Inception

Where you are I’ll be there

Hold my hand

We just need each other

The rougher it is, the better

Cuz we’re just gonna play above that

We just going on

Wave | Ateez

      Хонджун стоит на краю утёса, наслаждаясь эпическими видами утопающих в пушистых облаках скал, пока храмовые колокола мягко звучат сквозь туман. Горный воздух на вкус точно родниковая вода, что смывает собой все тревоги и дарит полное внутреннее спокойствие и смирение. Весь остров как на ладони: поросшие лесом крутые горы и пологие холмы, красочные мазки деревенских крыш вдали, бескрайнее море, сливающееся с начавшим рыжеть небом на горизонте. Чувство такое, будто добрался до края самого мира. Ноги гудят после восхождения по бесчисленному количеству ступенек, но боль уходит на дальний план, вытесненная переживаниями красоты пейзажа перед глазами и ощущением правильности происходящего и причастности к чему-то великому и прекрасному. Быть частью чего-то кажется единственно верным, единственным смыслом существования, и даже стоя перед лицом вечности Хонджун прислушивается, ищет знакомые голоса: скрип Минги, щебетание Уёна, низкие вибрации Сана и шепот Сонхва, музыкальное гудение Чонхо и восхищённые восклики Ёсана. Он выделяет каждого из гомона толпы туристов и только после этого внутри наступает полный штиль. Он больше не один. Ярко-красные колонны храма и расписанные пагоды, ряды разноцветных фонариков, раскачивающиеся от прохладного ветра, вьющиеся хвостами воздушных змеев ленты с мудростями монахов, плеск воды и стук пластиковых черпаков, когда кто-то решает напиться из источников — всё вводит в какой-то транс, похожий на неглубокий сон. — Джуни-хён, — окликает его Уён с первых ступенек главного храма, — Минги хочет зажечь свечи, а потом предлагаю двигать обратно. Скоро начнёт темнеть, и все посетители хлынут на дороги. Мы застрянем в пробке. Хонджун кивает ему, бросает последний взгляд на горы и, осторожно ступая по крутому спуску, слезает с утёса вниз на выложенную каменными плитами дорожку, ведущую к большому храму. Ступни горят в не до конца высохших с ночи кедах, и Хонджун с облегчением выдыхает, когда разувается перед гостеприимно распахнутым входом. Внутри прохладно и сильно пахнет курящимися на подставках благовониями, на столиках навалены фрукты и пакеты риса — обильные подношения для позолоченной скульптуры Будды в центре, много цветов и ковриков, на которых располагаются прихожане. На одном из них Минги, поджав под себя ноги, о чём-то просит небеса с закрытыми глазами. Он делает несколько традиционных поклонов, потом за пару монет покупает свечи в лавке и, обойдя алтарь по кругу, зажигает их и устанавливает на залитую воском чашу. — Я бы и не подумал, что ты верующий, — говорит Сан, когда они бредут вниз по мощёной дороге к парковке. — Я не верующий, — Минги фырчит и пинает попавший ему под ноги камень. — Но бабушка просила ставить для неё свечку каждый раз, когда буду проходить мимо храма. — Он молчит, упрятав глубоко в карманы руки. — Как вообще можно верить во всю эту чушь, когда так много детей лишились родителей, а родители — детей?.. В этом мире Бога нет, как нет и справедливости. — Манги, это грубо, — Уён толкает его в плечо, а потом обращается к Сану, — не слушай его. Нормально верить во всё, что наполняет твою жизнь смыслом. — Я не верю в Бога, — огорошивает Сан всех. — Только в доброту и в любовь. — Но Бог есть любовь, — цитирует Хонджун по памяти, — и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем. Так что, в целом, ты настоящий христианин. — Это что-то из Библии? — Уён округляет глаза. — Джуни-хён, ты разве ходишь в церковь? — Это Первое послание Иоанна, — тянет Ёсан, глядя себе под ноги. — Что вы так на меня смотрите? Я пару лет учился в средней школе для мальчиков при католической церкви. — Он вскидывает взгляд на Хонджуна. — А ты откуда знаешь? — Мой сосед — младший клирик, он читает в церкви священные тексты на службах. Мы с ним иногда обсуждаем под пиво всякое духовное дерьмо. По правде, мне кажется, он тоже больше верит в доброту и любовь, чем в саму концепцию существования подглядывающего за нами сверху Создателя. — А сам-то ты во что веришь? — спрашивает его Сонхва. Весь день он смотрит на него с едва прикрытой вежливостью тревогой: так заботливый родитель обычно следит за своим давно выросшим ребёнком. — Не знаю. В человеческую глупость? — отвечает Хонджун после короткой паузы, и все смеются. *** — Если бы это было возможно, хотел бы ты вернуться назад, чтобы что-то исправить? — спрашивает Уён. — Какое-то одно событие, после которого вся твоя жизнь пошла наперекосяк? — А ты? — решает выиграть себе немного времени Хонджун. — Ты хотел бы? Они лежат на пляже только вдвоём. Над ними раскинулось ночное безоблачное небо, и звёзды такие яркие, каких не бывает в городе. На спор они перечисляют найденные планеты и созвездия, а потом скрупулезно проверяют по приложению в телефоне каждую светящуюся точку, чтобы не спутать её со спутником. С приглушенным шепотом на берег накатывает море: оно будто боится помешать им и старается быть как можно тише. — Нет, — без долгих раздумий отвечает Уён. — Ведь если что-то поменять в прошлом, то это изменит настоящее. А сейчас я там, где хотел быть. Выходит, всё плохое, что произошло, привело меня в эту точку. Хонджун переворачивается на бок, чтобы посмотреть на него. Они валяются без покрывал, и песок липнет к одежде и коже, забивается в растрёпанные на ветру волосы, но это всё не важно. Хонджун возвращается мыслями в дни, которые он хотел бы стереть из своей жизни: домашние скандалы, крушение парома, отъезд родителей в Америку и его побег в последнюю минуту, поступление в университет и отчисление, его драка в баре, первая встреча с Уёном… Слишком много всего, что хотелось бы переиграть, но больше всего Хонджуну интересно, что было бы, найдись они с Уёном раньше. Чтобы бы с ним было, встреться они год или два назад? Или сразу, как только они начали видеть одни и те же сны? Был бы он счастливее? Чувствовал бы себя дома? Целым, завершённым. Или груз прошлого всё равно раздавил бы его? — Произошло столько дерьма, что мне, наверное, лучше было бы вообще не рождаться, — говорит Хонджун, неуверенно улыбнувшись. — Но если бы это было необходимо, я бы вернулся, только если бы точно знал: ты меня найдёшь. — Я везде тебя найду, — отзывается Уён и тоже переворачивается на бок. Его взгляд серьёзный и сосредоточенный. — Обещаю. Умиротворяющую тишину нарушает звук, похожий на упавшую и разлетевшуюся на сотни осколков гору посуды, а потом и взрыв ссоры. Среди гневных воплей легко вычленить возмущение Сонхва и испуганный лепет Ёсана. Хонджун смеётся над изысканным оборотом, обвиняющим виновника трагедии в криворукости, а Уён сквозь хихиканье выговаривает едва слышно «Бедняга». Они остаются на пляже ещё немного, смотрят на звёзды и следят за выползшими из своих песчаных норок крабами, слушают волны и пульс друг друга. Хонджун чувствует неловкость из-за того, что Уён сказал ему, но ещё что-то вроде жажды сделать какую-нибудь невообразимую глупость. — Искупаешься со мной? — просит он быстрее, чем успевает всё обдумать, и не с первой попытки поднимается на ноги. — Прямо сейчас. — Сейчас?.. — растерянно переспрашивает Уён, глядя на него снизу вверх. — Вода всё ещё грязная после шторма. — В темноте всё равно не видно. — Хонджун стаскивает кеды и протягивает Уёну руку. — Так ты со мной? Хонджун первым заходит в воду — такой храбрый и непоколебимый. Море холодное, гораздо холоднее, чем он ожидал, и кожу сразу покрывают мурашки. Он погружается по колено, дно зыбкое, ступни вязнут в песке и цепляются за вынесенные на мелководье водоросли; сердце набирает ход, долбит о грудь изнутри, словно хочет вырваться наружу. Хонджун сжимает челюсти и упрямо шагает дальше, редкие волны пытаются выбить его на берег, но он движется вопреки. Позади раздаётся плеск, Уён шипит из-за холода, вода волнуется и достаёт Хонджуну до самого подбородка. — Аккуратно, не нахлебайся, — шепчет Уён, когда добирается до него, — ты хоть знаешь, сколько здесь бактерий? — Бактерий? Тебя что, Сонхва покусал? — смеётся нервно Хонджун и лупит по воде так, чтобы во все стороны разлетелись брызги. — Доплывём до острова? Уён сначала смотрит на торчащий кусок скалы метрах в ста от них, а потом с недоверием — на Хонджуна. Шутит или нет? — Ты просто псих, — выносит он свой вердикт, широко улыбнувшись. — Я не собираюсь тебя откачивать, если ты здесь утонешь. — Я занимался плаванием в школе, — Хонджун ложится на спину звёздочкой и прикрывает глаза. Морская вода держит его, но он дрожит от страха. Или от предвкушения? Эти эмоции такие разные, но он всё равно не понимает, что именно испытывает. — Однажды это помогло мне выжить. Наверное. — Тогда не стоит растрачивать выигранное время впустую, — говорит Уён, подплывая ближе. Он подхватывает Хонджуна под спину, как держат обычно тренеры пугливых детей на первых занятиях в бассейне, давая понять, что они в безопасности. Под присмотром. — Просто расслабься. — Я раньше часто думал, что лучше бы я тогда утонул. — Едва слышно произносит Хонджун. — Всё было бы гораздо проще. — Как эгоистично, — хмыкает Уён. Он перемещает одну ладонь Хонджуну под затылок, чтобы тот случайно (или нарочно) не нырнул. — Обрекать других страдать вместо себя. Сан никому не передал, что услышал в лесу, сохранил чужой секрет так же, как хранит свои, но сейчас Хонджун хочет, чтобы Уён знал всю историю с самого начала и до финала, но в обход него самого. Хочет, чтобы кто-то другой рассказал ему. Сухие факты. Просто правду. — Может быть. — Но ты так больше не думаешь? — Теперь я всё больше думаю, что, утони я тогда, мы бы никогда не встретились, — Хонджун тихо улыбается. — И не отправились вместе через всю страну к морю. — Вау, — тянет Уён спустя долгую минуту. — Кто ты такой, и куда дел Кима Хонджуна? Хонджун плещет на него водой, и тот визжит. Звёздное небо кружится по часовой стрелке, потому что Уён вдруг решает развернуться к берегу и тащит дрейфующего Хонджуна за собой. Он слышит, как у него зуб на зуб не попадает, и спрашивает: — Совсем замёрз? — Есть немного. Я думал, после шторма вода должна быть теплее. А тебе разве не холодно? У Хонджуна горят грудь и шея, щёки, и сердце стучит так бешено, что кровь, должно быть, несётся по венам со скоростью света. Ему жарко, и холодная вода приносит ему облегчение. Хоть немного замедляет его мысли, хаотично бьющиеся о стенки черепа, как мячики на теннисном корте. Он не только влюблён в Уёна, с кристальной ясностью наконец понимает Хонджун, он благодарен ему, что спас его от самого себя, позволил ему расправить крылья в тот самый момент, когда он уже ощущал себя выброшенным на берег и бессильным. Благодарен, что он бесстрашно боролся за него, когда душа его съежилась и поросла колючими иглами, на которые остальные всегда боялись напороться. — Эй, Ёна, — зовёт он его и позволяет телу опуститься в воду. Ступни достигают дна, и Хонджун вдвойне чувствует себя заземлившимся. Во всех смыслах вставшим на ноги. — Спасибо. Уён оборачивается к нему с растерянным видом и просто пожимает плечами. — Да не за что. Идём обратно, ладно? У тебя губы уже синие. — Ещё немного, — с каким-то отчаянием просит Хонджун и цепляется за край Уёновой мокрой майки. — Подожди. Он делает шаг вперёд. Первый поцелуй — это робкая проверка на прочность. Он заканчивается почти так же быстро, как и начался, оставляя их в крошечном промежутке, тонком, как линия, где море встречается с небом на горизонте. Хонджун видит родинки Уёна, его ассиметричные глаза, каждую ресницу и каплю воды на загорелой до черна коже. Он вдыхает как перед прыжком в воду и целует его ещё раз. Пробует на вкус, путается пальцами в его мокрых волосах, вкладывает в простое действие все сложные чувства, которые разрывают ему грудь. — Ты на вкус как пепельница, — хрипло говорит ему Уён сразу, как только он отстраняется. — Я же не сплю, да? — Могу ущипнуть тебя, — предлагает Хонджун и убирает ему прядь за ухо. — Хочешь? Тот, глядя на него как на исполнившуюся мечту, мотает головой и шало улыбается. — Нет. Вдруг я тогда проснусь?.. Они вылезают из воды, только когда у Хонджуна от холода сводит ногу. После всплеска адреналина тело обмякает, становится неуклюжим и каким-то слишком тяжёлым, и Уён тащит его на берег практически на себе. Когда возвращаются в дом, они мокрые насквозь и с ног до головы в песке и каких-то ветках, потому что валялись на пляже в надежде хоть немного просохнуть и согреться. И целовались как безумные, пока никто не видит. — Вы что, подрались? — с ужасом спрашивает их Сонхва, как только они вваливаются на кухню, поддерживая друг друга, как какие-то пьянчуги. — Или где-то успели напиться? Вы почему мокрые? — Блин, чувак, ты псих, — говорит Минги, пялясь на безумно улыбающегося Уёна. — Ты что натворил? — Он первый начал, — хихикает Уён в своей привычной манере и толкает едва стоящего прямо Хонджуна бедром. — Я вообще не хотел купаться!.. — Вы оба ненормальные, — констатирует Сонхва, закатывая глаза. — Быстро в душ. Я разведу вам сорбент. Не хватало ещё, чтобы вы подцепили какую-нибудь дрянь. — Он с подозрением прищуривается. — Вы точно не подрались? — Они помирились, — кричит Ёсан сверху. — Несколько раз. Я видел. — Я тоже! — поддакивает ему Чонхо, а потом они вдвоём смеются, как гиены из старого мультика про львов. Хонджун чувствует, что краснеет. Шея, щёки, кончики ушей — всё печёт. — Эй! — орёт Уён в потолок, — подглядывать — не хорошо! Вам что — пять лет?! — Не особо-то вы и прятались! Сонхва зависает. Его взгляд, точно рентген, просвечивает их двоих ещё раз, подмечая теперь и чуть припухшие губы, и слишком уж растрёпанные волосы и руки, которыми они держатся друг за друга так, как никогда не делали до этого. У Сонхва внутри зарождается какая-то мысль, он открывает рот, чтобы что-то сказать, и тут же его захлопывает. Он фырчит с непонятной интонацией и на короткую секунду на его лице расцветает улыбка, быстро задавленная беспокойством. — Вы, — он тычет в них с Уёном пальцем, но глядит куда-то в сторону, будто один их вид его раздражает, — в душ. Сейчас же. *** — И что мы будем делать дальше? Сан сидит на краю лодки, спустив свои длинные ноги в воду. Его удочка уже смотана, а ведро для улова наполовину наполнено ракушками и яркими камушками, которые Уён собрал со дна для Кёнмина. На взгляд Хонджуна их слишком много, и тащить такой груз обратно будет тяжело, но Уён, возомнив себя кем-то вроде хэнё, продолжает нырять и стряхивать в лодку всё подряд, что загребли его огромные лапы. — Не знаю, — отвечает Хонджун, пялясь туда, где с минуту назад Уён в очередной раз ушёл под воду. Всеобъемлющей паники больше нет, но ему всё же не по себе. — Разъедемся по домам и будем жить, как жили? Работать, учиться, иногда созваниваться. — Я бы хотел тебе звонить время от времени, — говорит Сан с детскими нотками в голосе. — Ты правда будешь не против? — Да без проблем. В любое время, — бросает он ему рассеяно. Глаза слезятся из-за солнца, но он не может позволить себе моргнуть. — Проклятье, почему так долго?.. — У него объём лёгких как у кита. — Мне нужен такой же объём терпения, — цедит Хонджун сквозь зубы и стучит пальцами по горячему боку лодки. — А ещё неплохо было бы научиться делать искусственное дыхание. — Пару дней назад у тебя хорошо получалось, — бубнит Сан, шумно перебирая камушки в эмалированном ведре. Он замирает, осознав, наверное, что и кому сказал, и сразу выпаливает: — Извини! Я не подглядывал! Это всё Ёсан… Ситуацию спасает Уён, вынырнувший наконец метрах в трёх левее места, где его видели последний раз. Он стаскивает с лица очки для плавания и налипшие ленточки водорослей, а потом быстро добирается до лодки. — Полные карманы набрал! — искрясь от неподдельной радости хрипло говорит он и, так и не вылезая из воды, закидывает на борт перламутровые веера ракушек и грязную гальку. — Там чуть подальше ещё есть целая колония мидий, представляете? — Уён, достаточно! — рявкает на него Хонджун и кивает на ведро. — Здесь уже килограммов пять. Кёнмину хватит, чтобы выложить этим дерьмом пол в комнате, и ещё останется. — Но… — Поплыли обратно, ладно? — просит Сан тихо, не давая им разругаться. — Солнце в зените. Мы так зажаримся до хрустящей корочки. — Ладно, — легко соглашается Уён и протягивает руку, чтобы ему помогли перебраться через высокий, крепко надутый борт. Он пищит и кряхтит, пока Сан втягивает его в лодку, а после долго отжимает волосы полотенцем. — Вообще-то, я не буду забирать все. Только самые красивые. — Хорошо, — бурчит Хонджун и неуверенно берётся за вёсла. Он обещал Сану, что будет грести на обратном пути, но, по правде, не уверен, что у него получится. Они уплыли далеко от берега из-за Уёна, который нырял и выплывал каждый раз в каком-то другом месте, и путь обратно выглядит утомительно. С трудом развернув лодку, Хонджун берёт курс на берег. Тяжёлые вёсла скрипят в уключинах, и так же надрывно скрипят его плечевые суставы. Ладони быстро начинают гореть — скорее всего под конец «путешествия» на них вздуются волдыри мозолей, а по лицу градом течёт пот. И как только Сан делал это с такой лёгкостью и непринуждённостью?.. Уён переворачивает ведро, высыпая на дно лодки все собранные богатства и вместе с Саном начинает придирчивый отбор. Пока Хонджун пыхтит с вёслами, они разглядывают каждый цветной камень и каждую ракушку и делят их на две неравных кучи, одну из которых Сан время от времени выбрасывает в море. — Красивая такая! — с восторгом говорит Уён, разглядывая одну из прихотливо закрученных ракушек. — Жалко, что я не знаю, как она называется. — А я думал, ты знаешь всё на свете, — поддразнивает его Хонджун, чтобы хоть немного отвлечься от боли из-за лопнувшей у указательного пальца мозоли. — Это раковина рапана, — тянет Сан, прищурившись. — Моллюск такой съедобный. А вон те «веера» называют венерками. — А эти? — Уён подбирает несколько туго скрученных в небольшую башенку раковин. — Церициумы. В них иногда раки отшельники живут. Эти ракушки обычно на мелководье лежат, скорее всего их смыло так далеко в море недавним штормом. — Он обращает внимание на красного и мокрого насквозь от пота Хонджуна. — Хён, если тяжело, давай я тебя подменю. Не обязательно надрываться. Для меня это привычное дело! Из чистого упрямства и нежелания упасть в грязь лицом Хонджун отказывается и мужественно гребёт до самого берега. Уже в конце Сан выпрыгивает в воду и выталкивает лодку на гальку, а потом приматывает её небольшим канатом к торчащему столбику. Уён сразу уносится хвалиться своим «уловом». Лёгкий и неудержимый, он будто летит над землёй, и еле передвигающий конечности Хонджун завидует его живучести после стольких погружений: он сам вряд ли бы был настолько бодрым и активным. — Через пару дней нам придётся съехать, — говорит Сан, догнав Хонджуна на полпути. — Тётушка больше не может сдавать нам дом: со следующей недели сюда начнут массово приезжать отдыхающие. Виллы забронированы до самых холодов. — Значит, наши каникулы подходят к концу, — тянет Хонджун и достаёт помятую и чуть влажную пачку сигарет из заднего кармана шорт. — Пора возвращаться к реальности. Сан грустно мычит что-то под нос, а Хонджун закуривает. Горький дым окутывает их обоих, но его быстро сносит нагнавший их ветер. На пляже у дома никого, но оно и понятно: солнце вошло в полную силу. Раскалившийся песок обжигает ступни даже через подошву, и последние метры до террасы Хонджун с Саном преодолевают бегом. Сквозь распахнутые настежь окна доносится возбуждённый голос Уёна, повествующий всем об обнаруженной им колонии мидий и тонне разнообразных ракушек, которые он увидел, пока плавал под водой. — А Капитан грёб потом до самого берега!.. — И растёр ладони до кровавых мозолей, — говорит Хонджун, прикрывая дверь, когда они с Саном заходят наконец внутрь. — Есть у нас чем намазать? Начинается обычная суета: Сонхва причитает, Ёсан корчит мину отвращения, Минги доводит Уёна до белого каления туманными намёками и понятными только им двоим шутками, Чонхо вытряхивает прямо на пол их хорошо укомплектованную аптечку, ища баночку перекиси и заживляющую мазь. — Эй, послушайте, пожалуйста! — Сан пытается перекричать общий гомон. Он выглядит гораздо более расстроенным, чем ещё пять минут назад, и Хонджун догадывается, что он собирается всем объявить. — Утром звонила моя тётя, она предупредила, что на следующей неделе ждёт новых гостей. — Он немного молчит, стыдливо опустив взгляд на свои голые ступни. — Мне очень жаль, но нам придётся съехать. — Сани, почему ты выглядишь так, будто это твоя вина? — с недоумением спрашивает Уён. — Сразу было понятно, что мы не сможем остаться тут навсегда. — Просто мне хотелось бы побыть с вами подольше… — Но ведь нам не обязательно расставаться! Наш с Минги отпуск почти закончился, но у Сонхва-хёна, Ёсани и Чонхо всё ещё каникулы, разве нет? А Джуни-хён вообще теперь безработный… — Ну спасибо, что напомнил, — шипит Хонджун, промывая свои мозоли от грязи над кухонной раковиной. — Мне стало гораздо легче. — Я это к тому, что мы можем тусить вместе ещё хоть месяц! В Сеуле, например, или в Кояне. Ынгён-сси будет не против, если кто-то из вас останется у нас на несколько ночей — дом достаточно большой. А если погода будет хорошая, то можно рвануть и в городской кемпинг! Мы ведь так и не научили Ёсана ставить палатку. — Чувак, сбавь обороты, — пытается убавить Уёнов фонтан красноречия Минги. — У Сана работа в море, а у Сонхва-хёна скоро сборы в пожарной части. И это не считая того, что Чонхо должен готовиться к поступлению в университет, а не болтаться без дела. Мы уже не дети. — А мне бы хотелось, — вдруг говорит Ёсан тихо. — Сеул, Коян, кемпинг… И мы все вместе. — Он вскидывает свой растерянный взгляд на Хонджуна. — Я не могу вернуться обратно теперь, когда узнал, что значит — жить по-настоящему. — Даже если это значит мыться в летнем душе холодной водой? — со смехом в голосе спрашивает его Чонхо. — Даже если это значит ночевать прямо в машине посреди ничего, — кивает Ёсан серьёзно. — Если бы в этом мире был Кромер, я бы не задумываясь воспользовался им, чтобы прожить наше путешествие ещё раз. Разве что исключив из него тот обед в китайском кафе. — И переваренный Сонхва-хёном рамён, — подхватывает Уён и взвизгивает, потому что раздосадованному замечанием Сонхва удаётся достать до него полотенцем. — А вдруг он есть? — произносит Сан с непонятным пылом. На его скулах румянец, а глаза блестят. — Вдруг те песочные часы из наших снов существуют и здесь? Сонхва со скепсисом хмыкает и жестами просит Хонджуна показать ему израненные вёслами ладони. — Когда-то давно ты, Сани, обозвал меня из-за подобного предположения психом, — Сонхва хмурится, разглядывая лоскуты оборванной кожи. — Это нужно заклеить. И соблюдать покой хотя бы несколько дней. — Вы из-за этого разругались? — в лоб спрашивает их Минги. — В тот раз. — Вроде того. — Подтверждает Сонхва и небрежно клеит пластырь. — Он обозвал меня одержимым психом, оторванным от реальности… Это было немного унизительно, учитывая, что у него самого всё детство был воображаемый друг, который частенько принимал решения вместо него. Сан краснеет ещё больше, губы его дрожат, и в уголках глаз появляются крупные слёзы, которых он явно стыдится. Хонджуну становится его искренне жаль. — Так что там с Кромером? — Если вспомнить историю, которую рассказывал Уён, то там есть эпизод, где Ёсан разбивает песочные часы в сером городе, а потом вы… — Сан запинается, что-то обдумывает и продолжает уже более уверенно. — А потом мы находим вторые такие часы уже в другом измерении. Нашем. Вашем?.. И я подумал… — А вдруг в этом варианте вселенной есть своя копия Кромера? — заканчивает за него Сонхва. — Это я спросил у Сани много лет назад. Минги присвистывает. — Ну тогда сложно осудить Сана за реакцию. Я тоже считал Уёна психом, когда он начал грезить наяву о перемещениях во времени и в пространстве. Это охренеть пугало! — Но ты тоже видел эти сны! — И это пугало ещё больше! Хонджун ойкает, когда Сонхва слишком сильно давит ему на мозоль, а потом рявкает во весь голос больше от боли, чем от реального раздражения из-за разгорающейся глупой ссоры: — Тихо! Если эти сраные часы и существуют, то мы никогда в жизни их не найдём. Им лет пятьсот, если не больше. Они могут быть где угодно! — Они могут быть в музее, — возражает Чонхо своим полным уверенности голосом. — Например, в том же, из которого вы его вынесли в прошлый раз. — Это был Национальный Музей Кореи, — реагирует Уён так быстро, словно только этого и ждал. — Его Сеульский филиал. *** Они купаются в море в последний раз. Все вместе. Вода тёплая и чистая настолько, что, стоя в ней по грудь, можно видеть свои ступни. Хонджун всё ещё боится глубины и плавает недалеко от берега, время от времени тревожно проверяя под собой наличие дна. Недалеко от него Сонхва учит Ёсана плавать, и тот мучительно пыхтит, стараясь найти правильный ритм. (Почему-то никто до этого момента не обращал внимание, что Ёсан едва держится на воде, а тот вроде стеснялся просить о помощи). Чонхо с Минги под чутким руководством Уёна соревнуются в скорости (или в дурости). Сан, раскинув ноги и руки в стороны, лежит на поверхности воды, давая ей качать себя, как качает мать младенца, и Хонджун с некоторой завистью думает, что вот он — Сан — настоящий человек моря. Остаток дня и часть ночи они тратят, чтобы постирать вещи и привести дом в порядок. Сонхва злится больше обычного, пытаясь быть в нескольких местах одновременно, чтобы иметь возможность всё контролировать, и в какой-то момент Уён просто закрывает его в туалете, где тот сыпет угрозами расправы, пока Хонджун, устав от воплей, не выпускает его на волю. — Тебе следует лучше за ним присматривать, — шипит на него Сонхва. От него сильно пахнет чистящими средствами, а на руках — резиновые перчатки: кажется, он не терял времени даром и, хоть и ругался почти без перерывов, всё равно успел отдраить весь туалет. — Не то кто-нибудь придушит его во сне подушкой. — Я разрешаю тебе намазать его ночью пеной для бритья или зубной пастой, — вполголоса говорит ему Хонджун и подмигивает. — Или украсть его вещи, пока он моется в душе. Сонхва корчит мину и закатывает глаза. — Уверен, он разденется перед тобой сам, если ты просто попросишь. Хонджун заливается краской до корней волос и сбегает от проницательного взгляда на второй этаж. Вечером к ним заглядывает хозяйка дома — родная тётка Сана. Она чуть полновата и невысокая, и, чтобы расцеловать племянника в обе щёки, ей приходится привстать на мыски, а Сану — наклониться. Она ещё раз благодарит Ёсана за помощь с ремонтом, треплет по-матерински Сонхва по макушке, а потом, оглядев оба этажа, хвалит их за чистоту и порядок, которые не ожидала от мальчишек. Перед уходом она оставляет для них контейнер с домашним кимчи и целую зарубленную утром курицу, которую Уён уже поздней ночью готовит на гриле. Никто не спит до самого рассвета. Стащив на пол первого этажа матрасы, подушки и одеяла, они располагаются там все вместе — всемером — и болтают обо всём на свете, пока одного за другим их не забирает сон. Летняя ночь тёплая, но они всё равно жмутся друг к другу, словно чувствовать кого-то рядом — первая необходимость, как воздух или вода. Хонджун ощущает жар спины Минги позади себя, а впереди — дыхание Уёна, вцепившегося в него, точно ребёнок в любимую плюшевую игрушку. Его близость дает чувство безопасности и спокойствия, и Хонджун сам двигается к нему ближе, раскрывает для него объятия и, не удержавшись, осторожно целует в прикрытые веки. Уён улыбается чему-то во сне, а Хонджун улыбается ему, пока тоже не засыпается. Они прощаются с пляжем поздним утром: снимают свою постиранную вечером одежду с верёвок, пакуют рюкзаки, по-очереди бреются над крошечной раковиной в туалете и спускаются к морю, чтобы напоследок взглянуть на бесконечную линию горизонта. — Хорошее приключение, да? — спрашивает Уён. Он держит Хонджуна за руку, и тот, кивнув, переплетает их пальцы и сжимает крепче. — Хорошее. Жаль, что оно закончилось так быстро. — Закончилось? — Уён поворачивается к нему и широко улыбается. Ветер с моря треплет его не убранные в хвост волосы. — Но ведь всё только начинается!