усилия были тщетны, и она сама это понимала. Энола не могла сосредоточиться ни на чём, кроме как на постоянном, нарастающем, почти неконтролируемом желании проткнуть себе барабанные перепонки чем-нибудь острым — просто чтобы перестать слышать этот нервный, сбивчивый, бессмысленный монолог и остаться наедине со своим страхом. К счастью для её слуха и для целостности её барабанных перепонок, прежде чем ей представился реальный шанс осуществить этот варварский план, в дальнем конце кафетерия, словно призрак, словно долгожданное спасение, появился Стефан. Он шёл к ним быстрым, целеустремлённым, но каким-то неестественно напряжённым шагом, и выражение его лица было мрачным, серьёзным, отстранённым — тем самым выражением, которое он всегда носил после того, как делал что-то, что считал морально неправильным, но необходимым. Энола вскочила со скамейки прежде, чем её мозг успел отдать команду ногам. — Что с Кэролайн? — с надеждой, с отчаянием, с замиранием сердца спросила она, вглядываясь в его лицо и пытаясь прочитать ответ прежде, чем он его произнесёт. Её голос дрожал от едва сдерживаемых эмоций. — Она в порядке, — поспешил заверить её Стефан, поднимая руки в успокаивающем жесте, и наблюдал, как плечи Энолы — те самые плечи, которые всё это время были напряжены и подняты почти до ушей, — медленно, постепенно, с огромным, почти физически ощутимым облегчением обмякли, опустились, расслабились. Она бы никогда в жизни не признала этого вслух, ни за какие коврижки, ни под какими пытками, но в этот момент она была ему безмерно, невыразимо, до слёз благодарна. — Я отвёз её домой. С ней всё хорошо, физически. Её всё ещё немного потряхивало от шока, это нормально после такого, но всё, что она знает и помнит, — это что Логан напал на неё, а потом всё как в тумане. И больше ничего. Она не помнит ни вампиров, ни клыков, ни крови. Ничего. — Где Логан сейчас? — спросила Елена, делая шаг вперёд и кладя тёплую, успокаивающую, сестринскую руку на спину Энолы, которая всё ещё тяжело, прерывисто дышала, пытаясь прийти в себя после пережитого стресса. — Деймон… разбирается с ним, — замялся Стефан, отводя взгляд в сторону и нервно, почти виновато прочищая горло. Он не мог заставить себя посмотреть им в глаза, произнося эти слова. — В смысле — «разбирается с ним»? — нервно, с запинкой сглотнула Елена, и её лицо побледнело. Она прекрасно понимала, что на языке Стефана Сальваторе это эвфемизм значил только одно, и это «одно» было окончательным и бесповоротным. Стефан мрачно, тяжело, с выражением глубокой, застарелой, всепоглощающей вины на лице кивнул, подтверждая её самые худшие, самые тёмные опасения. Он отвёл взгляд в сторону на короткую, но мучительно долгую минуту, позволяя этому чувству вины — старому, знакомому, почти родному чувству, — пропитаться глубоко в его истерзанной, вечно страдающей душе, как пропитывается кровью белая ткань. Он ненавидел это — ненавидел каждой клеточкой своего бессмертного, вечного существа. Он ненавидел то, во что превратилась их жизнь. Он ненавидел, насколько обыденной, насколько пугающе нормальной и привычной казалась им всем теперь смерть. Им было всего семнадцать — семнадцать, чёрт возьми, — и они не должны были иметь дело со всей этой бесконечной, выматывающей, кровавой драмой и безумием. Они должны были думать о выпускном, о поступлении в колледж, о том, с кем пойти на свидание в субботу вечером, а не о том, как пережить очередную ночь в городе, кишащем вампирами. С другой стороны, с горечью напомнил он себе, ему вообще не стоило вмешиваться в их жизнь с самого начала, если он и впрямь хотел для них лучшего будущего. Если бы он хотел их защитить, он бы держался подальше. Но он не смог. Он был слишком эгоистичен, слишком одинок, слишком очарован Еленой. И теперь они все расплачивались за его слабость. И всё же — вот она, Елена, его прекрасная, храбрая, сострадательная Елена, кладёт свою тёплую, мягкую, успокаивающую руку на его плечо, будто это он, а не она, нуждается в утешении и поддержке. — Ты видела то, что случилось сегодня ночью, да? — прочистил горло Стефан, осторожно, почти нежно, но решительно стряхивая руку Елены со своего плеча и отступая на шаг назад, увеличивая дистанцию между ними. Его голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — В смысле, теперь ты наконец-то понимаешь, почему мы не можем быть вместе? Ты видишь это? Ты видишь, что происходит с людьми вокруг меня? С Кэролайн? С Бонни? С твоей собственной сестрой? Я — магнит для опасности, Елена. Я — ходячая катастрофа. И я не хочу, чтобы ты стала следующей жертвой. — Да, Стефан, я начинаю видеть многие вещи, которые раньше отказывалась замечать, — фыркнула Елена, и в её голосе прозвучала та самая смесь горечи, разочарования и упрямой, несгибаемой решимости, которая была её фирменным коктейлем эмоций. — Я вижу гораздо больше, чем ты думаешь. — Как и я, кстати, — буркнула Энола себе под нос, но достаточно громко, чтобы оба — и Стефан, и Елена, — могли её услышать. Затем она набрала в грудь побольше воздуха, расправила плечи и заговорила уже громко, открыто, обращаясь к ним обоим, но глядя преимущественно на Стефана. — Слушай, Стеф, у меня к тебе небольшая просьба. Ты не мог бы подвезти Элена до дома? А я планировала заскочить к Кэролайн, убедиться, что она действительно в порядке, побыть с ней немного. Ей сейчас наверняка нужна поддержка. — Но дом Кэролайн находится по пути к вашему дому, — в искреннем, неподдельном замешательстве нахмурился Стефан, переводя взгляд с одной сестры на другую. Его брови сошлись на переносице, когда он пытался понять логику — или её отсутствие — в предложении Энолы. — Мы все могли бы поехать вместе. Это было бы разумнее. — Знаю, что по пути, — дерзко, озорно, с той самой хитрой, многозначительной, всё понимающей улыбкой, которая была её коронным выражением лица в моменты, когда она замышляла что-то, что должно было смутить её сестру, улыбнулась Энола, начиная медленно, шаг за шагом пятиться от пары к выходу из кафетерия. — Но я подумала, что вам двоим, возможно, есть о чём поговорить. Наедине. Без свидетелей. Без старших сестёр, путающихся под ногами и отпускающих едкие комментарии. Вы же так давно не говорили нормально. Она сделала короткую, драматическую паузу, остановившись в дверях и обернувшись через плечо, чтобы бросить на них последний, полный озорства и сестринской любви взгляд. А затем её улыбка стала ещё шире, ещё более ехидной, ещё более провокационной, и она добавила — тем самым тоном, который заставил Стефана мгновенно, до корней волос покраснеть, а Елену — закатить глаза с выражением «боже, опять начинается»: — Или, знаете, как вариант, вы могли бы чуть меньше говорить и просто… ну, вы понимаете, о чём я. Займитесь чем-нибудь более приятным и менее разговорным. — О боже, Энола, — простонала Елена, зажмуриваясь и прижимая ладонь к лицу в жесте глубочайшего, вселенского стыда. Она уже настолько, если честно, привыкла к подобным бесцеремонным, провокационным, абсолютно бестактным шуткам своей сестры, что даже не была удивлена — просто закатила глаза и мысленно попросила высшие силы даровать ей терпение. Ну а что сделаешь? Энола — она и в Африке Энола. Так было всегда, так будет вечно. Это было так же неизменно, как восход солнца, как смена времён года, как гравитация. Её язвительный, провокационный юмор был такой же неотъемлемой частью её личности, как цвет её глаз или любовь к искусству. — Ладно, ладно, всё, ухожу, не кипятитесь, — весело, беззаботно, с искренним, заразительным смехом усмехнулась Энола, поднимая руки в шутливом, капитулирующем жесте. Она уже почти скрылась за дверью, но в последний момент снова выглянула из-за косяка, чтобы добавить — с самой что ни на есть невинной, ангельской улыбкой на лице: — Повеселитесь, голубки. И только будьте потише, хорошо? У нас в доме деревянные перекрытия, очень хорошая акустика, мне будет слышно всё, что происходит в вашей комнате. И, ради всего святого, не сломайте кровать. Она антикварная. Мама бы этого не пережила. И с этими словами — с этой убийственной, сокрушительной, абсолютно смутившей обоих финальной репликой, — она окончательно исчезла за дверью, оставляя позади пунцового, как рак, Стефана, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю от смущения, и Елену, которая лишь тяжело, обречённо вздохнула и пробормотала себе под нос что-то о том, что в следующей жизни она хотела бы быть единственным ребёнком в семье.

***

Энола теперь могла с чистой совестью и с гордо поднятой головой заявить во всеуслышание — да хоть на главной площади Мистик-Фоллс, да хоть в рупор, — что её отношения с Кэролайн Форбс были полностью, окончательно, бесповоротно и триумфально восстановлены. Все те глупые, надуманные, раздутые из мухи слона недопонимания, все те невысказанные обиды и затаённые ревности, все те осторожные, боязливые взгляды и неловкие паузы в разговорах, что омрачали их дружбу в последние недели, остались в прошлом, как старый, забытый, дурной сон. Они только что провели последние два часа — два восхитительных, блаженных, наполненных теплом и уютом часа, — свернувшись калачиком, как две довольные, сытые кошки, на огромном, мягком, плюшевом диване в гостиной дома семьи Форбс, беззастенчиво, безостановочно запихивая в себя всё то потрясающее, греховное, калорийное разнообразие вкуснейших деликатесов и запретных снеков, которые они нагло, бесцеремонно, с поразительной эффективностью стащили из святая святых — из хорошо укомплектованной, забитой под завязку кладовой миссис Форбс. В их импровизированном меню значились: сырные палочки, шоколадные трюфели, солёные крендельки, остатки вчерашней лазаньи, банка маринованных огурчиков и почти целая коробка мороженого «Бен и Джерри». И всё это великолепие они поглощали под аккомпанемент абсолютно нелепого, до слёз смешного, до зубовного скрежета клишированного девчачьего фильма — той самой романтической комедии про любовь, дружбу и моду, — который они обе видели уже раз десять, а то и больше, и знали наизусть каждую реплику, каждый поворот сюжета, каждый музыкальный аккорд. Ничто — и Энола имеет в виду абсолютно, категорически, фундаментально ничто, — не могло стереть эту глупую, счастливую, почти идиотскую улыбку с её обычно пассивного, сдержанного, словно высеченного из мрамора лица. Или, по крайней мере, так она искренне, наивно, самозабвенно думала. — Елена, — усмехнулась Энола в трубку своего телефона, ловко, одним привычным, отточенным до автоматизма движением залезая на водительское сиденье своей старенькой, но верной машины, с телефоном, надёжно, хоть и несколько шатко зажатым между плечом и ухом. Она устроилась поудобнее, пристегнула ремень безопасности и не удержалась от очередной шпильки в адрес сестры. — Я, честно говоря, думала, что Стефан продержится немного подольше, учитывая тот факт, что он вампир с полуторавековым стажем и, по идее, должен обладать какими-то сверхъестественными способностями к выносливости. Мои соболезнования. Она тихо, довольно, почти по-кошачьи усмехнулась про себя, одной рукой вслепую нащупывая замочную скважину и проворачивая ключ зажигания, прежде чем наконец завести машину и почувствовать, как двигатель мягко, успокаивающе заурчал под капотом. — Но ты не волнуйся, не переживай раньше времени. Я абсолютно уверена, что со временем, с практикой и с должным усердием с обеих сторон, это обязательно изменится в лучшую сторону. Всё приходит с опытом. Она включила передачу и плавно, осторожно отъехала от обочины, выруливая на пустынную, залитую лунным светом дорогу. — Хотя, если задуматься, два часа — это всё равно, наверное, какой-то рекорд лично для тебя. В смысле, давай будем честны, насколько хорош вообще может быть Мэттью Донован в подобных делах? Он же, в конце концов, простой смертный, обычный парень, без всяких сверхъестественных бонусов. Спорим на что угодно, вампирский член уделал бы его в полный и абсолютный, безоговорочный, сокрушительный прах… — Энола! — быстро, резко, с той самой панической, тревожной интонацией, которая мгновенно стёрла с лица Энолы самодовольную ухмылку, перебила её Елена на другом конце провода. — Ты где сейчас находишься? — Я только что выехала от дома Кэролайн, — медленно, с лёгким недоумением в голосе промурлыкала Энола, чувствуя, как внутри неё зарождается холодное, липкое предчувствие беды. — Собиралась заехать за китайской едой по пути домой, как и планировала. Тебе что-нибудь взять? Жареный рис? Лапшу? Креветки в кисло-сладком соусе? — Мне нужно, чтобы ты меня забрала, — сказала Елена, и в её голосе, в её тоне, в её дыхании звучала та самая неприкрытая, животная, ни с чем не сравнимая паника, которую невозможно было подделать или спутать с чем-то другим. Это был голос человека, который только что увидел призрак. — Что? В смысле — забрать тебя? Почему? — нахмурилась Энола, сильнее сжимая руль. — Я думала, у вас со Стефаном всё хорошо. Я думала, вы там миритесь и занимаетесь всякими... ну, чем вы там обычно занимаетесь после долгих душевных разговоров. Ты же только что сказала, что вы поговорили. — Так и было, сначала всё было хорошо, — быстро, сбивчиво, проглатывая слова заговорила Елена, и Энола слышала, как её сестра нервно ходит взад-вперёд по комнате. — Мы поговорили, он был так искренен, он рассказал мне столько всего... А потом... — А потом что? — выдохнула Энола, напрягаясь всем телом. — А потом я нашла фотографию его бывшей девушки, — тихо, почти шёпотом, словно боясь, что её кто-то подслушает, объяснила Елена. — Спрятанную в его комнате. Он хранил её все эти годы. Больше века. Кэтрин. — Ну, это, конечно, несколько тревожно и слегка напоминает сюжет дешёвого психологического триллера, — заметила Энола, пытаясь сохранять спокойствие и рассудительность. — Но, может быть, ты просто слишком остро реагируешь? Может, это просто старая память, дань прошлому, ничего более? — Тревожное в этой ситуации не в том, что он хранит её фото, — сообщила Елена с той самой зловещей, леденящей душу интонацией, от которой у Энолы по спине побежали мурашки размером с горошину. — Что может быть тревожнее, чем твой парень, хранящий пожелтевшую фотографию своей бывшей, которая мертва уже больше ста сорока лет? — скептически выгнула бровь Энола. — Твой парень, хранящий фото своей мёртвой бывшей, которая при этом выглядит точь-в-точь как ты и твоя сестра-близнец? — тихо, медленно, с нажимом подсказала Елена, и каждое её слово падало, как камень в бездонный колодец. — Не может быть! — рассмеялась Энола в полнейшем, искреннем, ошарашенном изумлении, и её смех эхом разнёсся по салону автомобиля. — То есть, подожди, дай мне переварить эту информацию. Ты хочешь сказать, что Стефан Сальваторе, наш благородный, страдающий, вечно рефлексирующий Стефан, находит себе девушек, которые выглядят как точная копия его мёртвой вампирской любви? И нас с тобой он выбрал именно поэтому? Ну, в смысле, я понимаю, у большинства парней есть свой определённый, устоявшийся типаж, это нормально, это даже где-то мило. Но это уже выходит за рамки простого типажа, тебе не кажется? Похоже, наш дорогой Стефан питает особую, непреодолимую слабость к девушкам с определённой внешностью и слегка повреждённой, травмированной душой. Наверное, это всё его пресловутый спасательный кинк — ему жизненно необходимо кого-то спасать, опекать и вытаскивать из пучины отчаяния. Это его вампирское призвание. — Нет, нет, Энола, ты не понимаешь, это очень серьёзно, — настаивала Елена, и её голос дрожал. — Кэтрин — она не просто «похожа» на нас. Она выглядит в точности, до малейшей детали, как мы. Как будто мы — её клоны. Как будто мы — её реинкарнация. Я сейчас пришлю тебе фотографию, которую нашла. Ты сама увидишь. Энола, честно говоря, положа руку на сердце, думала, что её сестра, как обычно, слегка, самую малость драматизирует и преувеличивает масштаб катастрофы. Так было всегда. Елена была мастером раздувать из мухи слона и превращать лёгкий ветерок в ураган пятой категории. Но когда она открыла фотографию, которую сестра только что прислала ей в мессенджере — старую, выцветшую, сделанную, судя по всему, ещё в девятнадцатом веке дагерротипию с изображением неуловимой, легендарной, окружённой мрачными тайнами Кэтрин Пирс, — её сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Она поняла, что опасения Елены были не просто полностью, стопроцентно обоснованы — они были пугающе, леденяще душу точны. Женщина на фотографии выглядела точь-в-точь как они с Еленой. Те же глаза. Те же скулы. Та же форма губ. Тот же изгиб бровей. Они выглядели точь-в-точь как она — или, что было ещё более жутко, она выглядела точь-в-точь как они. — Какого хрена? — выдохнула Энола, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног, и снова поднесла телефон к уху. — Елена, я уже еду. Никуда не уходи оттуда. Сиди и жди меня. Я буду через десять минут, максимум пятнадцать... Энола отвела взгляд от дороги всего на пять секунд. На пять жалких, коротких, ничтожных секунд — ровно столько времени ей потребовалось, чтобы разблокировать телефон и открыть фотографию Кэтрин Пирс в полном размере, вглядываясь в до жути знакомые, но совершенно чужие черты лица. Пяти секунд, казалось, было более чем достаточно для того, чтобы странный мужчина в чёрном, глухом, надвинутом на самые глаза капюшоне, полностью скрывавшем его лицо, внезапно, беззвучно, словно призрак, появился прямо посреди тёмной, пустынной, залитой лунным светом улицы. Он стоял там, как вкопанный, и смотрел прямо на неё сквозь лобовое стекло. Девушка издала панический, пронзительный, полный животного ужаса взвизг, вдавливая ногу в педаль тормоза со всей своей человеческой силой, до упора, до хруста, и молясь — о, как она молилась в этот момент всем богам, в которых никогда не верила, — о чуде. Но чудес, как это обычно и бывает, не случилось. Её машина на полной скорости, не успев затормозить, врезалась в мужчину с глухим, тошнотворным, сокрушительным ударом, и она сама, не удержавшись на месте, яростно, с размаху ударилась головой о лобовое стекло, которое пошло трещинами. А затем её автомобиль, потеряв управление, перевернулся — раз, другой, третий, казалось, целую дюжину раз, — с металлическим скрежетом и звоном бьющегося стекла кувыркаясь по асфальту, прежде чем наконец, после долгой, мучительной, бесконечной серии кульбитов, приземлиться на крышу, вверх колёсами, и замереть в облаке пыли и дыма. — Нола? Энола, что случилось?! — отчаянно, исступлённо звала Елена из телефона, который вылетел из руки Энолы и теперь лежал в нескольких футах от неё, на холодном, шершавом бетоне дороги, экраном вниз. Голос сестры, искажённый динамиком и расстоянием, звучал как сквозь вату, как сквозь толщу воды. — Энола, ответь мне! Пожалуйста! Энола не могла сосредоточиться на панических, полных ужаса криках своей сестры, доносившихся из телефона. Её затуманенный, плывущий, расфокусированный взгляд был прикован к размытой, тёмной, неестественно спокойной фигуре, стоящей посреди дороги, там, куда только что врезалась её машина. Это был тот самый мужчина — тот самый, которого она только что сбила на полной скорости, — и он стоял, словно ничего не произошло. Он спокойно, методично, как ни в чём не бывало вправил свои явно сломанные, вывернутые под неестественным углом кости обратно на место — с мерзким, влажным, хрустящим звуком, от которого Энолу едва не стошнило. А затем он медленно, очень медленно, с грацией и неумолимостью хищника, преследующего свою раненую, беспомощную добычу, начал двигаться вперёд. Прямо к ней. Однако прежде чем он успел добраться до неё, прежде чем он успел протянуть свои руки к искореженному, дымящемуся остову автомобиля и вытащить её оттуда, он внезапно, быстро, словно по мановению волшебной палочки, исчез. Растворился в ночи. Испарился. Но это ничуть не уняло бешеного, гулкого, сотрясающего всё её существо биения сердца Энолы. Особенно когда из темноты, словно демон, словно ангел, словно само возмездие, выскочил Деймон, материализовавшись прямо перед ней и заработав полный ужаса, неконтролируемый, сдавленный крик с её стороны. Она определённо, стопроцентно, без малейших сомнений ударила бы его — снова, — если бы не чёртов ремень безопасности, который намертво, железной хваткой удерживал её на месте, в подвешенном вверх ногами состоянии. — Эй, эй, тихо, это я! — быстро, встревоженно произнёс Деймон, поднимая руки в успокаивающем жесте и заглядывая в салон перевёрнутой машины. Его голубые глаза — те самые, которые она привыкла видеть полными сарказма и насмешки, — сейчас были широко распахнуты и полны самого настоящего, искреннего, плохо скрываемого страха. За неё. — Как ты там, куколка? Ты цела? Сильно ударилась? — Просто зашибись, — процедила Энола сквозь зубы, морщась от боли, которая пронзала всё её тело, от головы до кончиков пальцев. — Лучше не бывает. Ты не видишь — я тут вниз головой вишу, как летучая мышь? Всё просто великолепно! — Ты, кажется, застряла, — констатировал очевидное Деймон, заглядывая внутрь салона и быстро, профессионально оценивая масштаб повреждений и её положение. — Да ладно! — саркастично, с максимальной дозой яда фыркнула Энола, закатывая глаза, насколько это вообще было возможно в её текущем, перевёрнутом состоянии. — Серьёзно? Я застряла? А я-то думала, что я просто решила тут повисеть вниз головой, медитирую, наслаждаюсь видом. Кэп Очевидность прибыл на место происшествия. — Эй, — резко, жёстко, с той самой непреклонной, не терпящей возражений интонацией произнёс Деймон, заглядывая глубоко в её испуганные, но всё ещё дерзкие, всё ещё горящие огнём глаза. — Я просто пытаюсь тебе помочь, понятно? Так что прекрати язвить хотя бы на минуту и дай мне вытащить тебя отсюда, пока машина не взорвалась или не появился кто-то ещё. Энола, впервые за всё время их знакомства, послушно, без единого язвительного комментария захлопнула рот и замолчала, позволяя Деймону делать своё дело. Она просто смотрела на него — на его сосредоточенное, напряжённое, лишённое обычной маски безразличия лицо, — и чувствовала, как внутри неё, где-то глубоко под слоями страха, боли и адреналина, разливается странное, тёплое, успокаивающее чувство. Чувство безопасности. Чувство, что она не одна. — Я хочу, чтобы ты положила руки на крышу — вот так, видишь? — скомандовал он, показывая ей жестом. — Упрись ими. Готова? — Да, — тихо, дрожащим, но решительным голосом выдохнула Энола, следуя его инструкциям и упираясь ладонями в покорёженный, холодный металл крыши своего перевёрнутого автомобиля. — Раз… два… три! — отсчитал Деймон и одним мощным, точным, выверенным движением сорвал её ремень безопасности, и вытащил её почти бессознательное, дрожащее, израненное тело из груды искореженного металла и разбитого стекла. Он выпрямился во весь рост, легко, словно она ничего не весила, поднимая её на руки, прижимая к своей груди, как самую драгоценную, хрупкую ношу в его бессмертной жизни. — Ты в порядке? Стоять сможешь? Что-нибудь сломано? Где болит сильнее всего? Он попытался осторожно, бережно поставить её на ноги, поддержать, дать ей опереться на него, но её колени тут же предательски подогнулись, и она начала заваливаться вперёд, готовая рухнуть на холодный, безжалостный асфальт. Деймон, двигаясь быстрее, чем когда-либо в своей жизни, быстрее, мгновенно поймал её, подхватил, прижал к себе, не давая упасть, не давая ей пораниться ещё больше. Его руки сомкнулись вокруг неё стальным, но невероятно нежным, заботливым кольцом. Он прижал её — хрупкую, дрожащую, но такую невероятно сильную, — к своему телу, чувствуя, как она прижимается к нему в поисках опоры и тепла. А затем он опустил взгляд на её лицо. На это бледное, израненное, покрытое мелкими порезами и наливающимися синяками, но всё равно бесконечно, до боли, до щемящей тоски в груди прекрасное лицо. Она смотрела на него — снизу вверх, сквозь полуопущенные, дрожащие ресницы, сквозь пелену боли и шока, — и в её ореховых глазах, затуманенных и потерянных, было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание. Что-то похожее на доверие. На облегчение. На тихую, невысказанную благодарность. А затем её губы — эти разбитые, дрожащие, но всё равно невероятно красивые губы, — едва заметно шевельнулись, и она прошептала одно-единственное слово, которое поразило его в самое сердце: — Деймон... Деймон замер. Он смотрел на неё — на это лицо, на эти глаза, на эти губы, прошептавшие его имя, — и чувствовал, как внутри него что-то ломается и одновременно что-то встаёт на свои места. Что-то древнее, давно забытое, почти атрофировавшееся за полтора столетия. Он смотрел на неё с таким благоговением, с такой нежностью, с такой всепоглощающей, невыносимой, щемящей заботой, на какую только был способен. Его взгляд скользил по её лицу, запоминая каждую чёрточку, каждую царапину, каждую ресничку. — Я держу тебя, куколка, — прошептал он в ответ так тихо, так нежно, так интимно, словно это были самые важные, самые сокровенные слова в его жизни. — Я держу тебя. Ты в безопасности.