Inception

Музыка орала на всё Убежище. Басы долбили по ушам и сбивали сердце с его ритма, биты звали двигаться в такт. Хонджун, влекомый этим зовом, танцевал. Свободно, почти на грани, сгорая от жара. Совсем рядом, следуя музыке, расслабленно двигался Сонхва. Его ставшие шире плечи — гордо расправлены, подбородок — задран вверх, переливающиеся на солнце волосы нежной волной спадали ему на острые скулы. Он был таким красивым сейчас, как, в общем-то, и всегда, только теперь Сонхва сам в это верил, и эта вера читалась в каждом его движении, в каждом взгляде на своё отражение в зеркалах на стене. На диване хохотали Ёсан с Саном и Уён, их смех перекрывал временами музыку, и Хонджун, подглядывая на них, безотчётно улыбался. Они азартно играли в карты — вредная привычка, привезённая с собой с другой стороны. Уёну сегодня карты не шли, и за это он получал звонкие щелбаны, смотря на которые даже у Хонджуна голова начинала болеть. Получить по лбу ручищами Сана — то ещё удовольствие. Никто — даже сам Сан — и не заметил, когда он успел так вырасти: от ребёнка со всегда немного будто обиженно надутыми губами, считай, ничего и не осталось. В заставленном железками углу Юнхо и Чонхо копались со старым байком. Копался больше Юнхо, конечно, но Чонхо принимал самое активное участие в бурной дискуссии. Его поучающий бубнёж можно расслышать было каждый раз, когда старенький музыкальный центр задумчиво замолкал между треками. Выпотрошенный байк принадлежал когда-то старшему брату Юнхо — давно ушедшему полному надежд парню. Хонджун не знал его никогда, но он всегда незримо был рядом. Мотоцикл да гитара, пристроенная у потёртого дивана, — это всё, что теперь от него осталось Юнхо. Даже воспоминания бледнели с годами, как бледнеет узор на ткани на ярком солнце. Минги сидел с ноутбуком на коленях. Комично огромный, он, сгорбившись в три погибели на маленьком детском табурете, щёлкал нервно пальцами по тачпаду. Рядом с ним стояла початая банка пива, купленная в магазинчике неподалёку за какие-то несусветные деньги. Пиво продала ему тётушка за прилавком, не спросив документы, чем немало его удивила. В ушах Минги снова были наушники, которые Хонджун не видел у него уже вечность; он кусал губы и что-то с недюжинным упорством искал в интернете. Возможно, время, утёкшее сквозь пальцы как песок. Солнечный свет, льющийся из окон, окрашивал клубы поднятой с бетонного пола пыли в оранжевый цвет. Из-за этого всё казалось нереальным, ярким сном, что развеется с новым рассветом, но Хонджун был уверен — нет ничего реальнее этого момента. Стояла золотая осень, выжженная за лето трава хрустела под подошвами ярко-красных кед, а коробочки с созревшими семенами полевых цветов лопались с сухим треском, стоило только сжать их в кулаке. Цвели бархатцы. На безоблачном небе висела ещё бледная в солнечном свете почти полная луна. Спрятавшийся от всего мира в зарослях усыпанного ягодами барбариса Хонджун вдохнул пахнущий неотвратимыми переменами воздух и прикрыл глаза. Голова немного кружилась. Из Убежища доносилась смутно знакомая мелодия, она медленно пробралась под кожу и обняла своею нежной дланью сердце. Он сам написал её, там, в прошлой жизни, которая больше никогда не повторится, потому что никогда ему уже не будет снова восемнадцать. Хонджун грустно усмехнулся. Когда-то он мнил себя Питером Пэном, думал, что навсегда останется ребёнком, но, в итоге, оказался обычным пиратом, незаметно для себя повзрослевшим в дальнем плавании. Смех Уёна разнёсся по всему двору заброшенной давным давно фабрики. Хонджун резко обернулся и почти уткнулся неловко носом в нос. Уён снова рассмеялся, запрокинув голову. Его сильно отросшие волосы были небрежно собраны в хвостик на макушке, и пряди у лица только сильнее подчёркивали заострившиеся скулы и чёткую линию челюсти. Закатное уже солнце золотило медового оттенка кожу, делало прищуренные глаза светлее, а родинки на щеке и нижней губе — темнее. Хонджун огладил Уёну скулу и поцеловал в улыбающийся уголок губ, прислонился виском к виску и замер так, считая удары чужого сердца. Он вспомнил вдруг, как Уён, лёжа с ним однажды под сияющими звёздами, приложил ладонь Хонджуна к своей горячей груди. В ту ночь они впервые поцеловались, и сердце Уёна билось, как море о скалы. С того момента прошла вечность, но оно и теперь стучало так же. — Я тебя тоже, — прошептал Хонджун на ухо Уёну в тысячный раз и обнял осторожно, как сокровище. — Как ты меня здесь нашёл? — Я везде тебя найду. Быстро стемнело, потянуло ночной прохладой. Лунный свет оставлял на полу Убежища ровные квадраты холодного света. Завёрнутый в отсыревший плед Хонджун сидел в одном из них и листал свои старые дневники, с конца в начало. Загадочная история Кима Хонджуна, в которой случилось так много всего, но одновременно не произошло ничего. Целая жизнь, которой никогда не было в этой реальности. Здесь он так и остался просто пухлощеким подростком с выгоревшей листовки «Пропал мальчик» на стене полицейского участка. Никем не найденным и навсегда потерянным. Хонджун смог вернуться домой, но у него нет дома. У него так и нет ничего, кроме его команды и потрепанной тетради, полной мечт, из которых он вырос, как из своих школьных ботинок. И теперь он не знал, что ему делать дальше, какое выбрать направление. Он чувствовал себя так, будто находится в бесконечном свободном падении, и ему совсем не за что зацепиться. Стекло старинных повелевающих временем песочных часов — Кромера — ловило тусклый свет почти скрывшейся стыдливо за земной тенью луны, а песок внутри медленно поднимался снизу вверх, отсчитывая секунды, отмеренные сегодняшнему полнолунию. Хонджун коснулся ледяной поверхности колбы, его пальцы дрожали впервые в жизни от страха, а не от нетерпения и восторга. Он зажмурился, загадывая желание, как над тортом с горящими свечами в день рождения, и крикнул отчаянно, перекрывая звон грохочущего в отдалении церковного колокола: — Хочу начать всё с самого начала! Его голос разнесся эхом по зданию и затих. Песок в часах обрушился вниз.