Магнус... кто же я?

187 год, 4Э.   Гермия уже не смотрела в окно. Не ждала мужа с извинениями и признаниями. На душу скребли кошки, но пустота почти захватила всё изнутри.   Она каждую ночь прокручивала в голове вопросы: «Замонд, почему ты не пишешь?», «Почему не возвращаешься?», «Почему я узнаю у твоих товарищей, что ты делаешь вид, будто нас не существует?»   Каждая ночь сопровождалась слезами, рыданиями. Но перед дочерью Гермия старалась быть сильной. Она не могла её контролировать и понимала, что это пугает её больше, чем сам факт того, что Псиджики на неё охотятся. Эти бюрократы магического мира хотя бы понятны. Её дочь — нет.   И всё же Гермия, даже боясь, не могла не признаться, что привязалась к Лане. Она любила её извращённой страхом любовью, но она боялась, что если покажет это… Лана перестанет воспринимать её всерьёз.   Иногда, глядя, как она играет в саду, Гермия замечала: её ребёнок становится… холоднее, расчётливее, безжалостнее. И это единственное, что она хотела для своей дочери, понимая: только так она выживет. Иначе — никак.   Притворяться плохой матерью было больно и, конечно, страшно. А Замонд…   Она помнила каждый момент…   «170 г., 4Э. День свадьбы Блэкбернов.   Замонд кружил её по дорогому залу поместья, и вся аристократия рукоплескала. Гермия доверяла ему, позволяла вести, улыбалась самой счастливой улыбкой.   — Жена, ты выглядишь так, будто получила в руки весь Тамриэль или даже Нирн, а не меня. — Он тоже улыбался.   — Скажешь тоже, — усмехнулась Гермия. — Мой мир — это ты.   Глаза Замонда засияли, и он прижал жену ближе, приобняв её за плечи:   — Я люблю тебя, Гермия Блэкберн. Оставайся такой же прекрасной и обаятельной и… моей. — Он чуть смутился, но Гермия утянула его за собой к столам, прерывая танец.   — Я тоже люблю тебя, Замонд Блэкберн, правда.   И он, притянув к себе, поцеловал её. Гости зааплодировали ещё настойчивее, и Гермия была самой счастливой женщиной во всём Нирне.»   В тот день она действительно была самой счастливой женщиной. Муж казался опорой. И так действительно было. Вспомнить хотя бы…   «171 год, 4Э. Зал совета Имперского города.   — Твоя жена из более низшего рода! Как ты женился на ней?! — крикнул Луцио Мантия и, поморщившись, плюнул под ноги Гермии. — Твоё место — в грязи.   Луцио уже собирался уходить, как услышал Замонда. И голос Блэкберна был отнюдь не обещающим жизнь:   — Я вызываю тебя на дуэль, Луцио. До смерти. — Голос Замонда прозвучал спокойно, холодно, не терпящим возражения тоном.   Луцио прекрасно понимал, что его вызывает один из лучших генералов Империи, и сглотнул:   — Но я же…   Его прервал император. Тит Мид II, который глядел на это представление с многовековой мудростью и при этом усталостью:   — Он прав, Луцио. По всем правилам Древних Домов Замонд имеет полное право защитить честь своей женщины. И, кстати… такой поступок недостоин Благородного Дома Мантии. Я приказываю тебе принять вызов.   Луцио побледнел. Из толпы раздались смешки.   — Но, Ваше Императорское Величество, я…   — Никаких «но».   И бой начался.»   В тот день Замонд защитил её честь, убив Луцио — брата главы Мантии — в честной дуэли. И Гермия была на седьмом небе от счастья. Она чувствовала себя за мужем как за каменной стеной.   И таких случаев было много. Именно поэтому её чувства угасали так долго и тлеют до сих пор. Она помнит всё. Каждый микрожест, который вызывал доверие. Но сейчас… сейчас просто было больно.   И она вспомнила. Вспомнила тот самый момент — появление Ланы.   «172 год, 4Э.   — Какая красивая девочка! Это наша дочь?   Просиял Замонд, и Гермия вздохнула, забрав дочь у Алеориг. Оставив её в колыбельной, она рассказала Замонду всё: про то, что их дочь — полубогиня, о том, что ей страшно, о том, что если Ланы не станет, за ними придут Псиджики. И Замонд произнёс, сжимая её руку и целуя макушку:   — Мы справимся, Гермия. Я не подведу.»   Он не ушёл сразу. Был рядом, помогал. Пеленал Лану, кормил её, играл…   «173 год, 4Э. Месяц середины года.   — Дочка!   Засмеялся Замонд, когда дочь ущипнула его за нос, а потом как ни в чём не бывало вернулась к рассматриванию огня. Тогда она сказала своё первое слово, глядя ему прямо в глаза:   — Пап!   И Замонд, глядя на удивлённое лицо дочки, засиял, как начищенный септим. Он был счастлив, по-настоящему счастлив. И Гермия любила его за это.»   И вот. Он подходит к ней и сообщает, что отправляется на войну…   «173 год, 4Э. Конец года.   — Гермия, я…   — Я знаю, Замонд. И я даю добро на войну. Обещаю справиться сама. Возвращайся. Ты защищал меня — теперь моя очередь.   И, поцеловав мужа, она проводила его до двери.   — Я вернусь. Обещаю.»   Гермия ждала. Писала. Годы шли, а он возвращался всё реже — и однажды исчез. Просто исчез. Гермии казалось, что она выплакала все слёзы, — но нет.   — Любимый… Когда же этот кошмар закончится? — И никто не слышал рыданий, как всем казалось, сильной женщины. Даже Лана. *** Замонд сидел, сгорбившись в казарме, и пил мёд. Много мёда. Очень много мёда.   Его коллеги всё спрашивали: «Почему ты не возвращаешься к жене?», «У тебя же дочь, нет?»   И Замонд не спорил. Он просто говорил о долге перед Империей, о том, что дома сложно и он устал. И товарищи понимали, но также и видели его боль, просто не говоря вслух.   Стыд сжирал его изнутри. Он помнил, как выкинул вышивку своей дочери. Он стыдился себя, своего страха и того, что оттолкнул её, решив, что он недостоин быть её отцом.   Он хотел бы вернуться. Обнять жену, поцеловать Лану и извиниться за всё. Но… как только он об этом думал, всё внутри сковывало от страха. Леденящего душу страха.   Вдруг они не примут? Вдруг возненавидят? Они и так возненавидят, но так хотя бы он этого не застанет.   Замонду было сложно. Он шлялся по барам, к нему лезли женщины. Он слал их куда подальше. Но год назад… он сбежал от боли в женщину. Понятную, нормальную, стабильную.   В ней не было огня, не было жизни. Просто скучная секретарша одного из офицеров.   Он спал с ней, шептал нежные слова и каждый раз ненавидел себя за это всей душой.   Он помнил руки Гермии, её запах, её глаза — и от этого становилось только больнее.   — Простите… — прошептал он. — Я… не справился.   И от похмелья он зарыдал. Нет. Не зарыдал — завыл. И это было худшее, что случалось с ним за всю жизнь. И он понимал, что ничего не сможет изменить.   *** Лана начищала свои новые доспехи до блеска. Это было её любимым занятием в последнее время, как и заточка кинжалов.   Закончив, она отбросила тряпку и передала слуге, имя которой ей было неинтересно, броню. Та молча поклонилась и ушла вывешивать её на стенд. А Лана в это время подошла к зеркалу и взглянула на своё отражение.   Девушка пятнадцати лет с горящими магией белыми глазами, удлинённое каре каштановых волос, идеально ложившихся на плечи, и аккуратные аристократичные черты лица — не удивительно, её родители были аристократами. Точнее, они ими являются.   Вздохнув, Лана направилась к Валериа в поместье. Октавия приглашала её на чай, и Блэкберн просто не могла отказаться.   На веранде поместья дома Валериа за резным столом сидела Октавия. Чайный сервиз из золота и дорогих камней стоял на столе. Лана поморщилась:   — Слишком пафосно, — но всё-таки присела рядом.   Валериа усмехнулась, подозвав слугу, который разлил чай по чашкам:   — Пафос — это наша жизнь, Лана, привыкай.   Она аккуратно подняла чашку, отводя мизинец в сторону, и пригубила напиток.   — Итак, Блэкберн. Я почти о тебе ничего не знаю — лишь слухи. Поделишься?   Блэкберн отзеркалила её движение и принюхалась к чаю — чисто. После достала зелье собственного приготовления — нейтрализация любого яда, — и, когда ничего не произошло, удовлетворённо кивнула.   Уголки губ Валериа дрогнули:   — Очень интересно… Но, поверь, травить тебя — неэффективно. Проще уничтожить детей собственными руками. Я не настолько глупа, Лана.   Девушка закатила глаза:   — Я всегда осторожна. И, кстати… не проведёшь экскурсию по саду?   Октавия сверкнула глазами:   — Почему нет?   Элегантно поднявшись со стула, она стряхнула с дорогого платья несуществующие пылинки и царственно направилась в глубь сада, где стояла арка, до которой путь был вдоль безупречной изгороди из чёрных роз.   — Чёрные розы? — наклонила голову набок Лана. — Символы смерти. Неплохо для военного дома.   — Точнее не скажешь, — ответила Октавия, сворачивая в очередной коридор и выходя к беседке. — Здесь обычно я вижусь с моими друзьями. Ты мне не подруга, союзник.   Она усмехнулась, устраиваясь в беседке из белого камня:   — Но это почти одно и то же. Наслаждайся.   И Лана наслаждалась.

***

В один из дней Лана вернулась в оружейную и, случайным образом проходя мимо стеллажей с артефактами, наткнулась на боковой коридор. Он словно запутывал, вёл вглубь, и только спустя время она увидела дверь. Да ещё и с загадкой.   Лана ненавидела загадки. Это то, что придумывают людишки, когда не хотят думать, а хотят просто получить готовый ответ по учебнику. Удержать гримасу не получилось, и Аргос, материализовавшийся рядом, рассмеялся:   — Хочешь, я за тебя отгадаю?   Лана покачала головой:   — Я сама.   Она наклонилась, прочитав:   «Что куётся в огне и остужается смыслом?»   — Мудрость, — произнесла Лана, и дверь отъехала в сторону, открывая вид на огромную библиотеку с высоченными стеллажами, чертежами оружия и лабораторией с кузней по его созданию.   — Вау… — выдохнула Лана, и лис усмехнулся. Это был единственный раз, когда он слышал от неё восхищение в такой форме. — Тут столько информации… Как думаешь, для нашего плана пригодится?   Аргос кивнул:   — Ищем редкие рецепты и чертежи. Нам нужен именно раритет, а не только новые разработки. За работу.   — За работу, — отозвалась Лана, и они принялись.

***

Спустя несколько дней Лана перенесла в один из углов библиотеки оборудованные под «важные сведения» рецепты и чертежи. Для начала нужно было разобраться с тем, что на видных местах, позже — спускаться вглубь.   Дневник, исписанный аккуратным почерком, содержал в себе кучу рецептов, но вдруг её глаза задержались на надписи «Сильвервейн».   Лана никогда о таком не слышала. Глаза опустились ниже, пробегаясь по дате:   «267 год, 1Э. Руда, добытая под Цироди, и „Слёзы Алессии“ добавляются в расплавленную сталь…»   Лана сосредоточенно читала рецепт, и её глаза к концу расширились, и она, захлопнув дневник, положила его на стол.   — Аргос, это…   — Именно, — кивнул лис. — Доминион будет в восторге. А пока… давай поищем информацию. Сама знаешь какую.   Лана лишь хищно ухмыльнулась, работа продолжалась.